- -
- 100%
- +
Я щёлкаю пальцами. Воздух наполняется музыкой. Тс-с-с!.. Это одно из моих любимых. Расплавленные в звуках свет и радость. Узнаете? Воистину – бессмертное творение!.. Нет, с его создателем знаком я не был и не принимал в нем участия. Напрасно, напрасно меня порой обвиняют в его злосчастной судьбе! Да и кто сказал, что он был – несчастлив?.. Прожил мало? Зато успел столько, сколь иному не успеть и за три века… Умер в нищете? Да полно повторять вздор! Он зарабатывал довольно. Вот, правда, тратить не умел… Интриги недругов и козни при дворе? Он просто предпочел свободу…. Тихо!.. К чему весь этот спор? – прислушайтесь: разве такие звуки могла родить печальная душа?..
Напряженная поза моего гостя выдает его трепет и благоговение. Но он преклоняется предо мною, а не этими божественными звуками.
Мой гость не знает этих нот: он жил раньше, чем тот, кто сочинил их. Моё время течет прихотливо. Что ж, я расскажу ему о нём. Быть может после гость передумает просить меня об услугах?
Его внимание займу я ненадолго. Ведь как уже упоминалось, сочинитель ко мне не обращался. У него был другой покровитель. И есть лишь краткий эпизод, что косвенно связал нас воедино…
*****
«Ты, Моцарт 2, Бог, и сам того не знаешь…»3 Нет, он был – человек. Мне ли не знать, кто ангел, а кто демон? Или тем паче – простой смертный? Этот – был любимцем Неба. Одним из тех, в кого вдохнул Господь не только душу, но подарил искру божью.
Но что же дальше? Хранит ли Бог того, к кому он при рождении был столь благосклонен? Или подобно птице, судьба оперившихся птенцов Его уж не волнует? Хм… я не отвечу вам. Это будет нечестно.
Не стану утомлять прологом. Детали вам известны. Своему гостю я пересказываю вкратце.
В семье он был седьмым. Хорошее число!.. Столь ранний, удивительный талант! Заботливый отец и любящая мать … Долгие переезды из города в город – тряские дилижансы, пыль и грязь дорог, постоялые дворы, любопытная дворня, опасности, подстерегающие путешественников на каждом шагу, болезни… Праздное любопытство дворцов: маленький вундеркинд для них – забавная игрушка; когда он станет старше, ему укажут на дверь… Захолустный Зальцбург и сладкая отрава Вены. Несбывшаяся любовь. Женитьба, против которой так возражал прозорливый отец… Рождение и смерть детей… Предательство жены и ученика, зависть собратьев по цеху… И музыка, музыка, музыка!
Что?.. Да, вы правы: были загадки. Масонская ложа4. История Сальери5. Человек в черном, заказавший реквием за несколько дней до его кончины6. Странные похороны, утерянная могила; наконец, – череп, о принадлежности которого будут спорить столетия7…
Но и об этом я не хочу рассказывать. Пускай отгадки ищут книгочеи и буквожоры, обгладывая чужие кости, утоляя нездоровое любопытство и получая свои тридцать сребреников.
Я продолжу.
*****
Её звали Магдалена. Магдалена Хофдемель8. Подруга Моцарта… На мой взгляд, такое имя совсем не вяжется с немецкой фамилией. Произнесённое чуть иначе, оно напомнило мне другую женщину – дочь перекрестка миров. Кожа той была смугла, волосы – в цвет южной ночи, глаза… И глаза той, другой, – были совсем иными. Но все равно они были чем-то неуловимо схожи. Сердечной болью?
Магдалена пришла ко мне. Вот так же, как мой сегодняшний гость. Только его привели ко мне тщеславие и похоть, ею же двигало сострадание.
Она говорила, я слушал.
Её история была банальна. Для любого времени. Люди не могут придумать ничего нового. Любовь, Власть, Корысть, Зависть, Жажда, Жизнь, Смерть…. Всё. Причудливые узоры из одних и тех же фигур. Как в музыке: семь нот – и бесконечное число сочетаний.
В её взгляде – немая надежда и отчаянная решимость. Она обратилась ко мне по велению сердца, отчаявшись найти иную защиту. Ей – страшно. Я это вижу. Но как истинно любящая, она цепляется за любую возможность спасти любимого.
Она не знает, что я – не тот, кто ей нужен. Ошибаются те, кто наивно полагает, будто я вершу чужие судьбы. Нет, – на самом деле все идет своим чередом. Я лишь придаю событиям ту или иную окраску.
Визит ко мне стоил ей многого, и она не ведает, какую ещё цену придется заплатить.
Я этого тоже не знаю пока. Все сложится само.
– Итак, фрау Хофдемель, чего же вы хотите? – спрашиваю я после продолжительной паузы.
Тонкие пальцы женщины сминают кружевной платочек. Этот жест – единственное, что выдает её напряжение. Интересно, каким она видит меня?.. Вероятно, её воображение гораздо менее косно, чем у тех, что представляют меня эдаким козлоногим монстром с рогами. На долю секунды я смотрю её глазами: вместо светлого зала с множеством дверей – плохо освещённая комната. Камин еле тлеет, у окна – клавесин, кресло… В кресле – темноликий худощавый человек: у него нечеловечески усталый взор… Ну, с обстановкой понятно, – она проецирует жилище своего возлюбленного. Но неужели у меня и в самом деле такой взгляд?
– Измените же что-нибудь… Для него… – тихо говорит она.
– Что именно? – любезно спрашиваю я. На моём лице непроизвольно появляется саркастическая улыбка. – Любовь? Его сердце одарено способностью любить. Уже одно это делает его счастливцем. Деньги? – в этом месте я презрительно морщусь. – Ему достаточно того, что он имеет. Легкомысленный и честолюбивый, он не рачительный своим деньгам хозяин. Он не знает им цены. Если бы душевные порывы его зависели от их количества… Но вам ведь известно, в чём заключен для него смысл жизни, – и вот тут-то Господь наградил его с избытком!.. Так что же могу добавить я?
– Он скоро умрёт, – обреченно говорит она. – Я это чувствую. Едва он вернулся в Вену, как ему стало хуже: головокружение, обмороки, тошнота. Он жалуется, что сил становится все меньше… Проклятый Зюсмайр! – с неожиданной злобой произносит она. – Верный ученик! Притворяется его другом, а сам высасывает из него соки! Будто бы мало ему Констанции9!
– Не повторяйте чужих сплетен.10
– Я не осуждаю её!– слабо отмахивается просительница. – Да, когда-то Констанция любила его. Они во многом были похожи, – лёгкие, весёлые… Теперь же он просто неудачник. Что ей до его музыки?
– Хотите продлить его дни? – перебиваю я.
Она пытливо заглядывает мне в глаза.
Я усмехаюсь:
– А если это будут лишние года мучений? Ради чего?
– Но его гений…
– Возможно, он уже всё сказал, – ядовито замечаю я. – Вашу хорошенькую головку не посещала мысль о том, что Господь милосерднее, чем люди привыкли думать?
Она в волнении поднимается с места. В её взгляде загорается недоверие, смешанное с удивлением.
Я делаю рукой неопределенный жест:
– Менее всего хотел бы прослыть обманщиком.
«У Бога – людей много: умирает не старый, но поспелый!» – мог бы напомнить я. Но спорить с людьми – неблагодарное занятие.
*****
Магдалена ушла, не оглядываясь.
Она заплатит изувеченным лицом11. Не я тому виной: ревнивая Констанция шепнёт словечко ее мужу. Я не назначал цены.
Они сами – как и все остальные! – избрали свой удел.
Но я устроил Моцарту красивую легенду. Последние дни мастера я наполнил работой, составлявшей суть его бытия, – и поверьте: сочинительство изрядно скрасило его муки. Свои угасающие силы он потратил на созидание. А люди – эти существа, чья память устроена так скверно, – запомнили не вспухший от болезни труп, но таинственную историю про Человека в чёрном.
*****
Вот и всё. Мои легенды всегда с плохим концом. Для того, кто просит.
Что далеко ходить? Вот, например, Сальери. Мало того, что прослыл отравителем, – замечу, совершенно незаслуженно! – так и дни свои окончил с помутившимся рассудком. А ведь всего-то и греха, что позавидовал … Я рассказал гостю и о нём, но мой сегодняшний проситель опять не уловил намёка, и начал торг.
Что ж, каждый сам вершит свою судьбу.
*****
… Над морем – вечер и буйство заката. Уходит ещё один день из бесчисленной череды. В тёмной гуще вод тает багровое солнце, окрашивая небеса немыслимой палитрой красок. В такие часы я порой ощущаю неясную тоску – уход светила тревожит меня и печалит. Не от того ли я так люблю утро?
На веранде накрыто к чаю, расставлены на мраморной доске фигурки. Кстати, историю происхождения благородного напитка тоже придумал я. Да, именно ту, про вырванные веки12 По-моему, получилось занятно. Мой собеседник того же мнения:
– Ты всегда оригинален, Люцифер, – говорит он, и свечение над его головою пульсирует в такт бледным звездам. – Чем развлечёшь меня в следующий раз?
– Так, безделица… Замыслил веселую историйку для одного повесы. Для Дон Жуана14. Он приходил ко мне сегодня. Прославлю его как величайшего дамского угодника. Надоели трагедии.
– И в чем изюминка?
– Он бессилен – и не получит чувственного наслаждения. Только мнимую славу. Впрочем, я был добр к нему и даже предлагал уйти. Но он счёл, что душа – такой пустяк! А я устал напоминать, что раз её можно продать, значит, она чего-то стоит.
*****
Темнеет. Мы наблюдаем за игрой гаснущего неба. Молчим: Он знает мои мысли, мне же никогда не понять Его до конца.
Край солнца ещё горит – там, где сливаются две стихии. Я внезапно осознаю причину своей тоски: оно – смертно, а я – вечен. Кому из нас лучше?
Когда-то я сочинил Восстание ангелов и попытался занять пустующий трон. Ответом мне был этот остров, куда я сослан теперь. Иллюзия, придуманная мной.
Да-да! Мой остров, море вокруг, небо, солнце, – всё это игра моего воображения. Иначе я увижу Пустоту и она поглотит меня. Но Отец мой милосерден и оставил мне эту лазейку. На что он надеется?
Но завтра у меня будет утро. И ещё одно, и ещё… И когда-нибудь я снова придумаю Легенду для себя.
Лицедей
Длинные ряды кресел уходят в тёмную глубину пустого зрительного зала. Неяркое пятно света выделяет несколько мест в середине пятого ряда. В этом освещённом круге – человек. Искусственный свет придает ему нереальность и безжалостно утрирует отдельные черты: заставляет матово блестеть абсолютно лысый череп, наполняет чернотой полукружия глазниц, подчеркивает массивную челюсть, покрытую коростой желтоватой щетины, поперёк костистого лица разрезом скальпеля рисует жёсткую полосу губ, сжимающих коротенькую трубку, – сизый дымок тянется вверх и тает в высоте.
На сцене кучка актёров: передвигаются, жестикулируют, проговаривают вслух заученные фразы из чужой жизни, и молятся про себя тому, кто сидит сейчас в зале. Ибо он для них – Бог, Творец и Вершитель судеб.
Спустя четверть часа зритель несколькими резкими хлопками прерывает действо. Люди на сцене замирают.
– Все свободны. До завтрашнего вечера… – говорит он. Его низкий бархатный голос совсем не вяжется с внешностью.
Зал и сцену тотчас заливает яркий свет. Общая напряжённость исчезает вместе с темнотой. Выдох облегчения: исполнение приговора откладывается. У нас ещё сутки.
*****
Вагон «подземки» уносит меня на другой конец города. Там, в небольшой квартире одного из жилых небоскрёбов, иголками утыкавших приморский район, ждёт меня моё чудо. Оно невысокого роста, пухленькое и кудрявое. У него глаза цвета неспелой сливы, нежные губы и очень ласковые руки.
Имя ему – Лина.
В окружающем пространстве – сухом и тщательно обезличенном – наши отношения напоминают зелёный росток, проломивший асфальт.
Мы встречаемся почти два месяца, что чудесно уже само по себе. В мире, где одиночке выжить легче и проще, а эмоции вызываются искусственными раздражителями, слово «любовь» загадочно более чем исхоженные вдоль и поперёк глубины Космоса. Для моих современников это архаичное понятие в лучшем случае означает просто соитие. Ничего иного. Партнёры при этом почти всегда остаются под псевдонимами и часто прячутся за личиной кибер маски. Абсолютное же большинство не утруждает себя даже этим – зачем, когда есть вирт?..
Мы тоже нашли друг друга в Сети. Как ещё можно познакомиться? Первая реальная встреча ошеломила неведомыми ощущениями: мягкое податливое тело, учащённое дыхание, капельки пота, жар и влага сокровенного, сладкие судороги… А ещё- нежная ласка тонких пальцев по коже, тепло волос, тихий шёпот на ушко, порхающие прикосновения губ, и поцелуи – томительно длинные, когда хочется выпить чужую плоть до последней капли…
Мне нравится слушать в ночной тишине её дыхание, ощущать ниточку пульса на шее… Она вдруг стала необходима мне. Кажется, что если она исчезнет из моей жизни – останется безвоздушная пустота. Смогу ли я тогда дышать?
*****
– Как дела?.. – Лина задает этот вопрос, когда обессиленные ласками мы раскидываемся на смятых простынях. – Римкус продлил твой контракт? – положив голову мне на плечо, она ерошит пальчиками мои волосы.
Йоахим Римкус, а именно так зовут обладателя лысого черепа, – мой нынешний работодатель. Режиссёр, продюсер и владелец единственного на Побережье реалити-театра: настоящая сцена, актёры-люди, и никаких виртуальных заморочек! Реализм Римкуса-режиссёра доходит до крайностей: ничего, кроме правды. В его шоу всегда всё по-настоящему. По слухам, Римкус платит добровольцам-смертникам, дублирующим артистов, огромные деньги. Но и билеты на подобные представления дороги: место в партере стоит больше, чем вся труппа зарабатывает за год. Пресыщенная публика, объевшаяся компьютерной графики, валом валит на спектакли.
– Ничего нового под луной, – заметил как-то один из моих знакомых. – Вспомни, как римляне развлекались боями гладиаторов… А публичные казни? – вот уж где был аншлаг!
Я нежно обнимаю девушку за плечи:
– Нет, котёнок… Своё слово Римкус скажет завтра, после вечерней премьеры.
*****
Три ведьмы колдуют над котлом. Деревянный пол сцены ещё не просох после спешной уборки в антракте: Макдуфф с жёнушкой только что прикончили короля Дункана и его слуг.
…Double, double, toil and trouble;
Fire burn and cauldron bubble… 15
Кутаясь в бархат занавесей, я украдкой наблюдаю их лицедейство:
– С чешуёй драконья лапа, губы турка, нос арапа… – вопят ведьмы, убыстряя пляски вокруг кипящего котла. – Пальчик детки удушенной, под плетнём на свет рождённой, – в этом месте я невольно вздрагиваю, – Тигра потрох размельчённый, – вот в котёл заправка наша, чтобы гуще вышла каша… Жарко, жарко!.. Пламя ярко!.. Хороша в котле заварка!..16
Хриплые визги актрис рвут густую темноту подмостков, но она упрямо наползает отовсюду, пытаясь побороть пламя костра. Из этой борьбы и поднимающегося к балкам водяного пара рождаются странные призрачные тени: сначала робко, потом всё смелее кружат они над старухами, кривляясь и меняя очертания.
Откуда-то вдруг сильно дует ветер. Не слабый сквозняк,рождённый приоткрытой дверью, а настоящий ночной ветер, пропитанный запахами леса: в нём пряные нотки земляного перегноя, напоенной росою травы, болотная прель, – и едва уловимый привкус тревоги.
Я не впервые наблюдаю такое диковинное возмущение воздуха, – происходит это нечасто – и всякий раз тому предшествует буйство сумрачных теней на сцене: словно там, на подмостках, ими образуется невидимый водоворот, некая воздушная воронка. Из зала этот эффект не виден. Из моего укрытия эту странность непосвящённому тоже заметить трудно. С полгода назад моё внимание к этому феномену привлёк Марк, наш осветитель.
Этот неряшливого вида человечек отличается довольно вздорным нравом. В театре его не жалуют. Но я как-то мимоходом спас его от гнева Римкуса за некую провинность, чреватую увольнением. За бокалом дешёвого вина – Марк счел себя обязанным угостить «спасителя», – я узнаю кучу пикантных подробностей о большинстве своих коллег: парнишка, оказывается, обожает подглядывать и подслушивать. Минут через десять мне становится скучно. Тогда-то он и рассказывает мне о «тенях» на сцене:
– Это началось, когда технари из «Экзосаунд» установили своё оборудование…
Несколько объёмных аппаратов с лейблами этой фирмы стоят в зале с недавних пор – ничем не примечательные металлопластиковые «кубики»: Римкус экспериментирует со звуком. Надо отдать ему должное – он не скупится: разработки «Экзосаунда» весьма недешевы.
– Я собираюсь заняться этим явлением всерьёз, – заговорщически говорит Марк. – А что? Вдруг это вредно для здоровья?.. Представляешь, как обрадуются ищейки из Комитета экологии! – в его блеклых глазках проблёскивает алчный огонёк.
Комитет – очень серьезная организация, и я не верю Марку: вряд ли Римкус позволил бы себе непроверенные игрушки.
Но выдумщик остаётся при своём мнении:
– Жаль только, – сокрушается он, – что такое бывает очень редко! Трудно ущучить… Я пробовал снять на плёнку – ничего не вышло. Кстати, именно после таких «сквозняков» пропадают тела дублеров!.. Не думаю, что это простое совпадение!
После этих слов я окончательно теряю интерес к его болтовне: затёртая до сального блеска байка о том, что иногда останки добровольных смертников якобы бесследно исчезают прямо во время спектакля – чушь, конечно…
Больше мы с Марком не общались. Спустя какое-то время после этой беседы он умудрился сломать шею, спускаясь по лесенке из своей рабочей каморки. Ну, а я с тех пор продолжаю изредка наслаждаться загадочными «танцами» теней.
Как назло, сегодня меня отвлекают.
– Кто бы подумал, что в чахлом старике столько крови! – речитативом поёт над ухом высокий голос. – Говорят, Римкус использует каторжников в качестве дублеров…
Я неохотно поворачиваюсь. Рядом со мной – низенький, безобразно полный человечек. Он с головы до пят укутан в цветастую, тяжёлого шёлка, хламиду, что придаёт его облику сходство с римским патрицием. Впечатление усиливают мясистый подбородок и крупный прямой нос, а маленькие глазки в «мешочек» и капризные вялые губы придают его лицу выражение порочности.
Это – Маро Сигуль, лучший оперный тенор Европы.
Он – обладатель настоящего, живого звука. Его голос – не какая-нибудь там «компонуха», сделанная электронным синтезом. К нему никогда не притрагивался скальпель хирурга. Поэтому, при нынешней моде на всё натуральное, Сигуль – ходячая драгоценность. При виде него простым смертным надлежит падать ниц или с фанатичным блеском в глазах умолять об автографе.
Я не делаю ни того, ни другого. Неделю назад антрепренер Сигуля намекнул, что оперное диво возжелало получить мою стерео голограмму. «Для интимного потребления» – как он выразился. Не люблю, когда меня употребляют, пусть даже и виртуально. Пришлось отказать.
В глазах Маро, устремлённых на меня, – немой вопрос, взгляд его плотояден. Я молча ухожу.
*****
Маленькой компанией мы коротаем вечер в уютной кофейне. Отмечаем успех премьеры.
– Можно было бы поживиться. И неплохо! – замечает вскользь Смешной Боб, узнав про эпизод с Маро.
Боб – мой самый хороший друг. Сейчас его место в моём сердце потеснила Лина, но Боб не в обиде. Он всё понимает. К тому же, именно он подбил меня на первое РЕАЛЬНОЕ свидание с ней.
Боб сидит на социалке. Государственного пособия едва хватает на "соту" с минимумом удобств в квартале, где в подземных многоэтажках обитают такие же неудачники, да ещё на синтетическую пищу и лёгкие наркотики. С голоду не сдохнешь, но забудешь о настоящей воде, солнце, чистом воздухе и натуральной пище. Из развлечений – дешёвые бары здесь же в подземелье, пиво, игровые автоматы, виртуальный секс, – на большее не хватит.
И всё – под пристальным оком полиции. Растительная жизнь вкупе с разрешённой наркотой – зыбкая гарантия лояльности. Шаг в сторону – и ты лишаешься государственной подачки. Но большинство это устраивает.
Мой друг не из таких. В душе он – бунтарь. Но, инвалид от рождения, Смешной Боб заключён в темницу уродливого безногого тела. Именно поэтому он получил своё прозвище: слово «уродливый» – неэтично. Особенно, когда вокруг так много искалеченных природой. Его IQ вполне позволяет претендовать на хорошую работу, но Бобу противна мысль о прохождении квалификационной комиссии.
– Хватит с меня еженедельных анализов! – фыркает он.
Я не понимаю, почему его так оскорбляет необходимость проходить обследование: это делают все в обязательном порядке. Таковы требования общей безопасности. Но Боб видит в этой процедуре ущемление свободы.
– Чем лучше жизнь «наверху»? – говорит он, когда друзья по обыкновению начинают пенять ему за леность. – Ткни пальцем в любого из тех сотен тысяч, что день-деньской проводят в офисе, разменивая жизнь на бумажки или мерцающие пиксели мониторов. Что они получают взамен? Кибер-секс, адреналин в капсулах, точно отмеренную дозу мнимых опасностей по строгому сценарию какого-нибудь агентства приключений, тренажёры и симуляторы для отвыкших от движения мышц… Комиксы вместо книг, рекламные слоганы вместо мыслей… Они так же мертвы, как и я. Иллюзия духа. Иллюзия жизни… Не-е-ет! Я хочу сразу и много! Так, чтобы послать всех к чёрту!
Я не спорю с ним. Боб – забавный. Он пишет стихи, сочиняет музыку, придумывает праздники и развлечения. Он видит то, чего не замечают другие. Подозреваю, что Боб счастливее, чем все мы вместе взятые. Иначе, зачем бы нам, таким успешным, искать его дружбы?
– Надо поговорить, – заявляет он вдруг, прерывая свой монолог, и выразительно смотрит на меня.
Я оплачиваю счёт, вызываю такси, и не задаю вопросов.
Прощаемся с остальными, и маленький планер вывозит нас за город, на пляж. В это время года здесь красиво и безлюдно.
– Слышал, Римкус дал тебе пинка? – Боб начинает издалека.
Плохие вести быстро расходятся. Вечерняя премьера закончилась три часа назад. Мне рукоплескал полный зал. Но Римкус не продлил мой контракт. Сигуль, приглашённая звезда, заявил, что не примет предложения Римкуса о будущем совместном проекте, а значит, его спонсоры не вложат ни гроша в новую постановку, пока Маро собственноручно не утвердит список труппы. Знаменитостям положено капризничать.
Моего имени в списке Сигуля не оказалось.
Легко ли найти работу актёру? Невозможно. Живой лицедей ныне – редкость. Анахронизм. Подобно тому, например, как стали когда-то редкостью, а потом и вымерли трубочисты. Профессию артиста уничтожили компьютерная графика, стерео видение и прочие технические хитрости. Голограмма тоже стоит денег, но не просит есть, не требует зарплаты, и может то, чего не сделает живой человек.
Боб между тем излагает свой план. Он прост.
Понятие «наличных» давно устарело. Деньги стали виртуальными, как и многое другое. Новые условия создали кучу хитроумных способов ограбить ближнего. Боб придумал ещё один.
Двое его сообщников похитят Римкуса – эти детали Боб пропускает – и с помощью психотехники заставят его перечислить энную сумму на чужое имя. Потом режиссёра вернут на исходную позицию, стерев из его памяти всё случившееся. Кому-то придётся некоторое время побыть на его месте, чтобы никто ничего не заметил. Этим «кто-то» буду я.
– Ты прекрасно знаешь его повадки, – говорит Боб. – И ты ведь мастер перевоплощений!
Он прав. Я могу вжиться в любой образ. Не сыграть, а именно – перевоплотиться. Стать двойником. Капля в каплю. Ещё в Школе Актёров мне доводилось подрабатывать, имитируя знаменитостей и политических деятелей. Было даже несколько скандалов… Только я назвал бы себя по-другому: мастер отражения. Как зеркало… Нет, я не владею гипнозом. Это нечто другое. Особый дар.
План Боба мне не нравится: аферы с чужой собственностью караются очень строго. Вплоть до высылки за пределы цивилизации в заражённые земли. Собственность – свята. Человеческая жизнь, пожалуй, стоит меньше: почему-то похищение самого Римкуса и насилие над его личностью обойдётся нам по статье уголовного кодекса гораздо дешевле, чем махинации с его счетами.
– Боб, что если я откажусь?
– Ты теперь не можешь отказаться, – дружелюбно объясняет он. – Ведь ты почти всё знаешь.
– Всё-таки я ещё подумаю…
– Конечно! – радостно откликается он, и широкая улыбка людоеда расползается по его лицу.
*****
Эта улыбка преследует меня всю ночь. Соглашаться не стоит.
Но я приму предложение. Из-за страха не за свою жизнь: еженедельные анализы Лины дали тревожный результат. В её крови поселилась какая-то гадость. Санитарная служба забирает её в карантин-изолятор. Такое может случиться с каждым. Но почему – с ней?..
Этот вопрос терзает меня. Незнакомая тяжесть заполняет всю левую половину груди. Со мной так раньше не было.
Весь день я веду переговоры с медиками: к вечеру выясняется – это не вирус, Лина не опасна для окружающих. По ходу разговоров следует много медицинских терминов. Её отпускают домой. На время.