- -
- 100%
- +
Нора оказалась мастерской — точнее, углом в большой мастерской, которую делили несколько человек с их художественного. Это было полуподвальное помещение в старом доме в центре, из тех, что чудом уцелели среди новостроя, — с высокими окнами под самым потолком, откуда свет падал косо, столбами, в которых плавала пыль и запах, который я запомнил навсегда: смесь скипидара, лака, старого дерева, краски и ещё чего-то неуловимого, что я про себя назвал запахом времени. Так, наверное, пахнут места, где возятся с вечностью.
Лиза встретила меня в фартуке, заляпанном так, что первоначальный цвет угадать было невозможно, с забранными кое-как волосами и с той же вчерашней открытой улыбкой, будто мы знакомы не сутки, а сто лет. Провела в свой угол. И вот там, в её углу, я впервые увидел, чем она живёт, — не в рассказе за кофе, а вживую, и это оказалось совсем другое, чем я себе представлял.
На мольберте стояла картина. Старая — я это увидел сразу, хотя ничего не понимал в живописи. Тёмная, потемневшая, потрескавшаяся. Женский портрет — но женщина на нём была едва различима, будто смотрела на тебя сквозь мутную коричневую воду. Половина холста была такой — тёмной, глухой, мёртвой. А другая половина — та, над которой Лиза уже поработала, — была живой. Там, где она сняла лак и копоть, проступили цвета: бледное лицо, тёплый румянец, голубизна платья, свет в глазах. Граница проходила ровно посередине лица — одна половина мертва и коричнева, другая жива и светла. И этот контраст — живое и мёртвое на одном лице, разделённые линией Лизиной работы, — потряс меня сильнее, чем целая галерея.
— Вот, — сказала она тихо, встав рядом. — Смотри. Триста лет её никто не видел настоящей. Триста лет она была вот такая — коричневая, тусклая, «старая тёмная картина». А она — вон какая. — Лиза показала на расчищенную половину. — Румяная. Молодая. Смотрит. Я снимаю с неё эти триста лет — по чуть-чуть. И она возвращается. Понимаешь, я даже не знаю, кто она. Никто не знает. Имени нет. Художник неизвестен. Просто женщина, которую кто-то любил настолько, что заказал портрет. Жила, любила, умерла — всё исчезло. Осталась только она, на холсте. И вот я её возвращаю. На минутку. Из небытия.
Я стоял и смотрел на это разделённое лицо, и у меня комок стоял в горле, сам не знаю почему. Может, потому что я вдруг увидел в этом всё, что мучило меня весь год, — но увиденное не в виде мысли, а в виде живого образа. Вот человек. Вот его настоящее — живое, румяное, светлое. А вот копоть времени, наросшая сверху, — привычка, страх, чужие ожидания, лак несбывшегося. И под этой копотью настоящее почти умирает, его почти не видно, и все привыкают, что человек «вот такой — тусклый, старый», и никто уже не помнит, что под спудом — румяная, живая, смотрящая. Отец под своей копотью. Мать под своей. Я под своей. Все мы — тёмные картины, забывшие, что под лаком.
— А почему нельзя всё сразу? — спросил я. — Раз — и снял весь лак?
— Убьёшь, — сказала Лиза просто. — Полезешь сразу, грубо, растворителем посильнее — снимешь вместе с лаком и саму краску. И всё. Умрёт окончательно, уже навсегда, не воскресить. С живым нельзя грубо. Только медленно. Слой за слоем. Пробуешь состав послабее — не берёт, посильнее — боишься, а вдруг возьмёт лишнее. И вот так, между «не берёт» и «боюсь пересолить», по миллиметру, часами, днями. Терпение — это в моём деле главное. Не талант. Терпение. Кто торопится — тот убивает.
«Кто торопится — тот убивает». Я вспомнил, как «торопясь», грубо, растворителем посильнее полез в отца с его гитарой — и снял вместе с копотью живое, ранил до кости, и теперь мы не разговариваем. Я торопился. Я хотел сразу — понять, исправить, вытащить на свет. А надо было по миллиметру. Терпеливо. Между «не берёт» и «боюсь пересолить». Лиза, сама того не зная, объяснила мне, что я сделал не так со всеми людьми за этот год: я торопился. Я лез грубо. Я убивал то, что хотел спасти.
Мы проговорили в мастерской весь день. Она работала — не отрываясь ради меня, а именно работала, склонившись над картиной с крохотным тампоном, снимая копоть миллиметр за миллиметром, — а я сидел рядом, на колченогом табурете, смотрел и слушал. И вот тут, за работой, когда руки заняты, а глаза в холсте, она начала рассказывать о себе настоящее — то, чего не расскажешь, глядя в глаза. Я потом заметил, что все важные люди в моей жизни рассказывали главное именно так — не в лоб, а сбоку, за делом: мать у плиты, отец в дверях, Николай Андреевич глядя в окно, Лиза — над картиной. Правда любит, когда на неё не смотрят прямо. Как звёзды: их лучше видно боковым зрением.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.