Невский призрак. Книга 1

Он взял со стола фотографию из кармана — ту самую, с пляжа в Зеленогорске, — поставил её перед монитором и долго смотрел на лица людей, которыми они были когда-то. Потом открыл ящик стола, достал записку тёти Зины, перечитал её и аккуратно положил поверх стопки таких же. В дверь снова постучали. Татьяна Петровна внесла небольшую картонную коробку, перевязанную бечёвкой. — От Олега, — сказала она и удалилась. Берг разрезал бечёвку канцелярским ножом. В коробке лежала модель парусника — маленькая, но искусно сделанная, с тремя мачтами, крошечными парусами и латунными пушками по бортам. И записка — написанная от руки, неровным детским почерком: «Папа, с днём рождения. Ты говорил, что в детстве мечтал о паруснике. Я нашёл набор в магазине моделей и собрал сам. Извини, что криво. Но это настоящий. Олег». Максим Аркадьевич Берг, генеральный директор IT-корпорации «Неон», держал в руках модель парусника и плакал. Плакал впервые за много лет — громко, навзрыд, не стесняясь. Потому что впервые за много лет кто-то написал ему не смайлик. Кто-то написал: «Это настоящий».

Глава 3. Петля

Совещание с акционерами началось ровно в десять. Берг сидел перед большим монитором, на который были выведены четыре окошка видеосвязи — четыре лица, четыре набора требований, четыре оттенка нетерпения. Акционеры «Неона» были людьми разными: среди них были и бывший банкир с лицом бульдога, и наследник старой петербургской фамилии, вложивший в IT из соображений престижа, и пара венчурных фондов в лице молодых людей, которые говорили быстро и пересыпали речь англицизмами. Но объединяло их одно — они смотрели на Берга как на актив. Не как на человека, а как на функцию, которая должна приносить прибыль. — Максим Аркадьевич, — бульдожье лицо на экране принадлежало Григорию Абрамовичу Фридману, главному инвестору, — мы видим, что выручка за первый квартал ниже прогнозной на четыре процента. Объясните. Берг откашлялся. Перед ним на столе стояла модель парусника, подаренная Олегом. Она стояла прямо перед клавиатурой, и её крошечные паруса чуть колыхались от движения воздуха из вентиляции. Максим заставил себя не смотреть на неё и сосредоточиться на цифрах. — Григорий Абрамович, четыре процента — это плановая корректировка, связанная с задержкой релиза «Эмпатии». Мы перенесли запуск на июнь, чтобы доработать алгоритмы. Вы знаете, что мы ставим на этот продукт большие надежды. — Мы ставим большие надежды, — подхватил молодой человек из венчурного фонда, чьё имя Берг вечно забывал, потому что оно менялось каждый квартал вместе с менеджерами. — Но инвесторы на рынке нервничают. Наш конкурент, «СофтМост», уже запустил свою версию эмоционального AI. Вы читали их пресс-релиз? — Читал. Их продукт распознаёт пять базовых эмоций по голосу. Наш — одиннадцать по тексту, голосу и видео одновременно. Мы не гонимся за скоростью, мы гонимся за качеством. — Качество — это прекрасно, — вставил наследник старинной фамилии, Всеволод Андреевич Шеремет, — но рынок ждать не будет. И потом, меня лично беспокоит другое. Я тут на днях зашёл в ваш офис — без предупреждения, простите, — и увидел странную картину. Сотрудники сидят в столовой и не разговаривают. Все уткнулись в телефоны. Максим Аркадьевич, это нормально? Это та самая корпоративная культура, о которой вы нам докладывали? Берг сжал зубы. Он знал, что Шеремет иногда наведывается в офис под видом «просто посмотреть». Но сейчас этот вопрос прозвучал как пощёчина. — Всеволод Андреевич, я не могу комментировать частный случай. У нас приняты стандартные для IT-сферы практики. Сотрудники общаются в корпоративном мессенджере, это позволяет вести документированный учёт решений и экономит время. — Экономит время? — переспросил Фридман. — А мне мой внук говорит: «Дед, если ты хочешь, чтобы с тобой поговорили, напиши в чат, потому что на звонок никто не ответит». И он работает у вас, между прочим. Младшим разработчиком. Так вот, он говорит, что за полгода вы, генеральный директор, ни разу не заговорили с ним вживую. Это нормально? Максим почувствовал, как краска приливает к щекам. Он вспомнил рыжеволосого Артёма из лифта, который явно не знал, куда деваться от неловкости. И внук Фридмана — кто он? Как его зовут? Он не знал. — Я учту ваше замечание, Григорий Абрамович, — сказал он ровным голосом, каким говорят на совещаниях, когда хочется кричать. — И обещаю лично провести встречу с младшими сотрудниками. Теперь по повестке — давайте вернёмся к бюджету на второй квартал. Они обсуждали бюджет ещё сорок минут. Когда совещание закончилось и экран погас,

Берг откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла картина: сотни людей в столовой, каждый со своим планшетом, и он сам — сидящий где-то над ними, в стеклянном кабинете, невидимый и ненужный. «Я — призрак в собственном аквариуме», — подумал он и невесело усмехнулся. Каламбур вышел случайным, но точным. Он потянулся к телефону, чтобы проверить уведомления, и замер на полпути. Вспомнил слова Анны: «Жизнь — это то, что происходит, пока мы заняты проверкой уведомлений». Опустил руку. Взял модель парусника, покрутил в пальцах. Мачты были приклеены чуть криво — видно, что собирал ребёнок, а не профессионал. Но именно эта кривизна делала модель бесценной. Он представил, как Олег сидит вечерами в своей комнате, склонившись над крошечными деталями, как пахнет клей, как он ругается шёпотом, если что-то не получается, как радуется, когда мачта наконец встаёт на место. «Он всё-таки услышал меня, — подумал Максим. — Когда-то я сказал ему про парусники — он запомнил. Значит, он слушает. Значит, ещё не всё потеряно». В этот момент в кабинет без стука вошёл Глеб Романович Штольц, финансовый директор, — грузный мужчина лет шестидесяти с неизменным кислым выражением лица, которое казалось приклеенным, как маска. — Максим, я слышал, акционеры были недовольны, — начал он с порога. — Выручка просела, а ты тут чаи гоняешь с Воронцовой. Я понимаю, она красивая женщина, но у тебя компания, а не клуб знакомств. Берг медленно повернулся в кресле. — Глеб Романович, я ценю вашу прямоту, но давайте оставим личные дела за скобками. У вас есть что сказать по существу? — По существу — да. «Эмпатия» съедает бюджет как не в себя. Мы вложили в неё уже почти двести миллионов, а продукт до сих пор не готов. Я не говорю, что проект надо закрывать, но, может, пора нанять нового руководителя разработки? Тот, что сейчас, явно не справляется. — Руководитель разработки — это я, Глеб Романович. Я курирую проект лично. Если вы считаете, что я не справляюсь, поставьте вопрос на совете директоров. Штольц побагровел и что-то забормотал о «неправильно понял» и «не имел в виду». Максим смотрел на него и думал: «Ещё один человек, который видит перед собой не меня, а мою должность. Он разговаривает не с Максимом, он разговаривает с генеральным, который должен решить его финансовые проблемы. И если я завтра уйду, он будет так же разговаривать с моим преемником. Я взаимозаменяем. Я — функция». Он вдруг остро, до физической тошноты, ощутил всю бессмысленность происходящего. Он сидит в дорогом кресле, в дорогом костюме, в дорогом офисе, обсуждает сотни миллионов — а внутри пустота, которая не заполняется ничем. Деньги? Они есть. Статус? Пожалуйста. Власть? Три тысячи сотрудников каждое утро ждут его решений. Но зачем всё это, если рядом нет никого, кому ты нужен просто так? Если твой сын общается с тобой через GIF-открытки, а женщина, которую ты любишь, выходит замуж за другого? — Глеб Романович, — перебил он финансиста, — скажите, а у вас есть дети? Вопрос застал Штольца врасплох. — Э-э да. Сын, дочь. Взрослые уже. — Вы с ними часто видитесь? — Ну, как в соцсетях переписываемся, на праздники созваниваемся. А что? — Ничего. Просто интересно. Спасибо, что зашли. Я рассмотрю ваши предложения по бюджету. Штольц вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и смутное ощущение неловкости.

Берг остался один. Он взял телефон, открыл чат с Олегом и написал: «Сын, спасибо за парусник. Это лучший подарок в моей жизни. Я хочу приехать к тебе сегодня вечером. Просто так, без денег. Можно?» Через минуту пришёл ответ: «Ок, пап. Мама в семь уходит на йогу, так что можем поиграть в приставку». «Ок» — это не «да», не «конечно», не «я скучал». Но это лучше, чем ничего. Берг отложил телефон и подошёл к фикусу. — Бенджамин, — сказал он растению, — кажется, у меня сегодня будет разговор с сыном. Настоящий. Если, конечно, я не струшу. Он заметил, что земля в горшке сухая. Тётя Зина, видимо, сегодня ещё не заходила. Он взял лейку, стоявшую в углу, и аккуратно полил. Это простое действие — вода, земля, зелёные листья — вдруг показалось ему самым осмысленным за весь день. Затем он сел за стол и открыл почту. Среди десятков писем с пометками «важно» и «срочно» он заметил одно, озаглавленное странно: «Ты не один». Адрес отправителя был ему незнаком. Максим помедлил, борясь с желанием немедленно удалить подозрительное сообщение. Но любопытство взяло верх. Он открыл письмо. «Максим, ты меня не знаешь. Точнее, знаешь, но не помнишь. Меня зовут Даша. Я пишу тебе с адреса, которого нет в базах. Ты умный, ты поймёшь. Мы встретимся там, где вода. Приходи один. Сегодня в полночь. Набережная Смоленки, старый спуск». Письмо было без подписи, без ссылок, без требование перевести деньги или перейти по ссылке. Оно было странным, как записка, найденная в пустой квартире. Берг перечитал его трижды. «Там, где вода». Что это значит? Откуда у этой Даши его личный адрес? Почему она пишет так, будто они знакомы? Он проверил заголовки письма — да, оно пришло с какого-то подозрительного сервера, но обратный адрес был составлен так, что не оставлял следов. Берг как IT-специалист понимал: отправитель либо использовал анонимайзер, либо очень хорошо знал, что делает. Внутри боролись два чувства: профессиональная осторожность и то самое, что заставило его сегодня говорить с Анной без масок. Он вспомнил, как сегодня признался в одиночестве, как плакал над моделью парусника, как сказал Анне: «Я хочу быть счастлив с вами». Что-то в нём менялось — медленно, но неумолимо. Он не удалил письмо. Он нажал «Сохранить» и закрыл почтовый клиент.

До конца рабочего дня оставалось ещё несколько часов, но Берг чувствовал: сегодняшний день уже переполнен событиями. Его ждали: вечером — сын, ночью — непонятная встреча с незнакомкой, которая знает его имя. А где-то за горизонтом маячила свадьба Анны, на которую он обещал прийти. Он встал, надел пиджак и вышел из кабинета. — Татьяна Петровна, я уезжаю пораньше, — бросил он секретарше. — Но у вас ещё встреча с HR в три — Перенесите. Скажите, что у меня важные семейные дела. Татьяна Петровна удивлённо подняла брови, но ничего не сказала. За десять лет работы Максим Аркадьевич впервые отменил встречу ради «семейных дел». Берг спустился в лифте, прошёл мимо ресепшена (Паша снова вскочил, но Максим только махнул ему рукой) и вышел на улицу. Дождь кончился, и над Московским проспектом висело робкое майское солнце, похожее на размытое пятно акварели. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то сладким — кажется, зацветали липы. Он сел в «Мерседес» и, вместо того чтобы ехать на Крестовский, повернул на Васильевский остров, в сторону квартиры, где жили Лена и Олег.

Глава 4. Васильевский вечер

Квартира, где теперь жили Лена и Олег, находилась на Васильевском острове, в старом доме с облупившимся фасадом и парадной, пахнущей сыростью и кошками. Когда-то, ещё в начале их брака, они втроём въехали сюда, полные надежд: Берг только запускал «Неон», денег было в обрез, но эта квартира, доставшаяся Лене в наследство от бабушки, казалась им временным пристанищем — «вот раскрутимся и переедем». Раскрутились. Переехали — на Крестовский. А Лена с Олегом, когда случился развод, вернулись обратно. Она сказала: «Здесь мне спокойнее. Здесь стены помнят нас настоящих». Максим тогда не стал спорить. Он вообще редко спорил с Леной — ему было проще согласиться и перевести деньги. Он припарковался у подъезда и заглушил мотор. Несколько минут сидел, глядя на знакомые до боли окна — на четвёртом этаже, с неизменной геранью на подоконнике, которую Лена выращивала с каким-то маниакальным упорством. Герань цвела, несмотря ни на что. Может, и Лена цвела по-своему — без него. Он набрал код на домофоне. Раздался треск, потом голос бывшей жены: — Кто? — Это я. Пауза. Потом — щелчок замка. Лена не спросила «зачем», не сказала «проходи». Просто открыла. Берг поднялся по лестнице, чувствуя себя школьником, которого вызвали к директору. У двери стояла Лена — в домашнем спортивном костюме, с собранными в небрежный пучок волосами. Она похудела с тех пор, как они расстались, и от этого её лицо стало острее, глаза — больше. Она смотрела на него без враждебности, но и без радости. — Привет, Максим. Ты написал Олегу, что приедешь. Он ждёт. — Привет, Лен. Я могу войти? — Конечно. Это твой дом тоже, — она посторонилась. — Формально — нет, но по сути — да. Квартира почти не изменилась. Тот же книжный шкаф со старыми томами, который они вместе покупали на «Уделке». Тот же диван, на котором они когда-то смотрели советские фильмы по воскресеньям. Тот же запах — смесь корицы, старого дерева и ещё чего-то неуловимого, что Берг всегда ассоциировал с покоем.

Когда-то он возвращался сюда с работы и чувствовал: вот оно, убежище. Потом работа стала занимать всё больше места, а убежище — всё меньше, пока не исчезло совсем. — Чаю? — спросила Лена. — Если можно. Она прошла на кухню, и он пошёл за ней. Кухня была крошечная, в четыре квадратных метра, и когда-то они всё время натыкались друг на друга локтями и смеялись. Теперь это казалось воспоминанием из чужой жизни. Лена включила чайник и повернулась к нему. — Олег целую неделю собирал этот парусник, — сказала она без предисловий. — Я предлагала купить готовый, но он сказал: «Нет, папа говорил, что в детстве мечтал о паруснике, который сделал бы своими руками. Но ему не разрешали, говорили, что это ерунда. Я сделаю». Он восемь вечеров сидел и клеил. У него не получалось, он плакал, но продолжал. Берг молчал. Перед его внутренним взором снова встала та сцена из детства: ему двенадцать лет, он приносит домой чертёж парусника, нарисованный на уроке труда, и показывает отцу. Отец, уставший после смены на заводе, бросает взгляд и говорит: «Максим, это ерунда. Море — романтика, а романтика не кормит. Иди лучше математикой занимайся». Чертёж летит в мусорное ведро. Маленький Максим молча кивает и идёт в свою комнату. Он не спорит — он никогда не спорит с отцом. И с тех пор он больше не рисует парусников. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он Лену. — Потому что ты должен знать: твой сын любит тебя. Несмотря на то, что ты видишь его раз в две недели и общаешься в основном через смайлики. Он любит тебя настолько, что готов потратить восемь вечеров, чтобы сделать тебе подарок, о котором ты упомянул однажды и мимоходом. Ты понимаешь, какая это ответственность? — Понимаю, — тихо ответил он. — Ничего ты не понимаешь, Максим. Ты хороший человек, но ты живёшь в каком-то своём мире. У тебя там серверы, проекты, акционеры, Воронцова твоя — она запнулась на этом имени и отвернулась к чайнику. — Что — Воронцова? — насторожился Берг. — Ничего. Просто я не слепая. Я видела, как ты на неё смотришь на корпоративных фотографиях. И я видела, как она смотрит на тебя. Ты думаешь, я дура? Я семь лет с тобой прожила и знаю каждое твоё выражение лица. Когда ты рядом с ней, у тебя глаза становятся другими. Такими, какими они были, когда мы только познакомились. А на меня ты так уже не смотришь. Давно. Она разлила кипяток по чашкам — аккуратно, методично, как делала всё в жизни. Протянула ему чашку — с тем самым рисунком «под гжель», который они купили в их первую совместную поездку в Суздаль. — Лена, — начал он, — я никогда не изменял тебе. Ни с Анной, ни с кем-то ещё. Это правда. — Я знаю, — кивнула она. — Ты бы не смог. Ты для этого слишком правильный. Но ты изменял мне по-другому: ты уходил в работу, в проекты, в свой внутренний мир, куда мне не было доступа. Ты разговаривал со мной через календарь: «Лена, у нас с тобой окно с восемнадцати до девятнадцати, давай поужинаем». Ты не замечал, что я плачу по ночам, пока ты сидишь за ноутбуком. Ты не спросил меня ни разу, о чём я думаю, чего боюсь, о чём мечтаю. Ты просто решил, что если мы в браке, значит, всё хорошо. А брак — это не статус в фейсбуке, Максим. Это живое. — Я знаю, — повторил он. — Я всё это знаю теперь. А тогда — не знал. — А теперь — что? Теперь ты проснулся и решил стать хорошим отцом? Поздновато, тебе не кажется? Олегу двенадцать, и он уже привык к тому, что папа — это функция, а не человек. — Он мне парусник подарил. — Да, подарил. Потому что он ещё верит в чудеса. Но вера кончается, Максим. Она кончается быстрее, чем детство. Они замолчали. Чай остывал в чашках. За окном густели майские сумерки, и в окне напротив зажёгся чей-то телевизор — голубоватый отсвет затанцевал по стене. — Я хочу попробовать, — сказал Берг наконец. — Я хочу попробовать вернуть его. — Попробуй, — ответила Лена без особой надежды в голосе. — Только не опоздай. Он ждёт тебя в своей комнате. Берг допил чай и пошёл по коридору к комнате сына. Дверь была приоткрыта. Он постучал. — Войдите, — раздался голос Олега, какой-то слишком взрослый для двенадцати лет. Олег сидел на кровати с джойстиком в руках. На экране телевизора замерла гоночная трасса — яркая, кислотных цветов. Мальчик был худой, угловатый, с такими же серыми глазами, как у отца, и такими же тёмными волосами, как у матери. Он носил очки — те самые, что ему прописали в прошлом году, и которые Берг оплатил, даже не поинтересовавшись, как они сидят. — Привет, пап, — сказал Олег, не отрываясь от экрана. — Садись. Я тут новый уровень не могу пройти. Может, поможешь? Берг сел на краешек кровати. В комнате пахло пластиком, чипсами и чем-то ещё — детством. На стене висели постеры с космическими кораблями и карта звёздного неба. На столе — разбросанные запчасти от конструктора и книга «Астрономия для детей».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.