Холодное Солнце

Во дворе, где торчали унылые железные конструкции старой детской площадки, кто-то оставил щенка. Это был белый, грязноватый комок шерсти с чёрными глазами-бусинами. Он сидел, поджав лапы, под горкой, дрожал и тихо поскуливал. Дворовые боги – мальчишки постарше – уже успели попинать его для смеха и пошли дальше, к магазину, где можно было выпросить у охранника сигарету.

Артём увидел щенка из окна кухни. Он стоял, опершись о подоконник, и смотрел, как тот тщетно пытается поджать под себя ещё несуществующее тепло. В комнате было накурено: отец сидел за столом в майке, рядом – бутылка и остатки дешёвой закуски. Телевизор бормотал про выступление президента: очередное обращение, очередные обещания, очередные серьёзные лица.

– Смотри, что творится, – сказал отец, тыча пальцем в экран. – Страну поднимает, понимаешь? А вы тут сидите… Да ты куда смотришь-то?

Артём не ответил. Щенок внизу перестал скулить и лёг, положив морду на лапы. Во дворе не было никого, кроме дворовой кошки, которая прошла мимо, даже не снизойдя до любопытства.

– Мам, – сказал он негромко, – там щенок. Его, кажется, выкинули.

Мать, промыв стакан под холодной, как улица, водой, даже не обернулась.

– Не трогай. Притащишь – потом мне за ним убирать, кормить. Оно тебе надо? У нас людей кормить нечем.

Отец усмехнулся, налил себе.

– Жизнь, сынок, – она такая. Не выдержал – значит, не жилец. Не лезь, короче. Проживём без ещё одной пасти.

Артём ещё немного постоял у окна. Внизу ветер гнал по двору клочья снега, щенка почти не было видно. В какой-то момент мальчик поймал себя на том, что не чувствует к этому существу ни жалости, ни отторжения. Было лишь любопытство – странное, сосредоточенное, как в те моменты, когда он решал сложные задачи по физике.

Он оделся, не сказав ни слова, вышел, спустился по тёмной лестнице, где пахло кошками и табаком, и вышел во двор. Воздух ударил в лицо, как пощёчина. Щенок поднял голову, увидел его и, к удивлению, не убежал, а сделал неуверенную попытку встать навстречу.

– Иди сюда, – сказал Артём негромко.

Щенок подошёл, шатаясь. Он был легче, чем казался, и дрожал, когда Артём взял его на руки. Мальчик чувствовал под пальцами хрупкие кости, частое сердцебиение. Маленькое сердце стучало быстро и отчаянно, как у пойманной птицы.

Он мог сейчас повернуть назад, подняться в квартиру, несмотря на ворчание матери, устроить в своей комнате коробку, напоить, накормить. Мог – и какое-то мгновение даже видел перед собой эту картину: щенок на старом одеяле, его тёплый бок у своих ног, тихое сопение во сне. Но другой образ возник рядом, яснее и отчётливее: отец, орущий на него за «лишний рот», мать, моющая за щенком пол, брат, пинающий животное ради забавы.

И ещё один образ, третий: он сам, глядящий на это существо и медленно, методично проверяющий, насколько далеко можно зайти в своём любопытстве.

Новогоднюю ёлку во дворе в этом году установили рано, но не украсили: у управляющей компании не нашлось денег. На её тонкий ствол кто-то привязал старый бельевой шнур, болтавшийся теперь под ветром, как грустное украшение. Артём провёл щенком к дереву, поставил на снег, а сам взял шнур в руки, протёр его, проверяя прочность.

Щенок смотрел на него снизу вверх и, кажется, даже пытался вилять жалким обрубком хвоста, словно благодарил за внимание и за то, что его, наконец, заметили.

– Тише, – сказал Артём всё тем же ровным голосом. – Сейчас посмотрим.

Он не испытывал злобы. В нём не было привычной для дворовых мальчишек жестокости, когда удар по слабому становится своего рода развлечением. Его действия были размеренны, как у хирурга, который изучает тело, не отождествляя его с человеком.

Он привязал шнур к тонкому стволу, сделал петлю, аккуратно накинул её щенку на шею. Тот беспомощно дёрнулся, не понимая игры. Артём, ухватив конец шнура, натянул его легонько, чуть-чуть, лишь чтобы почувствовать сопротивление. Щенок закашлялся, заскулил. Мальчик ослабил верёвку и сделал ещё один узел, более надёжный.

Он не хотел его убить. Во всяком случае, так он сказал себе позже. Тогда же ему было важно другое: увидеть тот самый момент, когда беззащитное существо перестаёт верить миру. В его воображении этот миг должен был выразиться в глазах – в их изменении, тускнении, в той странной пустоте, о которой писал когда-то Достоевский в одной из прочитанных ночью страниц.

– Потерпи, – пробормотал он больше себе, чем щенку. – Это ради понимания.

Он натянул шнур сильнее. Тело щенка вытянулось, лапы беспомощно заскребли по насту. Вонь дешёвого корма, которой пахнуло от его пасти, смешалась с острым запахом морозной корки. В глазах животного вспыхнула паника – та самая, без слов, животная, предельная. Горло издало рваный, сиплый звук.

Артём смотрел внимательно. Внутри него было тихо. Ни отвращения, ни облегчения – только сосредоточенность исследователя.

Он держал верёвку ровно столько, сколько считал нужным, – пока щенок не перестал сопротивляться и безвольно повис, а язык не выглянул набок. Тогда он ослабил шнур. Тело обмякло и, казалось, стало ещё легче. Артём присел рядом, коснулся морды. Глаза были приоткрыты, но уже не смотрели. Никакого величественного момента перехода, который он ожидал увидеть, не было. Жизнь из этого маленького комка ушла буднично и неинтересно, словно просто погасли лампочки в подъезде.

Он неожиданно почувствовал лёгкое разочарование.

– Так вот и всё, – произнёс он почти шёпотом.

Ветер усилился, закачал пустую ёлку. Где-то в соседнем подъезде хлопнула дверь, громко и сердито закричала женщина, зазвонил телефон. Мир равнодушно продолжал своё течение, как река за городом: что-то в него падало, исчезало в глубине, а вода текла дальше, не меняя ни направления, ни вкуса.

Артём развязал шнур, оставил тело под деревом, как оставляют ненужную вещь, и пошёл к дому широкими, уверенными шагами. Его щёки горели от мороза, пальцы слегка онемели, но внутри было странное, почти приятное ощущение ясности. Ему казалось, что он сделал нечто важное, что-то проверил и получил достоверный результат.

На лестничной площадке он задержался у окна. Внизу белое пятно у подножия ёлки уже наполовину засыпало снегом. Никто не бежал, не кричал, не хватался за голову. С балкона соседнего дома кто-то курил, вдыхал и выдыхал дым, даже не удостоив двор внимательным взглядом.

«Люди ничего не видят, – подумал Артём спокойно. – И ничего видеть не хотят. Всё, что им нужно, – чтобы было не слишком холодно и не слишком страшно. Всё остальное – не существует».

Вечером, когда он вернулся в свою комнату, достал с полки толстый том, где на пожелтевших страницах мелким шрифтом говорилось о великих людях и малых народах, он понял, что сегодняшний день встал у него внутри, как веха. Там, где у других мальчиков запоминалась первая драка, первая сигарета или первая девочка, у него запечатлелся щенок у дворовой ёлки.

Он долго сидел, не открывая книгу, и смотрел в окно. На экране в соседней комнате снова говорили о президенте. Голос был уверенным, обволакивающим, как хрипловатый бас певца, много лет поющего одну и ту же песню для всё той же публики. Мать мыла посуду, отец, похоже, уснул в кресле, Слава хлопнул дверью и ушёл неизвестно куда.

– Говорят, у нас великий человек, – услышал он фразу из телевизора, произнесённую с особым нажимом, – который ведёт страну вперёд.

Артём чуть заметно улыбнулся. Ему вдруг пришла в голову простая и потому страшная мысль: чтобы вести страну вперёд, не нужно быть великим. Нужно всего лишь лучше других понимать, как мало людям нужно, чтобы считать себя счастливыми.

«Тепло, еда, немного гордости и враг, которого можно ненавидеть, – медленно перечислил он про себя. – Остальное – излишества».

Мысль эта не потрясла его. Она легла ровно, как ещё один кирпичик в ту внутреннюю стену, которая незримо росла в нём с детства. Он открыл книгу и, не вникая в первые строчки, уже знал, что будет читать теперь иначе. Не для того, чтобы искать правду, – а чтобы искать формулы власти.

За окном медленно падал снег, заволакивая двор, дома, реку и далёкий заводский дым. Город, в котором не было будущего, засыпал, не подозревая, что в одной из его тёмных, прокуренных комнат сидит мальчик, который уже успел убедиться: жизнь чужая ничего не стоит, если её можно использовать для понимания.

И где-то в глубине этого молчаливого, напряжённого сознания мелькнула мысль, не оформившаяся ещё в слова, но уже ощутимая, как холодный луч через щель: если целый город живёт так, как этот щенок под ёлкой, – разве преступление будет, если кто-то подтянет верёвку?

Глава вторая. Лица и маски

Весна в этом году пришла в город неловко, будто сама не была уверена, стоит ли ей здесь задерживаться. Снег таял неохотно, превращаясь в тяжёлую, серую кашу, и по краям двора обнажались старые окурки, бутылки и забытые за зиму вещи – чужие и ненужные, как большая часть происходящего в этом месте. Город, казалось, сбрасывал с себя зиму так же равнодушно, как когда-то сбрасывал с себя смену эпох, начальников и лозунгов.

Артём заканчивал школу.

Здание школы было таким же уставшим, как и всё вокруг: выщербленные ступени, облупленная жёлтая краска, карта России в коридоре, на которой кое-кто ручкой пририсовал несуществующие границы и грубые подписи. В кабинетах пахло мелом, дешёвым лаком для волос и постоянной усталостью. Учителя давно привыкли к тому, что дети приходят сюда не за знанием, а за аттестатом, и, сдавшись, лишь следили, чтобы не было больших скандалов.

В этом мире Артём был чужим, но тихо. Он учился лучше многих, и это раздражало и учителей, и одноклассников. Первых – потому что требовало от них хоть какой-то реакции, вторых – потому что напоминало им о собственной посредственности. При этом он не был открытым отличником: не тянул руку, не рвался к доске, не спорил. Он просто приносил правильные ответы, как рабочий приносит выполненную норму, и смотрел на реакцию.

– Ты бы, Лаврентьев, хоть иногда ошибался, – сказала как-то раз математичка, листая его тетрадь с лёгкой досадой. – А то как будто задачки тебе шепчет кто-то свыше.

– Я стараюсь, – спокойно ответил он.

Она не разобрала, был ли в его голосе оттенок иронии, и предпочла этого не замечать.

Среди одноклассников у него не было друзей в обычном смысле. Были те, кому он мог помочь списать, были те, кому он иногда давал списки формул или готовые ответы, получая взамен относительное отсутствие агрессии. Он понимал, что их презрение можно погасить маленькими услугами, как пламя тушат водой, и пользовался этим, не чувствуя ни благодарности, ни обиды.

Единственным человеком, с которым он говорил чуть больше, чем требовали обстоятельства, был Илья – долговязый, нескладный парень с живыми глазами и вечной тетрадкой в клеточку, исписанной строчками, которые он называл «набросками». Илья мечтал стать журналистом, писал тексты о том, как «всё в стране устроено неправильно», и часто вступал в бессмысленные споры с учителями истории и обществознания.

– Ты ведь понимаешь, что всё это – ложь? – шептал он однажды на задней парте, ткнув ручкой в учебник, где стройными абзацами было изложено, как в стране расцвела демократия и укрепилось гражданское общество. – Они сами в это верят или делают вид?

– Какая разница? – спросил Артём.

– Как это – какая? – Илья искренне удивился. – Если они верят, значит, они глупы. Если делают вид – значит, лгут нам в лицо. В обоих случаях это ненормально.

Артём посмотрел на него внимательно.

– Но ты ведь всё равно учишь это, – заметил он.

– Чтобы сдать и уехать, – отрезал Илья. – Я не собираюсь здесь задыхаться. В Москве есть университеты, редакции, конференции… Там люди хотя бы спорят. А не как здесь – только пьют и молчат.

Слово «Москва» уже давно жило у Артёма в голове отдельно, как собственное, тёплое пятно света на общей серой карте. Но он не торопился признавать это вслух. В отличие от Ильи, он не мечтал о спорах и конференциях. Его интересовали не разговоры, а механизмы.

– И что ты будешь делать в Москве? – спросил он.

– Поступлю на журфак, а там – как пойдёт. Может, в независимую газету, может, в интернет-издание. Будем выводить всех этих воров на чистую воду, – глаза Ильи загорелись. – Нельзя же всё время бояться.

«Можно, – спокойно подумал Артём. – Можно – и так даже проще управлять».

Он не сказал этого вслух. Вместо этого он чуть кивнул.

– Удачи, – произнёс он. – Надеюсь, у тебя получится.

– А ты? – Илья замялся. – Ты куда?

Вопрос этот в последнее время звучал всё чаще: от учителей, от матери, даже от отца в редкие минуты трезвого внимания.

– Подумаю, – ответил Артём, не задерживаясь на подробностях. – Может, тоже в Москву.

Внутри он уже давно решил. Вечерами, пересматривая в интернете сайты университетов, он выбирал не только по престижу, но и по тому, где учат тому, что интересовало его по-настоящему: политология, государственное управление, международные отношения. Его не занимали тонкости юридических кодексов или сухие экономические расчёты – его интересовал сам узел, в котором сходятся власть и люди.

Однажды, просматривая лекцию какого-то известного политолога, он услышал фразу, которая зацепила его: «Политика – это искусство управления ожиданиями». Артём долго потом прокручивал её в голове, как мелодию. Управлять ожиданиями – значило контролировать не только настоящее, но и будущее в головах людей. А тот, кто контролирует будущее, контролирует всё.

Дома разговоры о его будущем были короткими и безрадостными.

– Поступишь куда-нибудь тут, в наш универ, – говорила мать, устало снимая с себя халат. – Зачем тебе та Москва? Там же жрут друг друга, говорят.

– В Москве денег нет, – добавлял отец, наливая. – Все деньги давно распилили. Тут твёрдо стоит, нефтяной край, производство. А там? Там одни эти… блогеры.

– Ты бы на экономиста пошёл, – вмешивалась соседка, заглянувшая за солью. – Будешь потом в банке сидеть, людей консультировать. При галстуке.

При слове «галстук» Артём почему-то представил себе не офисного работника, а петлю на шее щенка. Он опустил глаза и промолчал.