Наблюдатель

Допрос

Комната допроса была белой не потому, что кто-то хотел сделать её стерильной. Белизна здесь работала как инструмент. На стенах не было часов, розеток, выключателей, даже заметных швов. Ни одного предмета, за который взгляд мог бы зацепиться и превратить его в ориентир. Только стол, два стула и стеклянная перегородка, за которой стояли Левина и Альберт.

Передо мной лежали три паспорта. Российский на имя Николая. Французский на имя Анже Башера. Третий был пустым: фотография отсутствовала, графа имени была зачёркнута толстой чёрной полосой. Именно третий документ пугал сильнее всего.

Орлов сел напротив и не открыл ни одной папки. Несколько секунд он просто смотрел на меня, позволяя тишине сделать то, что обычно делают угрозы.

— Я не буду спрашивать, кто вы, — сказал Орлов. — Этот вопрос сейчас бесполезен. Я буду показывать вам документы, предметы и фрагменты записей. Вы отвечаете первым ощущением, а потом отдельно формулируете, что из этого является проверяемым фактом. Понимаете разницу?

— После Левиной я уже способен сдавать по ней экзамен, — ответил я.

За стеклом Левина едва заметно подняла бровь. Альберт улыбнулся, но сразу перестал, когда Орлов открыл французский паспорт.

Имя АНЖЕ БАШЕР не пришлось читать. Оно будто уже находилось у меня во рту. Вместе с ним пришли улица во Франции, запах дождя на тёплом камне, мать, которая ненавидит холодный кофе, и отец, умерший семь лет назад. Я знал, где лежат ключи от квартиры Анже. Знал имя хозяина любимого бара. Помнил, как в детстве отец запрещал мне трогать механические часы на верхней полке шкафа.

Эти знания не выглядели информацией. Они выглядели жизнью.

— Настоящий документ? — спросил я.

— Да, — ответил Орлов. — Выдан французскими властями. Биография подтверждается налогами, медицинскими записями, учёбой, работой, фотографиями, соседями и матерью.

— Анже жив? — спросил я.

— Да, — ответил Орлов.

— Тогда почему я помню его мать?

— Это один из вопросов, ради которых вы здесь, — сказал Орлов.

— Очень удобно отвечать вопросом на вопрос.

— Я не ответил вопросом. Я признал отсутствие ответа, — сказал Орлов.

Мне не понравилось, что он иногда разговаривал почти как Левина. Людей, способных произносить «не знаю» без стыда, было труднее ненавидеть.

Орлов положил рядом фотографию небольшого дома. Я узнал его до того, как увидел номер на двери. В груди появилась неожиданная нежность. Я знал, что за левым окном кухня. Знал, что ступенька у входа чуть проседает после дождя. Знал, что мать Анже открывает шторы сразу после пробуждения даже зимой.

— Факт? — спросил Орлов.

— Дом существует, — ответил я. — Я его узнаю.

— Первое — факт. Второе — состояние, — сказал Орлов.

— Отлично. Скоро вы с Левиной сможете открыть кружок занудства.

За стеклом Альберт беззвучно рассмеялся. Левина посмотрела на него, и смех закончился.

Следующим Орлов достал рисунки. Они были сделаны простым карандашом, часть — на обороте служебных бланков. Бар под дождём. Две чёрные собаки. Мужчины в узком переулке. Ножницы на кухонном столе. Женщина с обожжённой кожей. Часы, у которых стрелки шли назад. На последнем листе — дата: 22.04.2224.

Я провёл пальцем над бумагой, не касаясь.

— Я это рисовал?

— Камера фиксирует вас за этим столом, — ответил Орлов.

— Почему я не помню?

— Потому что через шесть часов после рисунков вы потребовали коррекцию памяти, — сказал Орлов.

За стеклом Альберт опустил голову.

Я посмотрел на него, потом снова на Орлова. — Потребовал или согласился?

— Потребовали, — повторил Орлов. — В письменной форме. Дважды. После первого отказа врача вы добились другого специалиста.

— И Альберт помог?

Орлов не ответил. За стеклом Альберт поднял взгляд и кивнул сам.

— Почему? — спросил я через стекло, хотя знал, что микрофон передаст вопрос.

Альберт нажал кнопку связи. — Потому что ты убедил меня, что если вспомнишь всё сразу, станет хуже, — сказал Альберт. — И потому что я тебе поверил.

— Ты часто мне веришь, когда я прошу сделать что-нибудь опасное?

— Раньше чаще, — ответил Альберт.

Орлов выключил связь со стеклом одним движением. — Сейчас разговор со мной, — сказал он.

— Ревнуете?

— Экономлю время, — ответил Орлов.

Он включил запись. Старый я сидел в этой же комнате. Волосы были длиннее, под глазами тени, на правой кисти свежая ссадина. Я смотрел прямо в камеру так, будто знал, кто однажды окажется по другую сторону экрана.

— Если процедура пройдёт успешно, текущая биография должна стать доминирующей, — сказал Николай на записи. — Но не делайте её единственной. Полная блокировка опаснее утечки.

Неизвестный врач спросил: — Почему? — спросил врач на записи.

— Потому что если убрать все остальные связи, Наблюдатель начнёт искать адрес вслепую, — ответил Николай на записи.

Я остановил видео. — Наблюдатель?

— Ваш термин, — сказал Орлов.

— И что он означает?

— В вашей прежней рабочей модели — то, что остаётся непрерывным, когда меняются тело, память, имя и биография, — ответил Орлов. — Подчеркну: рабочей модели. Не доказанный объект. Не душа. Не отдельная сущность.

— Левина вас дрессировала?

— Нет. Мы просто оба видели, что происходит, когда гипотезу начинают любить сильнее фактов, — ответил Орлов.

Он включил запись снова.

— Что именно вы хотите сохранить после коррекции? — спросил врач на видео.

Записанный я посмотрел в сторону зеркала. — Поведенческие якоря. Альберта. Несколько фраз. Профессиональные навыки текущего носителя. Нину не трогать, — сказал Николай на записи.

Я напрягся.

Врач спросил: — Почему Нину исключить? — спросил врач.

— Потому что любовь нельзя использовать как страховочный трос, — ответил Николай на записи. — Если после стирания я выберу её снова — это будет моё решение. Если нет, она не обязана платить за мою теорию.

Я смотрел на собственное лицо на экране и впервые за весь допрос почувствовал не страх, а уважение к человеку, которым, возможно, был.

И сразу же испугался этого чувства. Уважение тоже могло быть частью навязанной биографии.

Орлов заметил мою реакцию. — О чём думаете? — спросил он.

— Что тот Николай звучит разумнее нынешнего, — ответил я.

— Это опасная мысль, — сказал Орлов.

— Почему?

— Потому что очень скоро вы начнёте считать его решения более легитимными, чем собственные, — ответил Орлов. — А он уже не здесь, чтобы отвечать за последствия.

Фраза ударила точнее угрозы.

Орлов убрал рисунки и достал старый аудиоплеер. — Теперь голос, — сказал он.

Из динамика прозвучала Нина.

— Николай, если ты это слушаешь, значит, ты опять не уверен, что помнишь меня правильно, — сказала Нина. — Поэтому я скажу только то, что выбираю сказать сейчас: я не хочу быть аргументом в споре о твоей личности. Я человек. Если захочешь меня увидеть — спроси меня заново.

Я закрыл глаза.

— Откуда у вас эта запись?

— Она передала её лично три года назад, — ответил Орлов.

— Вы с ней разговаривали?

— Да.

Во мне мгновенно возникла злость. Не мысль. Готовая, плотная, почти приятная уверенность, что Орлов не имел права даже находиться рядом с Ниной.

Я встал.

Левина за стеклом сразу приблизилась к микрофону. — Николай, прежде чем говорить, назовите чувство, — сказала Левина через связь.

— Злость, — ответил я.

— Возникла постепенно или мгновенно? — спросила Левина.

Я замер.

— Мгновенно.

Левина посмотрела не на меня, а на Орлова. — Поле активно? — спросила она.

Орлов не ответил сразу.

Этой паузы хватило.

— Вы включили вышку, — сказал я.

— Не вышку, — ответил Орлов. — Локальный модулятор на минимальной мощности.

— Без согласия? — спросила Левина. В её голосе впервые появилась настоящая ярость.

— Согласие на диагностический протокол было подписано Николаем ранее, — сказал Орлов.

— Три года назад другим состоянием личности, — отрезала Левина. — Сейчас это не согласие.

Орлов посмотрел на меня. — Вы хотите остановить? — спросил он.

Мне хотелось ударить его.

И именно поэтому я не ответил сразу.

— Да, — сказал я.

Свет едва заметно изменился.

Злость не исчезла, но потеряла абсолютность. Она снова стала одной из эмоций, а не единственно возможным описанием мира.

Я сел.

— Что вы сделали?

Орлов повернул планшет. На экране было несколько шкал: угроза, доверие, эмоциональная принадлежность, субъективная дистанция воспоминания. — Мы не вставили мысль, — сказал Орлов. — Мы повысили значимость уже существующей реакции. Вам стало легче принять злость за вывод.

— То есть вы заставили меня решить, что вы враг.

— Нет, — сказал Орлов. — Мы сделали один набор внутренних сигналов громче. Решение всё равно формировали вы.

— Очень удобная моральная формулировка, — сказала Левина через стекло.

Орлов посмотрел на неё. — Поэтому вы здесь. Чтобы спорить с этой формулировкой, — ответил он.

Он не оправдывался. Это было хуже. Он действительно считал спор частью системы безопасности.

— Что ещё умеет модулятор? — спросил я.

— Менять субъективную близость воспоминания. Делать вчерашнее похожим на событие двадцатилетней давности или, наоборот, возвращать детскому эпизоду ощущение настоящего. Снижать или усиливать эмоциональную принадлежность. В ограниченных пределах менять субъективный возраст, — ответил Орлов.

— Возраст?

Орлов коснулся экрана.

Мир не изменился зрительно. Но тело внезапно стало неправильным.

Стул оказался слишком высоким. Руки — слишком большими. В груди появилось знакомое подростковое раздражение, не направленное ни на кого конкретно. Я посмотрел на Орлова и ощутил его не как мужчину моего возраста, а как взрослого, который сейчас будет объяснять очевидные вещи.

— Остановите, — сказал я.

Орлов выключил воздействие.

Через несколько секунд пропорции собственного тела снова стали привычными.

Я вытер ладони о брюки. — Это хуже стирания.

— Почему? — спросил Орлов.

— Потому что после стирания человек знает, что чего-то не помнит. А здесь он уверен, что сам изменился, — ответил я.

Орлов медленно кивнул. — Именно поэтому технология закрыта, — сказал он.

— И именно поэтому вы её используете, — возразил я.

— Иногда, — ответил Орлов.

— На ком?

— На свидетелях, сотрудниках, добровольцах, противниках. На нас самих, — сказал Орлов.

За стеклом Альберт перестал улыбаться.

— На себе? — спросил я.

— Вы думаете, организация, которая умеет менять доверие, может существовать без протокола проверки собственных руководителей? — спросил Орлов.

— Я думаю, организация, которая умеет менять доверие, вообще не может доказать себе, что её протокол проверки не изменён, — ответил я.

Орлов впервые улыбнулся. — Это почти дословно аргумент, из-за которого вы когда-то вышли из проекта, — сказал он.

Я почувствовал холод.

— Я работал на Контур?

— Вы сотрудничали. Потом спорили. Потом снова сотрудничали, — ответил Орлов. — Всё зависело от того, что вы успевали вспомнить между коррекциями.

Он достал третий паспорт — пустой.

— А это кто? — спросил я.

— Мы не знаем, — ответил Орлов. — Документ найден вместе с вашими материалами. Биометрия в чипе меняется при чтении. Иногда совпадает с вами. Иногда с Анже. Иногда возвращает пустое поле.

— Невозможно.

— Это слово здесь давно перестало быть аргументом, — сказал Орлов.

Он положил рядом металлическую пластину, размером с банковскую карту. На ней было выгравировано: «22.04.2224. НЕ ОТКРЫВАТЬ КАТАЛОГ».

Я не успел спросить, откуда она.

Пальцы сами потянулись к металлу.

Левина резко сказала через связь: — Не касайтесь!

Я остановился в сантиметре.

Орлов посмотрел на неё. — Мы уже пробовали без контакта, — сказал он.

— И? — спросила Левина.

— Никакой реакции.

— Значит, это не повод повторять, — ответила Левина.

— А если я сам хочу? — спросил я.

Левина посмотрела мне в глаза через стекло. — Тогда сначала сформулируйте, зачем, — сказала она.

Я подумал.

— Потому что я хочу знать, почему сам себе оставил предупреждение.

— Это цель, — сказала Левина. — Риск вы понимаете?

— Нет полностью.

— Хороший ответ, — сказала Левина.

Я коснулся пластины.

Свет в комнате изменился.

Появился запах озона.

Орлов резко посмотрел на панель. — Модулятор выключен, — сказал он.

— Тогда что это? — спросил Альберт за стеклом.

Стена передо мной стала прозрачной.

Нет — она не исчезла. Я продолжал видеть белую поверхность. Но одновременно за ней существовало другое помещение, наполненное мягким голубым светом.

Я услышал два голоса. Левина звала меня из 2026 года. Второй голос произнёс имя, которое я не слышал раньше и всё же узнал.

— Илан, не вставай резко, — сказал мужчина.

Белая комната осталась перед глазами.

И одновременно я открыл глаза в 2224 году.

2224

Переход не был похож на падение. Я не летел сквозь туннель, не терял сознание и не просыпался в другом месте. Самым страшным было именно отсутствие перехода. Комната Контура продолжала существовать, но перестала быть единственной.

Я лежал внутри прозрачной камеры. Её крышка разошлась в стороны без звука. Тёплый воздух коснулся кожи. Тело поднялось слишком легко, как будто земная привычка к весу была всего лишь старой настройкой.

Под кожей рук проходили тонкие серебристые линии. Они не лежали на поверхности, как татуировка. Они двигались вместе с мышцами и иногда становились ярче, реагируя на пульс.

Мужчина рядом сделал шаг назад. Он был лет сорока, худой, с короткими седыми волосами и странно спокойным лицом человека, который много раз видел невозможное и устал впечатляться.

— Илан, не вставай резко, — предупредил мужчина.

Имя пришло позже другого знания.

— Лео, — сказал я.

Мужчина побледнел. — Ты вспомнил имя, — сказал Лео.

— Я не помню, откуда его знаю.

— Этого достаточно для начала, — ответил Лео.

Где-то далеко Левина звала меня из 2026 года: — Николай, назовите место, — требовала Левина.

— Контур, комната допроса, — ответил я ей.

Одновременно я посмотрел на Лео. — Камера восстановления, сектор семь, — сказал я.

Лео не удивился двум ответам. — Сколько точек сейчас держишь?

— Две, — ответил я.

— Не пытайся их объединить, — сказал Лео. — Пока просто удерживай различие.

Он показал на зеркало.

Лицо было незнакомым. Молодое, слишком симметричное, с металлическим отблеском в радужке. На коже не было ни одного шрама. Я коснулся щеки и почувствовал её своей настолько естественно, что это испугало сильнее чужого лица.

— Это тело настоящее? — спросил я.

— Смотря что ты называешь настоящим, — ответил Лео.

— Не начинай.

Лео впервые улыбнулся. — Значит, часть тебя точно вернулась.

Я спустил ноги на пол. Ступни ощутили поверхность, но давление было слабее ожидаемого. Я встал. Тело само выровняло баланс быстрее, чем я успел напрячь мышцы.

— Гравитация ниже? — спросил я.

— Локально регулируется, — ответил Лео. — Но сейчас дело не в ней. Твоё тело компенсирует нагрузку.

— Моё тело или система?

— Это всё ещё вопрос, над которым мы спорим, — сказал Лео.

За прозрачной стеной камеры город уходил вверх и вниз одновременно. Башни соединялись мостами на разных уровнях. По части мостов шли люди. Другие перемещались в воздухе без видимых аппаратов — не как супергерои, а как пассажиры, привыкшие к технологии и раздражённые задержками.