Вторая встреча. По следам гостя

III. Явка с повинной

– Что же вас привело к нам сегодня? – спросил майор Кочетов, внимательно вглядываясь в бледное, покрытое розоватыми пятнами, взволнованное лицо девушки, сидевшей перед ним по другую сторону стола.

– Я уже сказала вам, – посетительница дышала глубоко, говорила отрывисто, как человек, уставший от непосильной ноши. – Меня обманули… Когда моего отца посадили, я не знала, что мне делать, как быть. Кроме него, близких родственников у меня не было. Отчаяние охватило меня. Мне казалось, что все относятся ко мне с презрением и только делают вид, что не чуждаются. В каждом неосторожно сказанном слове я улавливала оскорбляющий меня смысл. Это привело к тому, что я замкнулась, стала сторониться даже своих лучших друзей. Вот тогда и пришли двое незнакомых мужчин, объявивших себя фронтовыми товарищами моего несчастного отца.

Девушка открыла сумочку, нащупала в ней носовой платок, но так и не вынув его, снова защёлкнула замок.

– Они заверили меня, что мой отец ни в чём не виновен, и обещали помочь ему, используя для этого своё высокое служебное положение. Но чтобы им начать действовать, я должна была обратиться к одному из них с письменным заявлением. Я тут же, под их диктовку, написала заявление, в котором просила помочь невинно осуждённому отцу. В заключение я клялась верно служить Родине и её святому делу. Мне не понравился выспренний и в то же время расплывчатый тон такого заверения. Но мне сказали, что так нужно, и я не стала спорить. На прощание они оставили мне деньги. Я хотела от них отказаться, так как незадолго перед этим поступила лаборанткой в тот же институт, в котором училась. Но они настояли на своём, утверждая, что деньги обязательно потребуются на помощь отцу. Я написала расписку, и они ушли.

– И вам было невдомёк, с какой целью приходили эти мужчины? – спросил майор.

– Нет. Возможно моё состояние… или потому, что они были так внимательны к моему горю и любезны, но я ничего дурного не заподозрила.

– Продолжайте.

– В томительном ожидании прошло месяца два. За это время я уже точно узнала, что отец был осуждён по делу о крупной растрате на базе, которой он руководил. Как-то поздно вечером ко мне неожиданно явился один из мужчин, назвавшихся фронтовыми товарищами отца, сообщил, что сделать для папы пока ничего не удалось, но надежды на успех терять не следовало. Затем он сказал, что тому влиятельному лицу, на имя которого я писала заявление, потребовался точный список работников лаборатории. Я заподозрила, что тут не всё ладно, и отказалась выполнить требование. Тогда мужчина объяснил мне, что моё заявление и расписка на деньги будут предъявлены в соответствующие органы и это может отразиться на положении отца, которое и без того тяжёлое. Полученные деньги я бережно хранила, думая, что они могут потребоваться в любую секунду. Я тут же выложила их на стол. Но мужчина только засмеялся.

– И вы пошли на преступление? – строго спросил Кочетов.

– Да, – почти беззвучно произнесла девушка. – Он обещал мне вернуть написанные мною документы, если я дам ему список. Боясь повредить отцу, я сделала это. Так началось моё падение…

– Что же было дальше?

– Расписку мне не вернули. Вербовщики, я потом поняла, что это были они, куда-то исчезли, предварительно познакомив меня со связным, которому я обязана была во всём подчиняться… Медленно проползли четыре года. Связной беспокоил меня редко, да и то больше, как он выражался, «для порядка, чтоб не забывалась». И вдруг вернулся отец. Радости моей не было конца. Папа сказал, что пятно, которое на нём есть, он смоет, будет трудиться не покладая рук. Я смотрела на него с гордостью, восхищалась им… И вот тогда особенно остро поняла я всю мерзость своей ошибки и решила её исправить… насколько это окажется ещё возможным.

Последнюю часть фразы девушка промолвила потупясь и едва слышно. Красивые, длинные пальцы её нервно перебирали край спустившегося с плеча шёлкового шарфика.

– А становясь на путь предательства, разве вы не понимали глубину своего падения? – с едва заметной укоризной поинтересовался майор.

Глаза девушки под приспущенными ресницами испуганно забегали из стороны в сторону.

– Понимала. Но у меня было такое состояние… Я знаю, вы скажете, что никто другой в положении, подобном моему, не совершил бы такого проступка. Но со мной так случилось.

«Искренний ответ, – отметил про себя майор. – Тут ей представлялось широкое поле для сердцещипательной мелодрамы, чтобы попытаться растрогать и расположить к себе следователя».

Однако он стремился с предельной ясностью уточнить причину, побудившую девушку «открыться» – явиться с повинной, и потому, будто вскользь, напомнил:

– Но, по вашим словам, отец ваш находится дома четвёртый месяц.

– Три месяца и шестнадцать дней, – уточнила девушка.

– Это время вы что же – раздумывали, сомневались, не могли сразу решиться?

Девушка отрицательно покачала головой:

– Меня, вероятно, арестуют и осудят. Я виновата перед Родиной… В общем, я не хотела приходить с пустыми руками.

Кочетов, внешне оставаясь спокойным, внутренне насторожился.

– Не понимаю, объясните, – попросил он.

– Мне очень не повезло, – вздохнула девушка и кончиком языка смочила пересохшие губы. – Я хотела сдать вам того, кому была подчинена. Но он спился и бросился под трамвай на другой день после того, как возвратился отец домой. Потом – не хочу скрывать – я надеялась, что меня не станут беспокоить и всё забудется. Но сегодня мне позвонили и назвали пароль.

– Какой?

– Мне сказали, что «у вас имеется томик уникального издания стихотворений Николая Алексеевича Некрасова, 1853 года».

– Что вы ответили?

– «У меня был четвёртый том издания 1856 года, но я продала его на той неделе, в субботу».

– Это отзыв на пароль?

– Да.

– Кто звонил?

– Не знаю. Голос мужской, незнакомый, немного картавит.

– Что он вам сказал?

– Чтобы я пришла в кинотеатр «Художественный» на сеанс, который начинается в 19 часов 30 минут.

– Вы согласились?

– Да.

– Как вы узнаете этого человека?

– Он сам подойдёт ко мне.

– Где? Когда?

– Не знаю.

Кочетов взглянул на часы. Стрелки показывали двадцать шесть минут седьмого.

– Когда он позвонил вам?

– В пять тридцать. Я тут же поспешила к вам, но пока ждала трамвай… ехала…

– Ясно.

Майор быстро дописал протокол и, кладя его перед девушкой, сказал:

– Прочитайте внимательно. Если у вас не будет возражений против того, что здесь изложено с ваших слов, подпишите.

Она скользнула глазами по записям, схватила со стола ручку и, задирая пером бумагу, разбрызгивая чернила, торопливо расписалась.

Профессиональный опыт давно научил Кочетова не спешить составлять мнение о человеке, не поддаваться первому впечатлению, однако, наблюдая за девушкой, он в душе искренне пожалел её.

«Молодо-зелено…»

Он нажал кнопку электрического звонка.

Дверь тут же открылась, и в комнату вошёл лейтенант.

– Проводите гражданку Забелину в соседнюю комнату, – приказал ему майор.

Лейтенант сделал шаг в сторону от двери.

– Прошу.

Забелина с беспокойством посмотрела на Кочетова.

– Но, товарищ… гражданин майор, я думала… – начала было она, однако он мягко прервал её:

– Не волнуйтесь, все необходимые меры будут приняты нами. Идите и постарайтесь успокоиться.

Девушка вскочила со стула. Чтобы не разрыдаться, она закусила кончики пальцев и почти выбежала из комнаты.

Следом за ней вышел лейтенант.

Майор снял трубку внутреннего телефона.

– Пятый… Товарищ полковник, докладывает майор Кочетов.

Он коротко, но очень точно изложил суть дела. Получив приказ немедленно явиться, сунул протокол в папку и поспешил к двери.

Спустя несколько минут майор Кочетов был уже на пороге кабинета полковника.

– Разрешите.

Полковник Чумак в ответ кивнул головой. Старый, опытный чекист за тридцать лет непрерывной службы привык быстро ориентироваться в самых неожиданных и сложных обстоятельствах. Среднего роста, седой, грузноватый, с усталыми, но добрыми глазами, он стоял возле стола и отдавал распоряжение своему секретарю. Полковник, видимо, успел уже в общих чертах составить план предстоящей операции.

– Свяжитесь с Колесниковой, – говорил он, – она дома, пусть немедленно отправляется в кинотеатр «Художественный» на сеанс 19.30. Объект наблюдения ей укажет Иванов. Предупредите его об этом. Пригласите ко мне Самойлова, Рудницкого, Фомина, Буслаева и Печерицу. Всё. Выполняйте.

Секретарь выпрямился, повернулся и быстро вышел.

– Как Забелина? – обратился полковник к майору Кочетову.

– Волнуется, но держится, – поняв, что интересует полковника, ответил майор.

– Добро. Но вот что неясно – зачем этот тип предупредил её о свидании за два часа?

– Вероятно, чтобы она могла свободнее приготовиться к нему, найти подходящую причину для объяснения домашним своей отлучки.

– Отлучки? Гм, – усмехнулся полковник. – Слабое предположение. Моя Елена, когда ей нужно уйти из дому, просто заявляет: «Меня ждут подруги!» и уходит. Думаю, она не исключение. Взрослая девушка не канарейка в клетке. У неё свои интересы, общественные обязанности, секреты… И вот ещё: после телефонного разговора Забелина тут же отправилась к нам?

– Так точно.

– А это уж совсем плохо. Очень плохо. М-м да, – задумчиво произнёс полковник и прошёлся по кабинету. – Но, к сожалению, ничего другого сейчас мы предпринять не можем. Подпирает время. – Он подошёл к майору и остановился. – Во дворе у заднего крыльца ждёт машина. Доставьте на ней Забелину поближе к кинотеатру, успокойте девушку. Скажите ей, что при разборе дела будет учтено её добровольное признание своей вины. К нам она пусть не возвращается. Когда нужно будет – мы её пригласим. Постарайтесь узнать, не заметила ли она, чтобы кто-то за ней следил в последние дни и, что особенно важно, когда она направлялась к нам. Высадив Забелину из автомашины, возвращайтесь сюда. Всё понятно?

– Понятно, товарищ полковник.

Девушка была крайне удивлена, когда услышала от майора, что, выйдя из машины на Демидовской улице у булочной, она пойдёт дальше к кинотеатру одна.

– Как же это? – едва слышно прошептала она и недоверчиво покосилась на сидящего за рулём Кочетова.

– Вам сейчас представляется большая возможность доказать степень своего раскаяния, – пояснил он.

– Я докажу, – загорячилась девушка. – Вы вправе не верить мне, но я готова на всё, чтобы искупить свою вину, убедить в искренности моих слов. Я… я готова на всё, я готова на смерть…

– Перестаньте, – одёрнул её майор, – не время для истерик. Умереть проще всего, Забелина, а вы найдите в себе достаточно сил, мужества, решимости для борьбы за жизнь. Мы сейчас выходим на след, операция только начинается, и никто ещё не знает, когда и как она кончится, какого напряжения воли потребует.

– Вы можете во мне не сомневаться. Только прошу, скажите, что мне делать?

– Пока то, что я уже объяснил вам. Вы должны выйти из автомашины возле булочной, зайти в магазин, купить сайку и затем отправиться в кинотеатр. В какой руке вы обычно носите свою сумочку?

– В правой, – девушка подняла руку, в которой держала сумку.

– Когда к вам подойдёт этот субъект, переложите её в левую.

– Хорошо.

– А в остальном ведите себя на улице, в театре, дома, в институте…

– В институте? – удивилась она.

– Да, в институте, вы ведь сами сказали, что работаете там и учитесь, – ободряюще улыбнулся Кочетов и продолжал: – Ведите себя так, будто никогда к нам не заходили. Не пытайтесь помогать нам. Не зная точно наших планов, вы можете, не желая того, испортить задуманное дело. В нужный момент мы сами найдём способ связаться с вами.

– Ясно, – одними губами произнесла Забелина. Она не верила своим ушам. Значит её не арестуют? Ей доверяют?..

Майор повернул машину за угол и, переключив скорость, спросил:

– Скажите, вы случайно не заметили, последние дни никто не выслеживал вас?

– Нет, не заметила, – ответила Забелина и вдруг вспыхнула: – А почему вы об этом спрашиваете? Вам, наверное, всё обо мне давно известно, и за мною было установлено наблюдение… Но, уверяю вас, я ничего не знала. Я пришла к вам по своей воле, потому что иначе не могла поступить.

– Верю. Значит и сегодня, когда вы шли к нам, за вами никто не наблюдал?

– Не знаю. У меня было такое состояние… У ворот дома я едва не сшибла с ног мужчину. Получилось очень неловко. У него свалились очки, шляпа упала в лужу. Я, кажется, не извинилась.

– Как вёл себя этот человек?

– Мы оба растерялись от неожиданности, и обоим было жалко угодившую в лужу шляпу. Она такого… светло-серого цвета.

– Но как он оказался у ваших ворот?

– Шёл мимо. На нашей улице всегда полно народу.

– Приближаемся к булочной, – напомнил майор. – Вам сейчас выходить. Как себя чувствуете?

– Всё в порядке. Я поняла, что от меня требуется…

Кочетов остановил машину.

Забелина легко выскочила на тротуар и, небрежно помахивая шарфиком, который она держала в левой руке, вошла в булочную.

IV. Шестое чувство

Явившись к полковнику, майор Кочетов передал ему свой разговор с Забелиной.

Чумак слушал, хмурясь и нетерпеливо разрывая клочок бумаги на мелкие части. Эта привычка – мельчить бумагу – появилась у полковника недавно и сказывалась в моменты сильнейшего внутреннего возбуждения.

Майор понял: что-то волновало его начальника.

– Значит, она твёрдо убеждена в том, что за ней никто не следил? – переспросил Чумак.

– Убеждена, товарищ полковник.

– Добро.

Полковник собрал обрывки бумаги, стиснул их в кулаке и швырнул в плетёную корзинку.

– Садись, Григорий Иванович, – переходя на неофициальный тон, устало сказал он. – Хочешь, кури. Сейчас начнётся сеанс. Забелина уже в театре. Она сидит в шестнадцатом ряду, Колесникова – в восемнадцатом.

Кочетов опустился в кресло, достал из кармана трубку, спички, но не закурил.

«В чём дело? Что тревожит полковника?» – спрашивал он сам себя.

Многие годы совместной работы связали полковника Чумака и майора Кочетова узами крепкой дружбы, основанной на глубоком взаимном уважении.

Впервые встретились они на далёкой пограничной заставе, куда Кочетов прибыл для прохождения военной службы.

Молодому солдату, жившему до этого в крупном, шумном городе, на заставе не понравилось. Учёба, наряды, отдых, казалось, чередовались с утомительным однообразием. Григорий Кочетов загрустил. Товарищи попробовали было его подбодрить, но из этого ничего не получилось. По натуре немного скрытный, он стал избегать их, дичиться. Вот тогда и появился возле Кочетова политрук заставы Чумак. Все пограничники в нём души не чаяли, по его единому слову готовы были, как говорится, идти в огонь и в воду.

Не сразу политруку удалось найти общий язык с тоскующим солдатом.

«Перевоспитать старается», – слушая политрука, обиженно думал Кочетов, злился на него и, когда можно было, упрямился.

А политрук будто ничего не замечал. Он знал: тоска – чувство устойчивое, не сразу проходит.

Встречаясь, он говорил о простых, обыденных вещах. Больше интересовался городом, в котором до службы в армии жил Кочетов, его семьёй.

Незаметно у солдата и политрука появились свои «секреты».

Получит, бывало, Кочетов письмо, а Чумак спросит:

– Ну, как там с экзаменами?

– Да нет, это мать пишет, – пояснит Кочетов.

– A-а, Евдокия Григорьевна! Будете отвечать, передайте ей, пожалуйста, от меня большой привет и сестре не забудьте поклониться.

– Спасибо, напишу.

– Про какие экзамены спрашивал политрук? – интересовались товарищи.

– Будете много знать, скоро состаритесь, – отшучивался Кочетов.

Но потом как-то признался, что речь шла об одной знакомой девушке, которая готовилась поступить в институт. Сказал он это небрежно, как о деле малозначащем, но товарищи поняли:

– Любишь её?

И никто при этом не засмеялся, не стал над ним трунить. Наоборот, многие признались, что их дома тоже ждут невесты, показали письма от них, фотокарточки.

Вся застава ликовала, когда, наконец, пришло письмо, в котором Зоя сообщала, что экзамены она сдала успешно и зачислена студенткой на первый курс педагогического института.

– Теперь очередь за вами, товарищ Кочетов. Вы должны порадовать её своими успехами, – сказал политрук, лукаво улыбнулся и ушёл.

Такой оборот дела оказался совершенно неожиданным для Кочетова и страшно его озадачил. Остался он один со своими невесёлыми думами. Будто день помрачнел, не радовало даже долгожданное письмо.

– Как быть? Что ответить?..

С такими вопросами спустя несколько дней он и обратился к политруку.

– А вы так и напишите – успехов, мол, пока нет, но они скоро будут, – посоветовал тот и добавил: – Если, конечно, надеетесь, что на это хватит у вас силы и воли, иначе – обманете любимую девушку, а этого делать не следует.

Кочетов промолчал.

Политрук удивлённо посмотрел на него.

– Почему молчите? Не уверены в себе?

– Не знаю, – признался солдат. – Не могу и не получается у меня.

– Ой, как плохо, – упрекнул его Чумак. – Человек должен уметь во всём одерживать победу, в большом и малом. Вот послушайте…

Разговор происходил на крыльце дома, в котором жил политрук.

Чумак быстро направился в комнаты и скоро вернулся с небольшой книжкой в красном сафьяновом переплёте.

Он усадил пограничника рядом с собой на ступеньки крыльца, открыл книгу и, найдя нужное место, прочитал:

– «Сегодня я опять в камере. Я не сомневаюсь в том, что меня ждёт каторга. Выдержу ли я? Когда я начинаю думать о том, что столько дней мне придётся жить в тюрьме, день за днём, час за часом, по всей вероятности, здесь же в X павильоне, мною овладевает ужас, и из груди вырывается крик: „Не могу!“ И всё же я смогу, необходимо смочь, как могут другие, как смогли многие вынести гораздо худшие муки и страдания. Мыслью я не в состоянии понять, как это можно выдержать, знаю лишь, что это возможно, и у меня рождается гордое желание выдержать…»

– Гордое желание выдержать, – потрясённый услышанным, прошептал Кочетов и спросил: – Кто это написал так?

– Дзержинский.

– Дзержинский?

– Да. Лучший из чекистов.

Солдат задумался.

– Даже мороз по коже продрал, – передёрнув плечами, признался он. – Какая сила!.. Это, конечно, ни в какое сравнение с моей блажью не идёт. – добавил Кочетов и улыбнулся: – Я сейчас же напишу Зое…

С этого дня пограничника Кочетова словно подменили.

– А ведь и к тебе политрук ключик подобрал, – при случае добродушно подшучивали товарищи.

– А почему бы мне хороший совет от доброго человека не принять! – смеясь, отвечал Кочетов…

Затем пришла тёмная осенняя ночь.

Порывистый ветер хлестал лицо противной, холодной изморосью.

Чутко прислушиваясь к каждому звуку, крепко сжимая в руках винтовку, за толстой сосной притаился молодой пограничник.

На соседнем участке тревога. Оттуда доносятся частые и беспорядочные выстрелы.

Пограничник, вглядываясь в темноту, шарит взглядом каждый едва распознаваемый куст.

И вдруг метрах в тридцати мелькнула чуть заметная тень.

«Чужой!.. Свой знает другие тропы, – словно электрический ток проносится в сознании. – Граница рядом – медлить нельзя!»

Пограничник вскидывает винтовку.

– Стой!

Тень, точно призрак, метнулась в сторону.

Кочетов нажимает на спусковой крючок и стреляет раз, другой, третий.

На выстрелы прибежали пограничники с собакой и там, куда стрелял Кочетов, нашли шапку, у нижнего края которой мех был разорван пулей и измазан кровью.

Но почему кровью? Ведь пуля только оцарапала шапку, но не пробила её.

Разгадка пришла позднее, когда был изучен план, который намеревались осуществить нарушители границы.

Расчёты их были просты. Спровоцировав перестрелку в заранее намеченном пункте, они тем самым надеялись создать благоприятные условия по соседству для прохождения в этом месте границы крупным диверсантом. Однако пуля пограничника сорвала их замысел. Раненный в левое ухо, перепуганный диверсант вынужден был вернуться туда, откуда шёл.

А ещё несколько позднее стали известны и детали. Матёрый шпион, имя которого тоже удалось установить, оказывается был ранен в мочку левого уха.

Бдительному пограничнику командование перед строем объявило благодарность.

Кочетов, выслушав её, отчеканил:

– Служу Советскому Союзу!

Но потом вздохнул и, будто виноватый, потупил глаза.

После команды: «Разойдись» политрук подозвал его к себе.

– Вы чем-то недовольны, товарищ Кочетов?

– Не жалуюсь, товарищ политрук.

– Говорите откровенно. Что у вас?

– Благодарность, конечно, дело приятное, но только не заслужил я её. Промазал ведь…

Чумак посмотрел на насупившегося пограничника и довольно улыбнулся.

– Приказы не обсуждаются, но по секрету скажу – мне нравится, что вы так думаете. Теперь я твёрдо знаю, что в другой раз врагу от вас не уйти. Ведь это у вас был первый, да ещё какой, опытный зверь! Но впереди не один этот, а может, доведётся и с этим встретиться…

Так постепенно рождалась и крепла их дружба.

Незаметно для себя к концу службы Кочетов так сильно полюбил вечно настороженную жизнь на границе, что подал рапорт с просьбой оставить его на сверхсрочную. Затем он окончил военное училище и, как говорил тогда, «навсегда закрепился за вверенной заставой».

Нежданно грянула война, и Кочетов отправился на фронт. Три раза был ранен, выжил и дошёл до Берлина. Путь этот был не лёгок. Но куда бы фронтовая жизнь ни забрасывала Кочетова, что бы с ним ни случалось, связи с Чумаком не терял. На всю жизнь запомнился этот скромный офицер, читающий книжку в красном сафьяновом переплёте.

После войны Кочетов вернулся в родной город и был направлен на работу в органы государственной безопасности.

И вдруг радостная неожиданность – его непосредственным начальником назначен полковник Алексей Александрович Чумак.

Так судьба опять свела их вместе.

Майор Кочетов считал полковника своим учителем, а полковник не без основания гордился своим учеником, грудь которого в четыре ряда украшали орденские планки.

Полковник и майор понимали друг друга с одного взгляда, с полуслова…

Но вот сейчас, сидя в кабинете Чумака, Григорий Иванович Кочетов недоумевал:

«Чем недоволен полковник?»

Операция предстояла не очень сложная. За неизвестным, который подойдёт в кинотеатре к Забелиной, нужно было установить наблюдение. Ну что ж, ничего особенного это не представляло. Конечно, после свидания он, на всякий случай, постарается запутать следы. Будет менять транспорт, вскакивать на ходу в трамваи, неожиданно покидать автобусы, «нырять» в подъезды. Но укрыться ему не удастся. В театре находились опытные работники, которым были отлично известны все эти уловки. Даже если предположить, что неизвестному удалось проследить, куда отправилась из дому Забелина, и он, испугавшись, не явится на свидание, то он всё равно будет найден. Как? Сейчас трудно сказать. Но не он первый, не он последний…

Полковник, просматривая документы, лежавшие на столе, то снимал, то надевал очки.

– Что-то глаза режет, – недовольно бурчал он. – Видно, пора на отдых. Был конь, да изъездился.

«Хандрит Алексей Александрович, – глядя на него, думал Кочетов. – С чего бы это? Или „шестое чувство“ беспокоит?»

В кругу друзей Алексей Александрович любил поспорить насчёт такого чувства.

– Оно, – говорил Чумак, – позволяет, скажем, художнику обнаружить богатейшую гармонию красок там, где никто другой, при всём желании, ничего не заметит. У каждого из нас есть голос, но не каждый умеет петь. Руки Микеланджело, вероятно, походили на мои. Но мне не создать «Давида»! Эту тончайшую способность уловить нужные пропорции, оттенки, найти главное, решающее принято считать одарённостью, талантом. Ну что ж, пусть так и называется шестое чувство человека…

Через каждые пятнадцать-двадцать минут звонил телефон. Полковнику докладывали о положении дела. Он уже знал, что с одной стороны от Забелиной сидели две девушки, с другой – влюблённая пара. Забелина фильм смотрит спокойно. Сумку держит в правой руке.

– Очевидно, встреча должна произойти после сеанса, – заметил Кочетов. – Иначе Забелина должна была купить билет на какое-то определённое место, чтобы оказаться в нужном соседстве.