Маленькая Политика. Как заставить власть работать на себя

Пролог

Мысль, которая не давала мне покоя, была не о глобальном, а о личном. Она родилась потому, что у меня растет дочь. И я хочу, чтобы она жила в здоровом обществе – в поколении, которое не ноет, а делает. Для меня Маленькая политика – не карьера, а прямой отцовский долг. И этот долг начинается с простой идеи: будущее России строят не только Президент и министры в высоких кабинетах, но и мы с вами, каждый день, делая личный пусть и маленький выбор в пользу порядка и ответственности за свой Дом.

Маленькая политика – это та самая этика личной ответственности, которой, как я считаю, отчаянно не хватает в нашей общественной жизни.

* * *

Я лежал и не мог уснуть. За окном шел мелкий осенний московский дождь, из открытой форточки тянуло прохладой. Жена и дочка давно спали, а я лежал и думал.

Это не было внезапным озарением, а стало итогом накопительного эффекта. Идея книги зрела во мне три года сотнями разрозненных заметок и наблюдений. Но именно в ту ночь она сложилась в единое целое.

Я живу в Москве, в районе Измайлово, на съемной квартире, и я люблю свой район. Это прекрасное место с отзывчивой управой, с которой мы находимся в постоянном диалоге.

Но я вижу и другое. Проблемы, которые меня волнуют, – это не системный развал, а общее бескультурье и равнодушие. Ночные компании под окнами; громкие выхлопы, будящие детей; парни, не способные донести мусор до урны. Главная же проблема – мы сами, те, кто видит это и молчит, ограничиваясь гневным комментарием в районном чате.

Я отказываюсь молчать. Поэтому я действую. В своем районе я занимаюсь молодёжной политикой: я председатель молодежной палаты Измайлово, советник главы управы и член общественного совета. К своим 28 годам я накопил багаж знаний – не академический, а практический, выстраданный на десятках встреч в управе, на сотнях споров во дворах, на тысячах часов построения своего дела с нуля.

Эта позиция – не сиюминутная, она у меня в подкорке. Сколько себя помню, я всегда был таким. Эта инициативность – почти диагноз, и временами она выходила мне боком, но меня всегда успокаивало убеждение, ставшее моим кредо: лучше попробовать и проиграть, чем не пытаться вовсе Пассивность, страх ошибки, страх «высовываться» – вот настоящий проигрыш.

Именно поэтому эта книга родилась не из теоретических кабинетных размышлений, а «на земле». Она – моя попытка, возможно дерзкая и, быть может, пройдет двадцать или тридцать лет, и я буду оборачиваться на эту работу с чувством стеснительного трепета перед юношеским рвением. Но я убежден: у молодого политика это должно быть. И эта дерзость, и это рвение. Страшен тот, который в двадцать восемь лет уже «всё понял» и сел на место. А дерзость дает мне право очертить границы. В силу возраста и компетенций я не буду разбирать глобальные вопросы общества. Мы и так все стали «диванными геополитиками», готовыми часами обсуждать судьбы мира, но не готовыми выйти и сделать замечание шумной компании у своего подъезда.

Я хочу разобрать локальные вопросы, те, с которыми мы сталкиваемся ежедневно. Возможно, именно этот взгляд на микроуровне даст тот фундамент, ту основу, которая позволит развить мысль в последующих, более зрелых трудах.

Эта книга – о том, как я хочу видеть прекрасную будущую Россию: активную, инициативную, берущую на себя ответственность. Эта книга – ваш инструмент. Время начинать.

Глава первая: Об авторе

Я не «москвич в энном поколении». Я тот, кто сознательно выбрал этот город для жизни и сделал себя сам. Моё детство прошло в Алтайском крае, в одном из дворов Барнаула. Это был мир без телефонов, где детей спокойно отпускали гулять до вечера, где все конфликты решались «здесь и сейчас» – не в родительских чатах, а лицом к лицу и где за слова приходилось отвечать. Именно тогда я получил свой самый первый и важный урок.

Я очень хорошо помню этот день. Мне шесть лет. Я гуляю на детской площадке. На голове кепка, которую подарил мне отец и которая мне безумно нравится, потому что это не просто головной убор, а подарок папы. И это моя вещь.

И вот появляются «старшие» – трое ребят лет по десять. Они отбирают у меня эту кепку и начинают играть со мной в «собачку», перекидывая мою кепку друг другу. Для них это – игра, развлечение; они получают удовольствие, наблюдая, как я пытаюсь её поймать. Я один. Их трое. Я пытаюсь их уговорить. Бесполезно. Они смеются. Они наслаждаются моим унижением. Я помню этот момент в деталях. Проходит минута. Я снова прошу. Они продолжают смеяться. И вдруг я чувствую, как по мне проходит волна бессилия, а по щекам катятся слёзы. Слёзы не от боли, а от ярости и унижения. И в этот момент, словно что-то щёлкнуло. Бессилие мгновенно переросло в ярость. И тогда я не думал, я не ждал, я не побежал жаловаться, я набросился на самого длинного и здорового из них и начал просто невпопад, неумело, со всей детской дури бить его. Их смех прекратился в ту секунду, когда я попал длинному в нос. У него пошла кровь, и слезы теперь были уже не у меня.

Кепка, никому из них больше не нужная, упала на пыльную летнюю землю. Я схватил её и побежал. Папин подарок снова был мой. И я сам решил свою проблему. Я не ждал, пока придут взрослые, или кто-то еще и поможет мне. Это был мой первый, неосознанный урок Маленькой политики: не ждать, не жаловаться, а действовать.

Я вырос в многодетной семье. Отец – предприниматель, мать – домохозяйка и четверо детей: три сына и младшая – дочка. Я – самый старший и не помню себя без дела: всегда «следил за ними», всегда был за кого-то ответственен. Наверное, поэтому, когда я сам стал отцом, забота о ребёнке для меня не была чем-то новым или страшным. Но главным в моем становлении был не надзор за братьями и сестрой, а философия отца. Это была спартанская, жесткая концепция, которую я понял и оценил, только когда мне стукнуло двадцать. Всю отцовскую концепцию можно описать одной его фразой: «Мои деньги – это мои деньги». На практике это означало: «То, что я, как родитель, должен тебе дать, – кров, еда, одежда, – у тебя будет. Это – моя обязанность. Но если ты хочешь что-то сверх этого – новый телефон, компьютер, скутер – делай сам».

Отец не баловал нас. Заставлял всего добиваться самостоятельно. Вы не представляете, как меня это бесило в детстве! «Пап, купи…! – просил я, а после его отказа возмущался: – Ну как же так?! Я же знаю, что ты можешь купить мне этот телефон! Я знаю, что ты можешь дать мне денег! Почему ты не делаешь этого? А вот Андрею родители покупают!»

Его позиция казалась мне тогда несправедливой, жестокой, неправильной, и только с возрастом я понял: отец не экономил на мне, он – ковал меня. Он вбивал мне в голову свой главный принцип – результат через страдание. Пока ты не выстрадал эту вещь, пока ты не прошел путь к ней, пока ты не заплатил за нее своим временем, пóтом, силами, – ты не будешь её ценить. Ты либо делаешь себя сам, создаёшь и сохраняешь своё, либо неизбежно теряешь то, что досталось тебе легко, случайно и без усилий, потому что не видишь в этом ценности.

Это была прививка от инфантилизма. Прививка от того, что я потом назову «синдромом ждуна».

Когда мне было девять, моя семья переехала в Подмосковье, в Одинцово, и в третий класс я пошёл уже в Немчиновский лицей. Для меня это был дикий стресс – не просто переезд, а смена социального кода. В Барнауле, в своём двадцать втором лицее, в своём дворе, я был неформальным лидером, своим среди своих. А здесь всё оказалось иначе: здесь, в Одинцово, я стал никем. Я был новеньким. Попав в устоявшийся коллектив, где уже были свои, где все роли были распределены, я вынужден был заслуживать свое место.

Это был второй урок: статус, который у тебя был, не переносится на новое место. Ты должен доказывать, кто ты, с нуля.

Я помню, как сначала примкнул к чужому кругу, а потом, очень быстро, начал создавать свой. И не один. Однажды одна одноклассница с чисто девичьей проницательностью, сказала мне: «Блин, тывроде бы со всеми, в каждой компании свой, но при этом – ты сам по себе». Я понял смысл ее слов только с возрастом, инстинктивно: случайные компании, стихийно сложившийся коллектив в классе – это не то, на что можно опереться. Команду и единомышленников нужно искать и формировать. Целенаправленно.

Я не был прилежным учеником – я был «неудобным». Помню, как уроки обществознания у Татьяны Юрьевны превращались в бесконечные споры. Мы могли пол-урока обсуждать современные политические проблемы, и в итоге тему, запланированную учителем, приходилось переносить на домашнее задание.

Или уроки литературы с Галиной Ивановной, прекрасным педагогом, с которой у нас был «договор»: я не читаю книги по программе – они мне неинтересны – а читаю своё, и работы пишу на свои темы. А она, «так уж и быть», выводит мне «три».

На всю жизнь мне запомнился один урок, на котором я впервые увидел синдром ждуна в действии, взрослый, коллективный, парализующий.

У доски отличница и отвечает она откровенно плохо. Но статус диктует свое – ей задают пару наводящих вопросов и с улыбкой завышают оценку. Следом вызывают другую ученицу. Не отличницу. Ее начинают мучить: гоняют по всем вопросам. Она отвечает. Она старается. И в итоге ей ставят оценку – явно заниженную. Это была объективная, кричащая несправедливость. Я не мог промолчать и взорвался. Прямо на уроке развернулся горячий спор. На эмоциях. Я говорил о двойных стандартах, о том, что так поступать нельзя. Урок был частично сорван: я не мог себя остановить.

А теперь – главное. Знаете, что делал в этот момент класс, мои «единомышленники»? Все молчали, уткнувшись в парты. Ни один человек не сказал ни слова в поддержку. Это было непосредственно на уроке. А вот на перемене, когда было безопасно, почти все подошли ко мне и сказали: «Ты был абсолютно прав. Это было нечестно».

В тот день я понял: поддерживать «на перемене» – это не поддержка, это трусость. Говорить, когда безопасно, – это синдром ждуна во всей его красе: коллективный, парализующий. А делать, даже когда все молчат, – это и есть Маленькая политика.

Но самый главный, самый страшный урок о ждуне я получил не в школе. Я получил его дома.

Мне пятнадцать лет. Мой младший брат приходит домой избитый. Конфликт случился с его «другом» по каратэ – рядовой, в общем-то, случай. Только этот «друг» не просто перегнул палку, он в прямом смысле избил моего брата на футбольном поле. Избил так, что тот даже не дал сдачи. Я – старший брат, тот, кто с шести лет отбивал свою кепку. Что я должен был сделать?

Я не ждал, не звонил родителям, просто пошел разбираться с обидчиком. Я отыскал его в школе, надеясь докопаться до сути. Однако всё лежало на поверхности: никакой правды тут не было. Всё объяснялось просто – он рисовался перед своей подругой. После короткой, но острой словесной перепалки во мне что-то сорвалось: я был готов наброситься и разорвать его. Но тут я остановился. Мне было пятнадцать и это уже не драка за кепку. Я понял, что я не в бойцовском клубе, я – в школе, и, если я его сейчас ударю, крайним буду я. Парень извинялся, бубнил, что был не прав, но мне-то от этого не становилось легче. Мой брат избит! И тут я включаю голову и понимаю, что самым правильным будет не физическая расправа, не эскалация конфликта. Самым правильным будет подключить систему. Задействовать тех, кто должен этим заниматься. Полицию.

Разговор завершился. У меня созрел план, и он был прекрасен: не марать руки, а заставить компетентные органы сделать свою работу. Это – взрослое, правильное, законное решение.

Я возвращаюсь домой и говорю матери: «Всё. Мы идём писать заявление в полицию». И вот здесь я столкнулся со стеной. Моя мать мне отвечает, что пообщалась с родителями этого мальчика, что они извиняются и просят не писать заявление. А дальше следовала фраза, которая меня убила: «Мне стало его жалко» – сказала мама. Я до сих пор помню своё возмущение: «Жалко?! Жалко того, кто избил твоего сына?!» Это был шок. Моя мать, прекрасная, умная, красивая женщина, относящаяся к нам с любовью, заботой, постоянно поддерживающая нас. Но ей не хватало одного – жесткости. Это была позиция «спустить на тормозах», «не раздувать конфликт». Я только потом понял, почему она так поступила. Она встретила взрослую жизнь в девяностые, и для нее, как и для всего ее поколения, травмированного девяностыми, ее позиция была единственно правильной. «Не высовывайся». «Не связывайся». «Будь тише». «Прости, лишь бы не было хуже». А для меня, пятнадцатилетнего, это было предательством. И главное, предательством перед другими. Сделал раз – сошло с рук – сделает ещё. Для меня это был синдром ждуна»

В тот день я понял, синдром ждуна – это не просто лень, это – глубокий, въевшийся страх. Это страх перед агрессором. Это – готовность пожертвовать справедливостью ради мнимого спокойствия. Это отсутствие урока для того, кто не прав и кто виноват. И я понял, что так – не хочу.

В шестнадцать лет я хотел поступать на юриста и двигаться в сторону политики, но все вокруг твердили: «В политике нет шансов», «Ты просто угробишь свою жизнь». В итоге мне выбрали профессию, «безопасную», «понятную». «Пойдешь учиться в строительный вуз».

Тогда внутри семьи назревала ситуация, как у львов в прайде: когда главный лев прогоняет молодого. Либо ты подстраиваешься и ждешь, либо уходишь и строишь свой прайд. Мне дали ту свободу, которую я хотел, и в семнадцать лет я уехал и с тех пор живу полностью самостоятельно.

Я поступил в университет Любляны, в Словении (бывшая Югославия). В то время все только и говорили о прекрасном европейском образовании. Это было дешевле, чем учиться в топовом вузе Москвы, и я воспринимал это как квест.

Я поехал за травой, которая у соседа зеленее и страшно разочаровался, поняв, что меня обманула западная пропаганда. Та красота, о которой нам рассказывали, на самом деле была и у нас в России. Я думал, что встречу в Европе активных и открытых людей, а на деле – большинство из моего окружения были абсолютно безынициативные и вдобавок откровенные, неприкрытые русофобы. Они меня боялись и не хотели принимать. Я понял, что их зеленая трава – это идеальный пластиковый газон. Да, он яркий, ровный, за ним не надо ухаживать… Но он мертвый. Он не пахнет. И на нем ничего никогда не вырастет.

Я инстинктивно выбрал Россию – живую, сложную «землю», на которой можно работать, а не пластиковое покрытие, где от тебя ничего не зависит.

Ко всему этому добавилась учеба: я банально не потянул высшую математику и физику на иностранном языке (это на русском-то сложно). Мне предложили остаться на второй год. Бесплатно (В Европе(!)). Но я отказался и уехал на Родину.

Вернувшись, я поступил в МГСУ на то же самое «строительство», но через год прекратил учёбу и там. Я пришел к отцу и сказал, что не буду строителем. Он посмотрел на меня, восемнадцатилетнего пацана, который ушел из дома, уехал в Европу, потом вернулся, провалил два универа, и произнес фразу, которая и стала моим настоящим дипломом: «Я не знаю, что ты будешь делать. Делай, что хочешь». И я ушёл в свободное плаванье.

Отец отпустил меня, признав мое право на свой путь. Мой бунт закончился. Началась жизнь.

«Делай, что хочешь» – звучит красиво, но на деле это означало – «всё с нуля, с абсолютного». В девятнадцать лет я устроился на первую полноценную работу и стал снимать комнату, а моим соседом был алкоголик. Этот человек каждые полтора месяца стабильно уходил в тяжелейший запой, и спасали его только клиники, а я слушал пьяный бред, таскал его на себе, вызывал врачей. А потом я просто устал этому подыгрывать, устал спасать его и съехал. Но тогда я понял: спасать того, кто не хочет спасаться, – это тот же синдром ждуна, только наоборот. Это – трата своего ресурса на чужую безответственность.

Примерно через год я начал «предпринимать». Пришел к отцу, но не «дай мне денег», а «одолжи мне…». И он дал мне в кредит 150 тысяч рублей, за что ему отдельная благодарность.

Тогда я начал тестировать свой первый бизнес–проект, а именно, школы робототехники для начальных классов.

Вы представляете, что такое двадцатилетний парень, который пытается что-то продать взрослому миру? Я приходил на встречи к директорам школ, в администрации, в управления образования. Я являлся на встречи с официальными лицами в очках с обычными стеклами, без диоптрий, потому что я был слишком молод, а хотел, чтобы меня воспринимали всерьез. Мне не верили, но я отчаянно старался сделать вид, что мне хотя бы двадцать пять.

Я выглядел нелепо, но я – делал. И в итоге у меня получилось. Я развил сеть школ робототехники по Московской области. Это двенадцать филиалов, из которых девять были работающих и три – на стадии открытия. Я проводил бесплатные занятия в воскресной школе при Храме иконы Божией Матери Неупиваемая Чаша. Я выстрадал свой первый успех.

А потом… наступил 2020 год. Пришел ковид, а поскольку все занятия проводились на базе школ, карантин убил предприятие. Всё! Бизнеса, который я строил несколько лет, – не стало. После закрытия я попробовал воссоздать проект, но, честно сказать, я просто перегорел. А тогда я остался без источника хоть какого-либо дохода.

Что делает ждун в такой ситуации? Ноет. Обвиняет власть, ковид, китайцев, судьбу. Что сделал я? Первое – я стал шить маски, которые в тот момент уходили влёт. Это предприятие продлилось три недели. Потом наступила пора, когда я занимался всем подряд, лишь бы честно заработать.

Сейчас меня кормит проект, который я запустил в ту ковидную мясорубку. То есть ему на момент написания книги уже пять лет. Это центр технического обслуживания кассовой техники. Под моей ответственностью более тысячи аппаратов по всей Москве и области. Было ли это «легкой прогулкой»? Нет. У меня было еще около пяти проектов, которые либо с треском провалились, либо еле себя окупили и были закрыты.

Одним словом – я «предпринимаю». «Предпринимаю» в самом широком смысле этого слова – я пробую себя. И только сейчас, к двадцати восьми годам, я закрыл тот гештальт. Помните шестнадцатилетнего пацана, который хотел «на юриста и в политику», которому сказали, что у него нет шансов? Так вот. Я только что получил среднее профессиональное образование по специальности «юрист» и поступил на специалитет по направлению «Экономическая безопасность». Круг замкнулся. Тот шестнадцатилетний пацан не сдался. Он просто двенадцать лет шел к своей цели.

И вот, я лежу в ту ночь и понимаю, что за эти годы я усвоил один железный закон, который вынес еще из своей юности: ты не можешь винить в своих неудачах власть, соседей или конкурентов, ты либо ищешь проблему и решаешь ее, либо сдаешься. Всё! Эта этика личной ответственности и есть то, чего отчаянно не хватает нашей общественной жизни.

Идея этой книги зародилась в сознании шестилетнего мальчишки в одном из дворов Барнаула, когда он отстоял свою кепку – подарок отца. Эта книга наполнялась смыслами, когда этот мальчик в пятнадцать лет единственный из класса высказался против несправедливости. Она формировалась, когда этот мальчик, уже будучи молодым человеком, жил в комнате с соседом-алкоголиком. Она крепла и давала глубину в сотнях споров во дворах и тысячах часов построения своего дела с нуля.

Я – часть того поколения, которое выросло в новой России, видело и хаос, и стабилизацию, поколения, которому больше не на кого кивать. Книга, которая сейчас в ваших руках – о том, как этику личной ответственности, эту Маленькую политику, сделать нормой.

Глава вторая: Синдром ждуна

В одном из московских районов морозным утром прорвало теплотрассу. Пар окутал улицу, на асфальте образовалась промоина. Обычная, в сущности, коммунальная авария для многомиллионного города зимой. Неприятно? Безусловно. Досадно? Ещё бы! Работа для аварийной бригады на ближайшие часы – да. Но что произошло в местном районном чате за первые же пять минут? Никто не спросил: «Куда звонить?» или «Как помочь?». Никто не поинтересовался: «Кто в курсе, когда запустят отопление?» Чат взорвался чистой, концентрированной эмоцией. Сообщения понеслись одно за другим: «Всё сгнило! Дожили!» «Полгода воруют – полгода трубы чинят!» «Коррупция! Конец России!» «За что мы платим налоги?! В этой стране никогда ничего не изменится!»

Знакомая картина, не правда ли? Бытовая проблема, которая может случиться в любом мегаполисе мира – от Москвы до Лондона и Нью-Йорка – в нашем коллективном сознании мгновенно, буквально за доли секунды, превращается не просто в неурядицу, а в метафизический приговор. В апокалипсис. В неопровержимый симптом скорого и неминуемого краха всей государственной системы. Прорванная труба перестаёт быть прорванной трубой. В нашей системе координат она становится доказательством того, что «всё плохо», «всё пропало» и «так было, есть и будет».

А теперь представьте, что проходит неделя, и в ленте новостей появляется сообщение о масштабном блэкауте в Техасе. Целый штат парализован, миллионы людей замерзают в темноте без воды. Рушатся системы жизнеобеспечения. Что пишут в комментариях те же люди, что так яростно клеймили «сгнившую систему» у себя во дворе? Реакция диаметрально противоположна: «Техногенная авария. Бывает, с кем не случается», «Сложная инфраструктура, стихия, что поделаешь», «Ничего, это же Америка, они быстро справятся». Ни один человек в здравом уме не напишет: «Коррупция в Техасе! Конец Америке! Всё разворовали, система энергетики прогнила до основания!»

Почему так? Почему идентичное, по сути, событие – масштабный сбой в работе коммунальной инфраструктуры – вызывает две абсолютно разные реакции? Там – это «несчастный случай», «техническая сложность» и «жизненные обстоятельства». А здесь – это «система», «приговор» и «гниль»? Это не просто двойные стандарты. Это симптом. Симптом глубокой, въевшейся в наше мироощущение болезни, которую я и называю синдромом ждуна. Это оптический обман национального масштаба, при котором мы смотрим на одни и те же явления через принципиально разные линзы – гиперкритичную для своей страны и снисходительно-оправдательную для чужой.

Но что стоит за этой искаженной оптикой? Почему наш взгляд так легко затуманивается именно в отношении собственного дома? Чтобы понять это, нужно заглянуть глубже – в тот фундамент, на котором стоит весь синдром ждуна. Этот фундамент – сформированные десятилетиями глубинные психологические установки, которые сегодня управляют нашей реакцией на любую проблему. Первая и, возможно, главная из них – установка на тотальное недоверие. Это не просто бытовая подозрительность, это – глубинный, почти метафизический раскол между гражданином и системой, сформированный десятилетиями. Это ощущение, что любая структура – от управляющей компании до министерства – существует в параллельной реальности, по своим законам, и гражданин для неё не «хозяин» и даже не «клиент», а досадная помеха или ресурс.

Однако надо сказать, что эта установка – не врождённая, она выстрадана. Это наследие эпох, когда от произвола системы нельзя было укрыться, а её ошибки приходилось исправлять своими силами, не надеясь на официальные каналы. Это знание, что «заявление не напишут», «жалобу не примут» или «всё равно ничего не сделают». Этот опыт, передаваемый из поколения в поколение, сформировал коллективный рефлекс: система – это «чужой», и она по умолчанию виновата.

Любая ошибка системы – будь то прорванная труба или длинная очередь в учреждении – воспринимается не как частный сбой, а как символ. Как верхушка айсберга, под которой скрывается монолитное безразличие, воровство и некомпетентность. Это подтверждает картину мира, в которой мы живём. Прорвало трубу? «Я же говорил, что всё гнилое!» Это не анализ, это – ритуал подтверждения своей правоты.

К зарубежным системам у нас нет этого груза исторического недоверия. Мы видим их со стороны, как начищенную витрину. Мы не знаем их внутренних трений, их бюрократических проволочек, их собственных драм. Блэкаут в Техасе для нас – ровно то, чем и является: авария. Авария у соседа, в доме, где мы не живём и чьи семейные скелеты в шкафу не знаем. К их системе мы относимся как равнодушные наблюдатели, а к своей – как травмированные участники.