Укротитель. Зверолов с Юга

Глава 4

Травинка в углу рта металась, желваки ходили под кожей щёк короткими толчками — Шип грыз стебель и перемалывал его в труху, пытаясь заглушить что-то внутри.

Правая рука висела свободно, пальцы скрючены, готовы схватить рукоять плети. Левая — опущена ниже бедра, словно чужая.

И она плясала.

Мелкая дрожь била кисть, сбивая ритм дыхания. Так трясёт конечность после повреждения нерва, когда мозг орёт «замри», а мышца отвечает через раз, захлёбываясь в спазмах.

Я видел такое у нашего ветеринара после инсульта — правая рука шьёт рану, а левая живёт вот такой вот своей судорожной жизнью.

Скользнул взглядом по предплечью. Старый шрам тянулся от запястья к сгибу локтя. Ткань отмерла и сгнила, прежде чем зажить.

Шип сберёг руку, но контроль потерял навсегда.

Отсюда и травинка. Вяжущий корень, который тут жуют, чтобы притупить чувствительность. Он глушит фантомные боли, сбивает тремор. Без этой дряни его рука ходила бы ходуном, и весь питомник увидел бы, что укротитель Шип уже не так хорош.

Травинка была шипастая, с мелкими колючками по стеблю, от которых уголки губ у него были вечно исцарапаны. Отсюда и прозвище, которое прилипло к нему, как банный лист.

Он терпел. Лучше быть «Шипом», чем «Тем-у-кого-рука-сохнет».

Всё это я считал, препарировал и подшил в личное дело.

— Чего вылупился, гнида? — Шип шагнул вперёд, сокращая дистанцию до давления. — Работы мало?

Кхм, это истерика. Он нервничает, но не из-за меня — из-за вчерашнего позора с мантикорой. Подсобник ляпнул что-то про тварь и оказался прав. Грязь увидела то, что профи пропустил.

Похоже Шип переживает, что хватка слабеет. Он стареет, теряет реакцию, и вчера это увидели все.

Он ткнул меня пальцем в плечо. Напуганный мужик проверяет, можно ли ещё кого-то нагнуть.

— Лапы убрал! — Голос сестры хлестнул, как кнут. Рефлекс сработал мгновенно.

Так Кара защищала Рика всю жизнь — кидалась на амбразуру, не думая. Маленькая, жилистая, злая, подбородок вздёрнут, кулаки сжаты. Она готова была вцепиться в глотку мужику, который тяжелее её вдвое.

Шип оскалился, обнажая жёлтые от травяного сока зубы:

— О, сестричка-защитница. Решила сдохнуть за убогого? Вы бесправные, могу убить вас обоих и ничего не будет.

Я шагнул в сторону, перекрывая девушке вектор атаки.

— Кара, — мой голос упал, стал плотным. — Отойди. Я сам.

Она споткнулась на полушаге и замерла, глотая воздух. Рот приоткрылся, глаза быстро метнулись ко мне.

Она привыкла быть щитом. А щит вдруг услышал: «Не нужна».

Я медленно перевёл взгляд на Шипа.

Не дерзко. Бычить на укротителя с мечом в нашем положении означало бы подписать себе смертный приговор.

Но и опускать глаза не стал. Перед хищником это значит расписаться в том, что ты добыча.

Поэтому спокойно смотрел прямо в переносицу. Скучно — провёл невидимую черту: я тебя вижу, но не боюсь.

Шип дёрнулся. Его пальцы легли на рукоять плети. Он уже начал движение, чтобы хлестнуть меня по лицу.

Я даже не моргнул. Просто перевел взгляд на его дрожащую руку.Но на пике замаха спазм скрутил его левую кисть. Рука конвульсивно сжалась в кулак и ударила его самого по бедру. Плеть не вышла из петли.

Укротитель замер. Он понял, что я опять увидел его позор.

— Гнида… — выдохнул он.

Мужик не выдержал моего спокойного взгляда. В бешенстве выбросил здоровую правую руку вперед — удар тыльной стороной ладони, призванный унизить.

Я видел замах. Мог бы дернуться, закрыться локтем или отшатнуться.

Но не сдвинулся ни на миллиметр.

ХРЯСЬ!

Тяжелый перстень на его пальце рассек мне скулу. Голова мотнулась, во рту стало солоно. Удар был сильным — обычный подсобник после такого падает на колени и скулит.

Я медленно повернул голову обратно. Сплюнул густой сгусток крови прямо на сапог Шипа и снова спокойно посмотрел ему в глаза.

— Легче стало? — спросил тихо. — Рука дрожать перестала?

Шип отшатнулся. Моё ледяное спокойствие выбило у него почву из-под ног. В глазах мелькнул животный страх.

Он схватил плеть дрожащими пальцами и, пятясь, пошел прочь, бормоча проклятия. Сбежал от собственного страха.

Я проводил его спину взглядом, запоминая каждую деталь. Дёргающееся плечо, сбитый ритм шага, напряжённую шею. Шип боится, что завтра рука откажет в клетке с мантикорой. Что его спишут. Вышвырнут за ворота или переведут в уборщики дерьма.

Кара стояла рядом. Она подняла ведро, но не сдвинулась с места. Смотрела на меня и сканировала, как незнакомый объект.

Мы молча двинулись к баракам. Между нами повисло что-то новое. Фундамент отношений треснул и осел. Она привыкла защищать, а я больше не позволял.

И не позволю.

Мы не прошли и десяти метров, как Кара вдруг дернула меня за рукав, затаскивая в темную нишу.

Толкнула меня в грудь, впечатывая спиной в сырой камень. В её глазах плескался чистый ужас.

— Ты что творишь?! — зашипела она, и голос сорвался на визг. — Ты смерти ищешь? Я тебя годами прятала, прикрывала, задницу твою спасала каждый божий день! А ты лезешь на рожон с Шипом?

Она схватила меня за грудки, тряхнула, хотя силы в её руках сейчас было меньше, чем страха.

— Он бы убил тебя там, Рик! Просто махнул бы мечом, и никто бы даже не дёрнулся! Гордей бы ему только штраф выписал. Ты это понимаешь, идиот?!

Я осторожно, но жёстко перехватил её запястья. Разжал пальцы и опустил её руки вниз.

Ладно, девчонке нужна какая-то легенда, чтобы начать воспринимать меня иначе.

— Яд, Кара, — сказал ровно, глядя прямо в её расширенные зрачки. — Тот яд, мантикоры… Он что-то выжег внутри.

— Что выжег? Мозги?!

— Страх. Я больше не могу бояться. Даже если захочу — не получается. Внутри пусто и холодно. Так что привыкай. Прятаться я больше не буду. Смирись, ясно?

Она замерла, глядя на меня как на чужого. Потом медленно отступила, потирая запястья. В её взгляде недоверие смешивалось с жалостью, но истерика ушла. Объяснение — пусть и дикое — её устроило. В этом мире магии и тварей и не такое бывает.

***

Смена сдохла, когда белый свет, падающий в жерло «Ямы», сменился тревожным рыжим маревом заката.

— Хочу в город, — сказал я, счищая налипшую грязь с лопаты.

Кара вытерла пот со лба, размазывая сажу:

— На хрена? Ноги лишние? Нет, не надо.

— Я тебя не разрешение спрашиваю. Говорю, что нужно в город. Хочу осмотреться. Рынок глянуть.

Она с секунду смотрела на меня, потом хмыкнула, сплюнула пыль и кивнула на выход. Похоже просто не хотела отпускать младшего брата одного. Инстинкт наседки. Даже если цыплёнок отрастил зубы, она всё равно идёт следом.

За воротами питомника Город Семи Хвостов обрушился на меня, как лавина. Он бил по всем чувствам сразу, оглушал и сбивал с ног.

Кара вела уверенно, прорезая толпу плечом. Привычно опекала и бурчала под нос инструктаж:

— Сюда не смотри. За мной держись. Страже в глаза не лезь, примут за отсталого. Напоминаю, руки из карманов вынь — подумают, щипач, пальцы отрубят!

Я подчинялся и не спорил. Но мой «внутренний сканер» работал на предельных оборотах.

Портовый ярус вонял протухшей рыбой и солёным ветром. Деревянные причалы были чёрные от влаги и времени. Грузчики — быки с канатами мышц под кожей — волокли ящики, из которых доносился визг, шипение и скрежет.

Клетки грузили на пузатую шхуну, обшитую роговыми пластинами — защита от морских тварей, надо полагать.

Живой товар. Город не просто воевал с монстрами — он ими торговал и сосал из них прибыль.

Мы поднялись выше. Средний ярус — жилые соты. Улицы, вырубленные прямо в вулканической породе, петляли, как кишки. Дома лепились друг к другу, нарастая слоями.

Я глядел на этот самобытный мир, и мой профессиональный фильтр подмечал детали.

Хитиновая посуда — у каждого бродяги, на каждом лотке. Лёгкая, прочная и… дармовая — из отходов разделки. Рационально.

Шелудивый пацан лет десяти тащил на верёвке молодого скорпикора. Тварь размером со спаниеля семенила следом, цокая хитином по брусчатке, лапки разъезжались, но она не упиралась. Хвост висел плетью, жало расслаблено, фасеточные глаза следили за ногами хозяина.

Некоторые дети из обеспеченных кланов растут с монстрами в обнимку. Для них это не чудовища, а дворовые жучки. Отцы-укротители с татуировками обучали детей смолоду. Если были деньги.

Тётка с красным лицом торговала ядами, расфасованными в мутные склянки. Выцветшие бумажки, написанные от руки: «Мантикора — паралич», «Скорпикор — некроз», «Василиск — кислота». Склянки стояли рядами, как сироп от кашля.

Я вспомнил железы скорпикора. Сегодня утром, выгребая дерьмо из клеток, мы выкинули десяток таких вместе с подстилкой. Просто смахнули лопатой в тележку с навозом.

Кара затормозила у жаровни на перекрёстке. Вертел крутился, жир капал на угли, взрываясь облачками дыма. Хозяин — потный толстяк с ожогами на руках — раздувал угли куском панциря.

— Это потянем, — бросила Кара, роясь в кошеле. — Раз в неделю можно шикануть.

Она купила два куска мяса, нанизанных на деревянные шпажки. Протянула мне один, глаза блестели предвкушением.

Да, жрать хотелось, поэтому плевать, что это, раз Кара ест.

Я впился зубами в этот первобытный «шашлык».

Вкус хлестнул по рецепторам чем-то диким. Жёсткое, волокнистое мясо отдавало серой и железом, будто животное всю жизнь жевало вулканический пепел. Острая перечная нота обжигала нёбо. Текстура резинистая — челюсти работали с усилием, раздирая волокна.

Почти сорок лет я ел макароны и котлеты из хлеба. А теперь жевал мышцу существа, природой которого даже восхищался.

— Чего замер? Жри, остынет! — толкнула меня Кара.

— Чьё это мясо? — спросил я, проглатывая жёсткий комок.

— Кракелюр. Их тут как грязи. Дешёвка, но сытная.

Ага, те самые твари из мелких клеток в Яме, что сидели друг у друга на головах, пищали и гадили. Замкнутый цикл: вырастил на отходах — забил — продал горожанам — на выручку купил корм для элитных зверей.

Кара ела сосредоточенно, почти благоговейно. Обкусывала каждый кусочек, ловила языком капли жира, чтобы не уронить ни крошки. Для неё это был пир. Жареное мясо — это событие.

То, что для неё было верхом роскоши, для укротителей было перекусом на бегу.

Кара не видела дальше своей миски. Плохо.

Рынок встретил нас рёвом и лязгом монет.

Девушка вела сквозь толпу, лавируя между телегами, зверями на поводках и прилавками. Я плёлся следом, но мои глаза жадно хватали цифры.

Дрейк, объезженный — 150 золотых.

Пластина виверны — 3 серебра.

Яд мантикоры — 1 золотой.

Железа скорпикора — 2 золотых.

Я замер как вкопанный. Два золотых. Два. Чёртовых. Золотых!

Железы лежали на куске мокрой мешковины. Торговец, сушёный дед с глазами стервятника, стерёг их, поглаживая кинжал.

— Кара.

Она раздражённо обернулась:

— Ну чего опять?

— Сколько таких штук мы выкинули, а?

Она моргнула. Зависла.

— Не знаю. Штук пять может. Их всегда выкидывают, они воняют. А что?

— Здесь одна такая штука стоит два золотых.

Кара перевела взгляд на прилавок и замерла. Взглянула на меня, и снова — на склизкие комки.

— Мы каждую неделю спускаем в канализацию столько золота? — спросил я тихо.

— Ну и что? — она дёрнула плечом, но голос был не такой уверенный. — Думаешь никто не знает? Гордей не дурак.

— Тогда почему выбрасывают? Портятся? Или что?

Кара помолчала, потом тихо заговорила.

— И портятся тоже. Но это не наше, Рик. Всё что в Яме — имущество питомника. Железа, хитин, шкуры, кости — всё. Подсобник не имеет права продавать. Укротитель — тоже, без разрешения Гордея. А Гордей…

Она кивнула в сторону прилавка.

— Видишь кто продаёт? Это не укротитель. Это алхимик. Ему железу нужно правильно вытащить, в течение часа после смерти или линьки, законсервировать в растворе, иначе яд распадается. Нужны инструменты, покупатели. Гордею проще зверя за двести золотых сдать, чем возиться с потрохами по две монеты. Он так и говорит — «мы не мясники, а укротители.»

Она помолчала.

— Всё равно не пойму? — спросил я. — Гордей-то почему не продаёт? Двести золотых за зверя — красиво. Но двадцать в неделю на отходах — тоже деньги.

Кара посмотрела на меня так, будто я спросил почему вода мокрая.

— Ты что, после укуса совсем поехал? Продаёт он. Но не всё и не всем. Нужен алхимик прямо в Яме, чтобы вскрыл железу и законсервировал свежим, так? А Гордей алхимика не держит. Нельзя питомникам! Так что половина гниёт пока возят туда-сюда, половину выбрасывают. Я как-то слышала — бывает что-то уходит клановым.

Она сплюнула на камень.

— А тебе-то что? Думаешь железы собирать? Забудь. Даже если достанешь свежую — как законсервируешь? В ведре с водой? Через два часа у тебя будет не яд, а помои. А попадёшься с железой — Гордей тебя вместе с железой и закопает. И меня следом. Не вздумай, понял?

Я смотрел на прилавок и считал.

Десять желёз в неделю — двадцать золотых. Плюс хитиновые обломки, плюс когти, плюс чешуя. Питомник выбрасывает в месяц столько, сколько зарабатывает за квартал на мелких заказах. И всем плевать — потому что верхам невыгодно возиться с мелочью, а низам запрещено к ней прикасаться.

Три слоя. Наверху — кланы, которые покупают зверей за полную цену и не считают медяки. Посередине — Гордей, который продаёт зверей и не считает отходы. Внизу — мы, которые выгребаем золото лопатой и высыпаем на свалку, потому что «не наше».

Классика. Проходили. Например, тигриные клыки, которые сдавались на утилизацию и стоили состояние в Китае. Все знали, но никто не связывался — бумажки, начальство, прокуратура. Проще выбросить чем рисковать.

Я пока не знал как. Но цифры засели в голове и не собирались уходить.

Назад мы шли в тишине.

Кара по привычке шла на полшага впереди, но плечи её поникли. Я был уверен — она тоже думала о железах и о сотнях золотых монет.

Ночь в каморке была душной.

Сестра Рика вырубилась мгновенно. Кхм… Сестра Рика. Да, пожалуй, не моя. Какая-то нерисковая, привыкла не высовываться, но потенциал есть. Пацанка, одним словом. Интересно, поддержит ли меня в случае чего? Заступаться — одно, но если ситуация станет крайне серьёзной… До такого сам Рик никогда не доводил, так что Кара для меня была той ещё загадкой.

Я лежал на колючем тюфяке и буравил взглядом темноту потолка. Сон не шёл. Мозг, накачанный новой информацией, работал как вычислительная машина.

Доска заявок: Огнеплюй — 200 золотых. Дрейк — 120.

Причём на каждую особь цены разнятся. Зависит от силы, мощи и способностей.

А отходы стоят состояния.

Кормовые ведомости списаны на сорок единиц, а до кормушек доходит тридцать. Разница оседает в чьих-то карманах.

Огромная, ржавая, неэффективная махина и три слоя посредников-паразитов.

Мы — на дне.

Но если питомник будет выдавать элитный продукт? Что, если я смогу сделать зверя здоровым, лояльным, с прокачанными навыками? Смогу ли? Если да — то цена взлетит ещё больше.

Это был ещё не план. Пока что искра в сухой траве.

Эту систему строили люди. А значит, другой человек может найти в этой системе чёрный ход. Или взломать её.

Я закрыл глаза, чувствуя, как гудят натруженные мышцы нового молодого тела.

Но спать не стал.

Нашарил в темноте тот самый треугольный обломок хитина, что подобрал утром при уборке. Мусор для всех, но кое-что сварганим.

Перевернулся на бок, чтобы спина закрывала меня от спящей Кары, и начал неслышно водить краем хитина по шершавому напольному камню.

Шрк… шрк… шрк…

Звук тонул в храпе питомника.

Чтобы достать два золотых из кучи дерьма, мне нужен инструмент. Не знаю, как правильно доставать эту чёртову железу, но инструмент уже нужен — скальпель, в идеале. Или хотя бы острое лезвие, способное рассечь плоть одним точным движением.

Хитин поддавался неохотно, но я был терпелив.

К утру у меня будет нож. А к вечеру следующего дня, если всё пойдёт как надо, можно начать менять экономику этой проклятой Ямы.

Вот теперь — отбой.

На краю гаснущего сознания всплыла морда того зверя из дальней клетки. Притворщик.

Я улыбнулся в темноту.

Завтра смена в секторе молодняка.

На секунду захотелось покурить, но мысль тут же исчезла. Никакие сигареты мне больше не нужны.

Да. Вот так просто.

Глава 5

Тело слушалось лучше. И дело было не только в привыкании.

Рик — тот, прежний — не понимал, чем владеет. Я оценил в первое же рабочее утро, когда перехватил ведро с кормом одной рукой и не почувствовал усилия. Оно тянуло килограммов на тридцать. Машинально взялся двумя руками — рефлекс старого тела, где поясница стреляла от каждого неосторожного подъёма. И только потом сообразил, что рефлекс не нужен.

Южные звероловы рождались другими.

Обрывки памяти Рика и то, что я наблюдал своими глазами, складывались в картину. Острова кишели тварями. Поколение за поколением люди жили в среде, где медленный и слабый не доживал до своего первого ребёнка.

Сотни лет настоящего естественного отбора перекроили южан изнутри. Кости плотнее. Связки толще. Мышечные волокна набирали массу быстрее, чем у жителей материка, и восстанавливались после нагрузки за часы.

Даже подсобники в Яме ворочали каменные плиты, которые на материке грузили бы втроём.

Взять Кару. Невысокая, сухая, жилистая — она таскала мешки с кормом, не сбавляя шага. Девчонка была сильнее большинства мужиков, которых я знал в прошлой жизни. И считала это нормой, потому что выросла здесь.

Рыба не ценит воду.

Вот только мы с Карой всё равно были больше и сильнее большинства. Это только на руку, но не поможет перевернуть устои. Разве что получится не сдохнуть в столкновении с тварью.

Южные Острова — закрытая территория. Чужаков не пускали — ни торговцев с материка, ни наёмников из северных королевств, ни звероловов с их грызунами.

Попасть на архипелаг можно было только по клановому приглашению или через контрабандистов, которые брали за переправу столько, сколько ремесленник на материке зарабатывал за год. Ну, или кто-то из местных должен был поручиться головой — такое тоже бывало, но редко.

Острова варились в собственном соку, и сок этот был гуще и крепче, чем снаружи.

Всё это я прокручивал в голове, пока мы с Карой шли по коридору к столовой. Утро начиналось с каши.

Столовая подсобников — громкое слово для каменной ниши в хозблоке, куда втиснули четыре длинных стола из неструганых досок и лавки, отполированные нашими задницами. Потолок низкий, закопчённый — вытяжки нет, дым от очага уходит в щель под потолком, и то не весь.

Каша стояла в общем чане у стены. Серо-жёлтая, густая, с комками непромолотого хитина, которые хрустели на зубах, как песок. Кара щедро зачерпнула две порции деревянным половником и поставила передо мной глиняную миску.

— Жри быстро. Скоро смена.

Я зачерпнул ложкой. Каша оказалась безвкусным комом — ни соли, ни специй.

Вокруг завтракали подсобники. Ели молча, быстро, не отрывая глаз от мисок.

Я наблюдал.

Через стол сидел худой (по местным меркам) длинный парень. Одежда на размер больше. Ел левой рукой, правую прижимал к рёбрам. Ушиб? Трещина?

Рядом — мужик постарше, лет тридцати, с плоским лицом и сломанным носом. Этот ел спокойно, размеренно, между ложками посматривал по сторонам. Ладони — широкие, пальцы — короткие и толстые.

Напротив — двое совсем молодых, младше Рика. Нервные, жались друг к другу плечами. Новички. И ни у кого нет татуировок.

Я прислушался.

— …говорят, опять Прилив был, — буркнул мужик со сломанным носом, не глядя ни на кого.

Худой через стол поднял голову.

— И чего?

— Того. Давно уже не было. Три ночи зарево стояло, потом твари волной пришли. Ползуны до стен Гнезда дошли, полгорода в осаде сидело.

— До столицы?! Врёшь. Ползуны до стен не доходят!

— Я вру? Говорят, стена с южной стороны до сих пор оплавлена. Слетай на виверне, да проверь.

— Ага, сейчас, только серебряк вывалю, — заржал собеседник.

— А правда, что на материке тварей нет? — тихо спросил один из новичков.

Сломанный нос фыркнул так, что каша едва не вылетела из миски.

— На материке тварей нет, зато магов — тьма, и все в тёплых академиях сидят, да книжки читают. Им Раскол — красивая сказка. Ловят рысек да тигрят. Пф, да там даже горностаи у звероловов. Они — салаги! А мы тут за них стоим.

— Не за них, а за себя, — поправил худой. — Знаешь сколько отваливают контрабандистам, чтоб сюда попасть?