ID Null. Ошибка протокола

Годы шли. Калем рос — пятнадцать, шестнадцать. Его мана росла тоже, но как улитка:

Калем

Уровень: 16

Мана: 14/14

Регенерация: 0.4/час

Четырнадцать единиц. Это позволяло создать двух слабых големов, или одного среднего, или... или ничего особенного. А мир вокруг становился опаснее. Волки приходили чаще. Появились новые твари — гнилороты, плотоядные грибы с лапами, нежить из старых кладбищ. Деревня держалась, но едва. И Калем чувствовал, что его навык — его единственный, проклятый, F-ранговый навык — упирается в потолок. Потолок, который назывался «мана».

Он спал мало, ел нерегулярно, проводил ночи в кузнице, разбирая доспехи, пытаясь найти способ сделать големов легче, дешевле, эффективнее. Он экспериментировал — лёгкие пластины вместо тяжёлых, кинжалы вместо мечей, открытые шлемы вместо закрытых. Каждая экономия маны — одна десятая единицы — была на вес золота.

И всё равно. Всё равно он чувствовал себя в ловушке. В клетке из собственного тела, которое не давало ему достаточно силы для того, что он хотел создать.

Ему было шестнадцать, когда случилось.

Он создавал десятого голема. Десятого по счёту — считая бронзового рядового, двух лёгких разведчиков, тяжёлого пехотинца, ломающего себе ноги при каждом шаге, и прочих экспериментов, удачных и не очень. Десятого, из собранных отцом чешуйчатых пластин, похожих на рыбью чешую.

Калем потратил 9 единиц маны — почти всё, что было. Голем встал, шаткий, но живой. И тогда, когда Калем уже готов был упасть от изнеможения, мир вокруг него... щёлкнул. Слово странное, но точное. Щелчок, как будто кто-то повернул ключ в замке, который был ржавым веками.

Перед глазами вспыхнуло окно. Не обычное, не серое и не голубое. Золотое. С рамкой из переплетающихся рун, которых он не видел никогда.

СКРЫТОЕ ДОСТИЖЕНИЕ!

«Единственный путь»

Условие: создать 10 големов единственным доступным навыком

Награда:

• Пассивный бонус:

«Воля кузнеца» +15% к скорости восстановления маны

(постоянный, не требует активации)

Примечание Системы:

«Когда путь один, он становится достаточно широким»

Калем замер. Прочитал. Перечитал. И тогда — только тогда — он улыбнулся. Не как мальчик. Как человек, которому мир, отобравший всё, вернул крошку. Не из жалости. Из справедливости.

+15%. Это значило, что его 0.4 в час становились 0.46. Это значило, что сутки восстановления сокращались до двадцати двух часов. Это значило — ещё одного голема. Ещё одну попытку. Ещё один шанс.

Он сидел в кузнице, среди металлолома, среди ржавых пластин, среди инструментов отца, и плакал, смеялся, бился кулаками по наковальне, пока не остались синяки. Голем-десятый стоял рядом, тихий, немой свидетель.

— Спасибо, — прошептал Калем к Системе, к миру, к тому, что не забыло его. — Спасибо, что верите.

С бонусом к мане Калем работал ещё усерднее. Он понял: Система наблюдает. Система даёт награды за упорство. Значит, нужно быть ещё упорнее. Ещё лучше.

Он проводил дни и ночи в кузнице. Разбирал доспехи, перековывал их, соединял, подгонял. Отец учил его основам кузнечного дела — не чтобы ковать мечи, а чтобы понимать металл. Где его слабое место, где сильное, как сделать шарнир, чтобы голем двигался плавнее, как укрепить сустав, чтобы не ломался при ударе.

Мейра носила ему еду — хлеб, похлёбку, иногда кусок мяса, который Калем жевал, не отрываясь от работы.

— Ты слишком много делаешь, — говорила она. — Отдыхай.

— Не могу, мам. Пока мана восстанавливается — я работаю руками. Пока руки устали — я планирую. Нет времени.

И он разбирал старых големов, создавал новых. Одного за другим. Учился. Понимал, что чем сложнее форма, тем больше маны. Чем проще — тем меньше, но и слабее. Искал баланс.

А потом, в семнадцать, он создал его.

Не тяжёлого пехотинца, не бронзового рядового. Лучника. Из лёгких пластин, которые он собирал годами — чешуйчатых, тонких, гибких. Из сломанного лука, найденного в той самой сторожевой башне, отреставрированного отцом. Из стрел, выкованных Торганом специально — коротких, тяжёлых, с металлическими наконечниками.

Процесс занял 11 единиц маны. Калем падал в обморок трижды за месяц после неудачных попыток, потом снова копил ману, создавал части, ждал, снова копил. Но он сделал.

Голем был ниже рядового — метр восемьдесят. Легче. Гибче. Броня — не сплошная, а чешуйчатая, как у рыбы, позволяющая двигаться быстро. Вместо меча — лук. Вместо тяжёлого шлема — открытый, с прорезями для глаз, через которые светилось тусклое голубое свечение маны.

Создан: Чешуйчатый голем-лучник

Уровень: 3

Прочность: 32/32

Тип: Боевой (дальний бой)

Навык: Точный выстрел (урон ×1.5)

Особенность: Лёгкие пластины (бонус: +15% скорости передвижения)

Калем назвал его просто — Луч. И Луч стал его гордостью. Луч мог попасть в яблоко на сто шагов. Луч мог убить волка одной стрелой. Луч был быстр, почти бесшумен, и когда он двигался, чешуйки его брони шелестели, как крылья механической птицы.

Деревня увидела его в деле, когда стая гнилоротов попыталась прорваться с юга. Луч взобрался на крышу амбара и за пять выстрелов уложил четверых. Остальные бежали. И тогда Горнило поняло: Калем — не просто защитник. Он — оружие. Оружие, которого у них не было со времён игроков.

Но с каждым новым големом, с каждой победой, с каждым благодарным взглядом жителей — Калем чувствовал что-то другое. Неудовлетворённость. Жажду. Тоску.

Он сидел ночью на крыше кузницы, рядом с Лучом, который стоял неподвижно, как чучело, и смотрел на лес. На ту сторону, где заканчивались поля Горнила и начиналось всё остальное.

Деревня больше не казалась ему тюрьмой. Она стала... стартовой зоной. Той самой, о которой рассказывал Элло — местом, где игроки получают первый квест, учатся основам, набирают уровень. Но никто не остаётся в стартовой зоне навсегда. Игроки уходили. Они всегда уходили. И Калем, хоть и не был игроком, чувствовал то же.

Мне семнадцать, думал он, глядя на звёзды, которые в Эрате тускнели с каждым годом. Семнадцать, и я создал уже много големов. У меня есть рядовой, есть Луч, есть пара разведчиков. Я защищаю деревню. Меня уважают. Меня боятся. Меня любят.

Но этого мало.

Волки — это не враг. Это симптом. Мир гниёт дальше, за пределами этих полей. Где-то там рушатся башни, умирают города, рождаются чудовища, о которых мы даже не слышали. И я сижу здесь, на крыше, и чиню ржавые пластины. Я — как тот солдат в башне. Стою на страже места, которое никому не нужно. Которое забыло даже Система.

Но если я уйду...

Он закрыл глаза. В голове всплывали лица. Отец, с его молотом и кривой улыбкой. Мать, с её щёткой и ранеными пальцами. Элло, старый безумец под мостом, который научил его читать. Годрик, который наконец-то перестал кривиться. Даже Грент, который теперь здоровался с ним, краснея.

Если я уйду — их кто защитит? Мои големы? Я не могу оставить их всех. Они связаны со мной. Мана, помнишь? Я — источник. Без меня они — просто металл через пару дней. Я могу оставить одного, может, двух. Но не армию. И волки вернутся. Или хуже.

Но если я останусь — я умру здесь. Не физически. Внутри. Я буду ковать големов из лома до конца дней, и мир сожрёт меня вместе с деревней. Потому что деградация не остановится. Потому что Система умирает, и моя мана — капля в море. Мне нужно больше. Мне нужны материалы получше. Мне нужны знания. Мне нужно найти то, что осталось от игроков. Башни, библиотеки, подземелья. Там, говорил Элло, есть ответы. Там есть способ стать сильнее.

Но как уйти? Как сказать отцу, что его сын, которого он спасал от отчаяния, теперь сам рвётся в неизвестность? Как смотреть в глаза матери, которая только недавно перестала бояться за меня?

Я не игрок. У меня нет бессмертия. Если умру — умру по-настоящему. Но если останусь — умру тоже. Просто медленнее.

Калем открыл глаза. Луч стоял рядом, и Калем чувствовал его «взгляд» — тот тупой, но верный фокус маны, который связывал их.

— Ты бы ушёл, Луч? — спросил он шёпотом. — Если бы мог?

Голем не ответил. Но Калем знал ответ. Големы не уходят. Они идут туда, куда ведёт хозяин. И хозяин ещё не решил.

Но решение уже зрело. Оно зрело с того дня, когда он нашёл бронзового рядового. С того дня, когда он впервые создал жизнь. С того дня, когда отец сказал: «Покажи этому миру».

Я покажу, думал Калем, глядя на горизонт, где лес смыкался с ночью. Но не здесь. Не в этой стартовой зоне. Я покажу всему Эрату. Я найду то, что осталось от игроков. Я найду способ увеличить ману. Я найду лучшую броню, лучшее оружие. Я создам голема, перед которым дрогнут короли. Или умру, пытаясь.

Но сначала... сначала мне нужно сказать им. Попрощаться. И это будет тяжелее, чем любой бой. Тяжелее, чем создание первого голема. Потому что прощаться — значит признать, что ты вырос. А я не уверен, что готов. Не уверен, что моя мана, мои големы, мои семнадцать лет — достаточны.

Но кто когда-то был уверен?

Калем спустился с крыши. Прошёл мимо спящих родителей — отец храпел, мама ворочалась, что-то бормоча. Он остановился в дверях их комнаты. Посмотрел. Запомнил.

Потом вышел во двор, где стояли его големы. Рядовой, Луч, пара разведчиков. Его армия. Его семья.

— Готовьтесь, — тихо сказал он им. — Скоро мы уходим. Не знаю когда. Не знаю куда. Но уходим.

Големы стояли неподвижно. Но Калем показалось — показалось, или, может, Система прошептала через связь? — что они кивнули. Что бронза и чешуя затрепетали в предвкушении.

А за окном, за стеной Горнила, в чаще древнего леса, где-то там, где заканчивалась стартовая зона и начинался настоящий мир, завыл волк. Не мутант. Обычный. Или, может, не совсем обычный.

Калем улыбнулся. Холодно. Решительно. С той улыбкой, которой он научился у старика под мостом.

— Жди, — сказал он волку, миру, Системе, себе. — Я иду.

Глава 3

Утро выдалось хмурым. Небо над Горнилом затянуло свинцовыми тучами, и ветер, налетавший с севера, пах сыростью и гнилью. Калем стоял у кузницы, разбирая очередную партию металлолома, которую притащил накануне Годрик. Пальцы привычно скользили по ржавым пластинам, оценивая их пригодность, когда за спиной раздались тяжёлые шаги.

— Калем.

Голос принадлежал. Торгану, но в нём не было обычной утренней хрипотцы. Была настороженность. Отец стоял в дверях, сжимая в руке молот, хотя до начала работы было ещё далеко.

— Что-то случилось? — Калем обернулся, и тут же заметил, что во дворе собрались люди. Не все, но достаточно — человек десять. Годрик, Алдис, пара старейшин помоложе, чьих имён Калем даже не знал. И Грент. Грент стоял чуть позади, пряча глаза, что само по себе было подозрительно.

— Старейшины хотят с тобой поговорить, — сказал Торган. Он говорил спокойно, но Калем видел, как побелели костяшки его пальцев на рукояти молота.

Калем вышел во двор, вытирая руки о ветошь. Годрик шагнул вперёд. Его лицо было мрачным, под глазами залегли тени — старик явно не спал всю ночь.

— Калем, — начал он, и в голосе его не было той теплоты, что появилась после битвы с волками. Только усталость и что-то похожее на вину. — У нас к тебе серьёзный разговор.

Один из старейшин, коренастый мужик по имени Хорн, отодвинул Годрика плечом. Хорн был кузнецом конкурентов Торгана, хотя правильнее сказать — он был тем, кто ковал подковы и чинил мотыги, пока Торган делал оружие. Между ними всегда пробегала искра соперничества, но Калем никогда не придавал этому значения.

— Хватит ходить вокруг да около, — рявкнул Хорн. — В деревне проблема. И решить её можешь ты, Калем.

— Какая проблема? — Калем перевёл взгляд с одного лица на другое. Серафима стояла в стороне и не вмешивалась, но в её глазах Калем прочитал предостережение.

— Шахта, — сказал Хорн. — Старая шахта на востоке. Ты же знаешь, что металл у нас почти кончился. Те пластины, что ты собираешь по лесам, — это крохи. А старую шахту мы выработали ещё три года назад. Осталась только одна жила, южная, за Лесом Костей. Но там...

Он замялся. Годрик вздохнул и закончил за него:

— Там гнездо гоблинов. Ополченцы, которых мы отправили на разведку месяц назад, не вернулись. Никто. Пятеро мужчин, и все пропали без вести. Мы думали, что их убили волки, но вчера Грент видел в лесу... ну, скажем, странные следы.

Все взгляды устремились на Грента. Тот вжал голову в плечи, словно пытался спрятаться за спинами взрослых.

— Я не хотел, — пробормотал он. — Я просто ходил за грибами, и увидел в лесу что-то похожее на укрепления. Колья, навесы. И запах. Как будто кто-то жарил мясо, только мясо было тухлое.

— Гоблины, — тихо сказала Серафима. — Только гоблины так пахнут. И только они строят укрепления на нашей земле.

Хорн снова перебил:

— Дело не только в них. Шахта — это наше будущее. Без металла мы не сможем делать оружие, ковать инструменты. Следующая зима будет голодной и холодной, и, если мы не отобьём шахту — либо сдохнем от холода, либо нас сожрут монстры. Ты понимаешь, Калем?

Калем медленно кивнул. Он всё понимал. Слишком хорошо понимал.

— И вы хотите, чтобы я пошёл туда? — спросил он.

Хорн ухмыльнулся. Улыбка у него была кривая, недобрая.

— Ты же защитник, верно? Ты показал себя с големами. Волки — это были цветочки, а гоблины — ягодки. По крайней мере, так говорят старые охотники. Справишься — будешь героем. Не справишься...

Он развёл руками, изображая сожаление. Но Калем видел в его глазах злорадство. Хорн не хотел его победы. Хорн хотел, чтобы Калем провалился, чтобы «калека», ставший вдруг защитником, снова упал в грязь. Чтобы все увидели — чудо было случайностью.

— Хорн, заткнись, — оборвал его Годрик. — Калем, слушай меня. Задание — это опасное, но необходимое. Мы не можем послать туда ополченцев — у нас осталось только двенадцать боеспособных мужчин, и они нужны для защиты деревни, если волки вернуться. Твои големы — это единственная сила, которая может справиться с гоблинами без потерь с нашей стороны. Но я не стану приказывать тебе. Я прошу. И если ты откажешься, я пойму. Мы найдём другой способ.

Калем посмотрел на отца. Торган стоял неподвижно, и его лицо было каменным. Он смотрел на Хорна так, будто хотел прожечь в нём дыру взглядом. Калему показалось, что отец знал, кто стоит за этим заданием. Знал, но не мог сказать.

— Я пойду, — сказал Калем.

Слова вырвались сами собой. Он ещё не успел подумать, а рот уже произнёс. Грент втянул голову ещё глубже. Хорн ухмыльнулся шире. А Торган сделал шаг вперёд, но Мейра, стоявшая у дверей, взяла мужа за руку.

— Я пойду, — повторил Калем. — Но не потому, что вы меня просите. И не потому, что я герой. Потому что, если шахта не откроется, деревня умрёт. И тогда всё, что я сделал, не будет иметь смысла.

Годрик опустил голову. Старик выглядел виноватым и уставшим, как пёс, который не выспался после ночной охоты.

— Готовься, — сказал он. — Выступаешь ночью.

— Почему ночью? — спросил Калем. — Днём безопаснее.

— Гоблины ночные твари, — ответила Серафима. — Днём они спят в своих норах. Если пойдёшь ночью — они будут активны, но зато ты застанешь их врасплох, когда они выходят на охоту. Им некуда будет бежать. А если пойдёшь днём — они успеют подготовиться и устроить засаду. Так говорится в старых записях, ещё со времён игроков.

Калем кивнул. Он не знал, можно ли верить записям времён игроков, но у него не было другого выбора.

— Собирайся, — повторил Годрик и ушёл вместе с остальными.

Хорн уходил последним и на прощание бросил через плечо:

— Не подведи нас, защитник. Или кого-нибудь другого найдём.

— Да пошёл ты, — сказал Торган, когда Хорн скрылся за углом.

Калем с удивлением посмотрел на отца. Торган редко ругался при сыне.

— Я знаю, кто это всё затеял, — сказал кузнец, поворачиваясь к Калему. — Хорн и его прихвостни. Они завидовали тебе, Калем. Завидовали тому, что мальчишка, которого они считали проклятым, вдруг стал сильнее их. И решили проучить тебя. А Грент... Грент просто трус. Его подставили, и он побоялся отказаться.

— Я догадался, — сказал Калем. — Но пап, я могу это сделать. У меня есть Рядовой и Луч. Этого достаточно, чтобы справиться с гоблинами.

— Я знаю, — Торган взял сына за плечи. — Я знаю, что ты сильный. Но будь осторожен. Гоблины — это не волки. Они хитрее, они пахнут смертью и не боятся железа. И они приходят не поодиночке.

— Я справлюсь, — твёрдо сказал Калем.

Он пошёл к кузнице, но на пороге обернулся. Мейра стояла у дверей, прижимая руки к груди. Она не плакала, но глаза её были влажными.

— Вернись, — сказала она. — Пожалуйста.

— Вернусь, мам, — пообещал Калем.

Ночь опустилась на Горнило густым, непроглядным покрывалом. Луна спряталась за тучи, и даже звёзды едва пробивались сквозь свинцовую пелену. Это было на руку. Чем темнее, тем лучше.

Калем стоял у ворот в сопровождении двух своих лучших големов. Бронзовый рядовой возвышался над ним на полтора метра, его ржавая броня тускло поблёскивала в свете факела, который держал Годрик. Луч стоял чуть позади, его чешуйчатый корпус почти сливался с темнотой. Калем погладил хороший короткий меч с удобной рукоятью, который ему дал отец на всякий случай.

— Готов? — спросил Годрик.

— Вроде да, — ответил Калем.

Ему не нравилось, что он идёт в ночь, но только ночью, можно было попробовать застать врасплох гоблинов. Внутри всё сжималось от страха, но Калем научился не показывать это. Он смотрел на тёмную стену леса и чувствовал, как мана медленно циркулирует в его теле, готовая поддержать големов в бою.

— Там, — Годрик указал на восток, где за деревьями угадывался силуэт холма. — Лес Костей. Шахта на южном склоне. Гнездо в пещере у подножия холма. Иди вдоль старой дороги и не сходи с неё. По сторонам — болота. Если попадёшь в трясину, никто тебя не достанет.

— Я понял, — Калем кивнул. — Я вернусь.

И шагнул в темноту. Рядовой и Луч последовали за ним.

Лес Костей оправдывал своё название. Через час ходьбы Калем понял, почему местные обходят это место стороной. Деревья здесь были старыми, корявыми, с искривлёнными ветвями, которые напоминали пальцы мертвецов, тянущиеся к небу. Кора была покрыта белыми пятнами лишайника, и в темноте они светились бледным, фосфоресцирующим светом.

Система приглушённо тикала, не выдавая тревожных окон, но Калем чувствовал беспокойство. Навык «Управление големами» вибрировал в груди, реагируя на каждую тень. Рядовой двигался впереди, его тяжёлые шаги раздавались глухим эхом. Луч следовал за ними в десяти шагах, держа лук наготове.

Калем не любил ночь. Ночью мир становился другим — враждебным, незнакомым. Днём он видел подсказки, читал уровни, понимал структуру мира. Ночью же всё смешивалось в тени, и даже система выдавала меньше информации. Казалось, что ночь была единственным временем, когда умирающий мир отдыхал от своих жителей.

Он прошёл уже больше двух часов, когда лес стал редеть. Впереди показалась поляна, и Калем остановился. Сквозь кроны деревьев он увидел нечто, что заставило его сердце биться чаще.

Гнездо гоблинов.

Оно выглядело иначе, чем он ожидал. Вместо примитивных шалашей из веток он увидел укрепления. Настоящие частоколы, навесы из шкур, даже что-то похожее на сторожевые башни. Вокруг лагеря горели костры, но пламя было странным — зелёным, с языками чёрного дыма. Калем никогда не видел такого огня.

Он присел за большим камнем, вглядываясь в лагерь. Перед глазами вспыхнуло системное окно:

Лагерь гоблинов (укреплённый)

Тип: Гнездо

Опасность: Высокая

Количество: 18-22 (приблизительно)

Калем сглотнул. Восемнадцать. Это было больше, чем он ожидал. Намного больше.

Но когда он присмотрелся к фигурам, двигавшимся между костров, он понял, что проблема не в количестве. Проблема была в размерах.

Гоблин-пехотинец

Уровень: 6

Здоровье: 40/40

Тип: Мутировавший

Они были крупнее. В два раза крупнее тех гоблинов, о которых рассказывали старики. Вместо маленьких, сгорбленных существ, которые боялись собственной тени, перед Калемом стояли настоящие воины. Ростом почти с человека, с широкими плечами, покрытыми грязно-зелёной кожей с костяными наростами. Они носили кольчуги — плохого качества, из грязного металла, но кольчуги. В руках у них были дубины и кривые мечи. А в глазах — жёлтый, злобный свет, который Калем уже видел у волков-мутантов.

Десять лет назад, — понял Калем. — За десять лет они эволюционировали. Они стали сильнее, умнее, опаснее. Вот почему ополченцы не вернулись. Они столкнулись с существами, которых никто не ожидал увидеть.

Калем сжал зубы. Он мог развернуться и уйти. Сообщить старейшинам, что гоблины слишком сильны, что нужна армия. Но он знал — армии нет. Если он не справится сейчас, не справится никто. И шахта останется у гоблинов. А деревня медленно, но точно погибнет.

— Нет, — прошептал он. — Я не отступлю.

Он сосредоточился, соединяясь с големами через ману. Мысль, быстрая и чёткая, передалась Рядовому и Лучу.

Вы двое. Рядовой — идёшь прямо, привлекаешь внимание. Луч — обходи слева, занимаешь позицию у тех кустов. Бьёшь по тем, кто подходит к Рядовому. Я — за вами.

Големы не кивнули. Они просто двинулись, повинуясь приказу.

Рядовой первым вышел из леса. Его шаги были тяжёлыми, предсказуемыми, но именно это Калему и было нужно. Гоблины заметили его почти сразу. Крики, похожие на рычание, разнеслись по лагерю. Десятки зелёных фигур бросились к нему, размахивая дубинами и мечами.

Рядовой поднял свой ржавый меч и встретил первую волну. Он не умел уклоняться — его тело было слишком тяжёлым, слишком медленным. Но он умел блокировать и наносить удары.

Первый гоблин, самый крупный, с костяным шлемом на голове, взмахнул дубиной и попал Рядовому в плечо. Послышался противный хруст, и перед глазами Калема замигало окно:

Бронзовый голем-рядовой

Получен урон: 8 ед.

Прочность: 37/45

Рядовой пошатнулся, но не упал. Он развернулся и нанёс ответный удар — тяжёлый, широкий, который раскроил гоблина от плеча до пояса. Зелёная кровь брызнула фонтаном, и гоблин упал, разваливаясь на части.

— Ещё, — прошептал Калем.

Второй гоблин, вооружённый кривым мечом, ударил Рядового в грудь. Ржавая броня выдержала, но пошла трещинами:

Прочность: 29/45

Рядовой шагнул вперёд, поймал гоблина за горло и сжал пальцы. Хруст, хрип, и второй труп упал к ногам Рядового.

Но их было слишком много. Они лезли с разных сторон, и Калем видел, как прочность Рядового падает: 29, 24, 19... Ещё пара ударов, и голем превратится в груду металлолома.

— Луч, сейчас! — крикнул Калем.

Чешуйчатый голем выскользнул из кустов. Его стрела — короткая, тяжёлая, с металлическим наконечником — вонзилась в глаз ближайшего гоблина. Существо упало, не издав ни звука. Вторая стрела ушла в грудь, третья — в голову. Гоблины, которые столпились вокруг Рядового, начали оглядываться, пытаясь найти нового врага.

Калем использовал это мгновение.

— Рядовой, отходи! — мысленно приказал он. — Отступай к деревьям! Луч, прикрой!

Големы повиновались. Рядовой сделал несколько тяжёлых шагов назад, прикрываясь щитом, который он подобрал у убитого гоблина. Луч продолжал стрелять — методично, точно, каждый выстрел находил цель. Калем сам не заметил, как они втянули гоблинов в ловушку, в узкий проход между двумя большими валунами.

И тогда Калем применил свою тактику, наблюдая за ходом боя из укрытия.

— Рядовой, встань в проходе! — приказал он. — Блокируй! Не дай им пройти. Луч, стреляй в тех, кто пытается пролезть по бокам.

Рядовой развернулся, встал в проходе, поднял щит и ржавый меч. Его массивная фигура перекрыла путь десятку гоблинов, которые бежали за ним. Они врезались в него, пытаясь пробиться, но их атаки были скованными — слишком много тел, слишком мало места. Они мешали друг другу.

А Луч методично снимал их одного за другим. Стрела — и гоблин падает. Ещё одна — и второй. С каждым выстрелом прочность гоблинов падала, и они не могли ничего сделать — в узком проходе не развернуться, не убежать.

Калем стоял за валуном, сжимая рукоять меча. Его мана пульсировала, соединяя его с големами. Он чувствовал каждую атаку Рядового, каждое движение Луча, каждую стрелу, вонзавшуюся в плоть гоблинов. Это было странное чувство — быть одновременно везде и нигде, видеть глазами големов и думать за них.

Прочность Рядового: 14/45

— Чёрт, — выдохнул Калем. — Луч, быстрее!

Луч послушался. Его стрелы посыпались градом, и гоблины, которые пытались прорваться, падали один за другим. Калем видел, как здоровье врагов падает:

Гоблин-пехотинец: 40/40 → 12/40 → 0

Гоблин-пехотинец: 40/40 → 25/40 → 5/40 → 0

Гоблин-пехотинец: 40/40 → 30/40 → 10/40 → 0