- -
- 100%
- +
Она подняла глаза. Алексей задохнулся. Это был ее взгляд. Тот самый скептичный, умный, рентгеновский взгляд студентки истфака, которым она смотрела на профессора Воронцова, когда ловила его на ошибке в датировке. Никакого восточного покорного томления во взоре. Только холодная оценка ситуации.
Девушка скользнула взглядом по его заляпанной глиной рубахе, босым ногам и остановилась на лице. Уголок ее губ дернулся вверх в легкой усмешке.
— У тебя вид человека, которого только что сожрал ифрит и выплюнул обратно, потому что мясо оказалось слишком жестким, — произнесла она на чистом кипчакском диалекте. — Если ты ищешь воду, то колодец за углом пересох. А если ты хочешь купить моей бирюзы, чтобы подарить невесте, то сначала вытри сопли. Твои руки оставляют следы даже на воздухе.
Звук ее голоса окончательно сломал реальность. Это была мелодика речи Елены — быстрая, четкая, лишенная восточных певучести и цветистости.
Алексей сглотнул ком в горле. Язык ворочался тяжело, привыкнув к формальной книжной речи ханских писцов, которую он откуда-то знал.
— Я… я потерял свой товар, — выдавил он первое, что пришло в голову. — Меня чуть не растоптали стражники.
— Стражники никого просто так не топчут, — девушка подвинулась, освобождая место на циновке рядом с собой. — Садись, гончар. Тень от айвана хоть немного скрывает твой безумный вид. Меня зовут Айгерим. А тебя ноги принесли сюда работать или падать в обморок посреди дороги?
Имя тоже было другим, но смысл оставался прежним — «рожденная в седле», стремительная. Алексей опустился на горячую землю рядом с ней. Колени дрожали.
— Хасан, — прохрипел он свое новое имя. — Из мастерской мастера Везира.
— Знаю вашу мастерскую, — кивнула Айгерим. Ее пальцы профессионально перебирали камни, сортируя их по оттенкам. — Ваша синяя глазурь трескается на второй неделе. Неудивительно, что хозяин послал такого растеряху торговать в одиночку.
Она взяла один камень — крупный, глубокого небесного оттенка — и протянула Алексею.
— Держи. Самый чистый. Смотри сквозь него на небо.
Алексей машинально взял холодный камень. Посмотрел. Сквозь неровную призму мир исказился, стал глубоким, индиговым. Камень отрезал шум рынка, оставив лишь тихий звон в ушах.
— Зачем? — спросил он.
— Чтобы увидеть правду, — пожала плечами Айгерим. — Говорят, настоящая бирюза темнеет, если хозяина отравили. Или если рядом ходит смерть.
Она пристально посмотрела на свои руки, потом снова на Алексея.
— Твоя смерть сегодня прошла мимо, Хасан. Буквально в трех шагах. Конь Карауль-Омара наступил на твою тень. Я видела. Весь рынок видел, как ты остекленел. Обычно после взгляда Омара люди либо начинают выть и рвать на себе одежду, либо бросаются в канал. Ты почему-то остался стоять. Ты кто вообще такой?
Вопрос прозвучал без всякого перехода. Исчезла маска рыночной торговки. Перед Алексеем сидел следователь. Умный, опасный и абсолютно уверенный в своей безнаказанности.
— Я... я работаю с глиной, — повторил Алексей, чувствуя себя глупее некуда. — Я живу здесь.
— Лжешь, — Айгерим наклонилась ближе. Запах жасмина и пороха ударил в нос. — Гончары не говорят с таким выговором. Ты произносишь гортанные звуки мягко, как персидский поэт, но строишь фразы жестко, как русский наемник. Ты чужой. Очень чужой. Даже для Сарая.
Ее рука метнулась быстрее змеи. Пальцы схватили ворот рубахи Алексея и дернули вниз. Ткань затрещала, обнажая ключицу. Айгерим уставилась на его грудь. Вернее, на то место, где под кожей бешено пульсировал металл.
— Что это у тебя? — прошептала она. — Под сердцем. Оно горячее. Похоже на кусок железа, но железо не растет внутрь плоти. Это печать?
Алексей инстинктивно попытался закрыться рукой, но тело больше ему не подчинялось полностью. Мышечная память Хасана вступила в конфликт с разумом студента. Правая рука легла на рукоять воображаемого ножа на поясе.
— Это мое дело, женщина, — рыкнул он голосом, который не узнал.
Айгерим отшатнулась, но не испугалась. В ее глазах вспыхнуло пламя чистого научного интереса.
— Женщина? — она рассмеялась, откинув голову назад. Смех был резким, совсем не женственным. — Гончар, ты говоришь со мной так, будто я твоя служанка. На тебе одежда подмастерья, но осанка принца крови. Ты прячешь под кожей артефакт невероятной силы, а вместо рынка рабов пришел покупать хлеб у лотков. Кто ты, черт возьми, и зачем духи дорог привели тебя в мой город именно сегодня, когда хан Джанибек возвращается из похода и вся стража стоит на ушах?
Она замолчала, прислушиваясь. Издалека, со стороны Золотых ворот дворца, донесся тяжелый рокот боевых барабанов. Город встречал своего повелителя. Толпа в конце переулка заволновалась, сдавливая пространство.
— Мне нужно уходить, — Айгерим начала быстро собирать камни в кожаный кошель. — Дворцовая стража чистит трущобы перед проездом кортежа. Они заберут любого подозрительного. А человек, у которого под кожей живет бронзовый конь, выглядит очень подозрительно.
Она завязала мешочек, встала и оказалась на голову выше сидящего Алексея.
— Если хочешь выжить до заката, иди в Нижний город, к русским баням. Тамошний сброд не задает вопросов. И сними эту дурацкую рубаху, пока твое сердце не прожгло в ней дыру.
Она развернулась, собираясь слиться с толпой, которая уже текла плотной массой прочь от центра, освобождая дорогу процессии.
— Постой! — Алексей вскочил, хватая ее за запястье. Кожа девушки была горячей и сухой. — Тебя ведь зовут не Айгерим.
Торговка бирюзой обернулась. Солнечный луч пробился сквозь навесы, осветив ее лицо. Черты на мгновение поплыли, стали тоньше, светлее. Взгляд смягчился, потеряв профессиональную остроту, став просто усталым и родным.
— Здесь меня зовут так, — тихо сказала она. — Потому что мертвые не могут носить свои старые имена среди живых, Леша. Иначе их заберут обратно. Омар ищет нас обоих. Ему нужен ключ, а мы с тобой — половинки одного замка. Разорванного пополам.
Барабаны забили оглушительно близко. Земля дрогнула под копытами сотен коней гвардии. Толпа качнулась, увлекая девушку за собой. Ее пальцы выскользнули из руки Алексея.
— Бани! Русские бани! — крикнула она напоследок, прежде чем волна людей скрыла ее синее платье.
Глава 4
Алексей остался стоять один посреди пустеющего переулка. Шум рынка стихал, сменяясь лязгом стали и тяжелым дыханием боевых жеребцов. Прямо на него несся авангард ордынского войска.
Он посмотрел на свою руку. Кулак был сжат так сильно, что ногти впились в ладонь. Между пальцев проступила кровь. Настоящая, алая. Но смешавшись с глиняной пылью на коже, она мгновенно высохла, превратившись в ту самую рыжую корку каолина, которой были покрыты руки гончара Хасана.
Барабаны стихли, но эхо их ударов еще долго перекатывалось в ушах Алексея, смешиваясь с гулом крови. Он позволил толпе нести себя прочь от центральных улиц. Поток людей — ремесленники, водоносы, нищие и рабы — устремлялся к Нижнему городу, туда, где кончался мрамор ханских дворцов и начиналась гниющая роскошь торгового порта на Ахтубе.
Айгерим исчезла. Растворилась в потоке синих, желтых и грязно-белых одежд, словно ее никогда не существовало. Но слова «мертвые не могут носить свои старые имена» гвоздем засели в сознании. Алексей посмотрел на свои руки. Мозоли гончара никуда не делись, но под слоем въевшейся грязи кожа была бледной. Хасан был лишь маской, проросшей поверх его собственного лица.
Район русских бань он нашел по запаху. Сначала пахнуло сыростью и тиной великой реки, потом — кислым духом мокрого дерева, а затем густым, целебным паром, который пробивался даже сквозь узкие щели заборов.
Это место называлось «Урус-Хамам». Низкие бревенчатые избы, вкопанные в землю по самые окна, стояли кривым рядком у самой воды. В отличие от строгих ордынских построек или персидских дворов Гюлистана, здесь царил пьяный хаос. Из открытых дверей валили клубы пара, слышались громкий смех, звон стаканов и звуки балалайки. Это был островок абсолютной свободы посреди жестко структурированной империи Узбека и Джанибека.
Алексей нырнул в ближайшую дверь. Полумрак сеней ударил в нос крепким запахом дегтя, квашеной капусты и мужского пота. Тусклый свет лился из маленького слюдяного оконца.
— С чем пожаловал, басурманин? — раздался хриплый голос откуда-то справа.
Из облака пара вынырнула огромная фигура. Человек был обнажен по пояс, если не считать широкого кожаного фартука. Его грудь и плечи покрывала синяя вязь татуировок — переплетенные змеи, кресты и какие-то рунические знаки. Бритая голова блестела от влаги, а седая борода лопатой придавала ему вид разгневанного лесного божества. Единственный глаз смотрел остро и оценивающе; второй скрывало бельмо.
— Веник березовый парить будет аль просто помыться зашел? — спросил одноглазый, опираясь на огромную деревянную лопату для чистки печи. — Плата вперед. Серебро или товар. Золото не беру, чеканка слишком приметная.
Алексей судорожно полез за пазуху. Мешочек с дирхемами, полученный от Ильгама, все еще был при нем. Он отсчитал несколько медных пулов.
— Мне нужна одежда, — выпалил он. — И чтобы меня никто не искал до завтрашнего утра.
Банщик (а кем еще мог быть этот гигант?) смерил взглядом заляпанную глиной рубаху Алексея. Его единственный глаз сощурился.
— Гончар, значит. По запаху чую. Только ты сегодня плохой товар лепишь, парень. Лицо у тебя белое, как недопеченный фарфор, а руки дрожат так, будто ты тигра голыми руками душил. Заходи, раз пришел. Баня всех уравняет.
Он сгреб монеты волосатой лапой и кивнул на груду тряпья в углу.
— Рубаха твоя годится только полы мыть. Бери вон ту, косоворотку. Штаны суконные тоже смени. Сапоги... сапоги оставь казенные, твои ноги такую грязь месили, что любая обувка развалится. Да мойся давай, пока ханская стража ворота не выставила. Сегодня день особый, они любят тут облавами пройтись.
Горячий пар окутал Алексея, выдавливая из легких остатки страха и миазмы Нижнего города. Он плеснул ковш кипятка на раскаленные камни. Шипение было оглушительным. Жар впился в кожу тысячей иголок.
Алексей взял тяжелый липовый веник, размочил его в кипятке и начал хлестать себя. Каждый удар отзывался болью в мышцах, о существовании которых студент-археолог даже не подозревал. Мышц Хасана. Руки двигались сами: крест-накрест, вдоль позвоночника, разгоняя кровь. Вместе с потом смывалась и психологическая надстройка четвертого курса. Страх перед неизвестностью отступал, уступая место первобытной ясности выживания.
Когда дышать стало совсем невмоготу, он вывалился в предбанник и рухнул на широкую дубовую лавку. На столе стоял жбан с холодным хлебным квасом. Алексей пил прямо из тяжелого деревянного ковша, чувствуя, как ледяная жидкость проваливается в горящий пищевод.
Дверь в мыльню скрипнула. Запахло дорогими благовониями — мускусом и розовым маслом, резко контрастирующими с общим духом заведения.
В проеме стояла женщина.
На мгновение Алексею показалось, что это снова Айгерим, решившая сменить шелк на лен. Но нет. Эта девушка была выше ростом, волосы ее были заплетены в тяжелую пшеничную косу, переброшенную через плечо, а глаза… глаза имели цвет чистого речного льда. Никаких следов восточной крови. Чистая, породистая славянская красота, которую невозможно подделать.
Она была закутана в плотное льняное полотно, влажное от пара, которое подчеркивало каждый изгиб стройного тела. Девушка держала в руках серебряный ларец.
— Место занято, красавица, — буркнул одноглазый банщик из-за стойки, протирая кружку. — Этот угол куплен цехом булгарских кожевников. Тебе к половцам дальше по улице.
Девушка скользнула по лицу банщика пустым взглядом, словно смотрела сквозь стекло. Она проигнорировала его полностью. Ее внимание было приковано к Алексею.
Она шагнула внутрь, бесшумно ступая босыми ногами по мокрым доскам. Закрыла за собой тяжелую дубовую дверь. Щелкнул внутренний засов.
Теперь они остались вдвоем.
Алексей инстинктивно натянул грубую холстину до подбородка. Девушка подошла вплотную, нависая над ним. От нее пахло тем самым запахом, который исходил от коня Карауль-Омара.
— Ты плохо спрятался, Хасан, — прошептала она. Голос звучал как перезвон хрустальных колокольчиков, но в нем не было тепла. — Омар рыскает по базару, ищет торговку бирюзой. А ты сидишь там, где ищут беглых рабов. Смело. Или глупо.
— Кто ты? — прохрипел Алексей. Горло саднило то ли от жара, то ли от долгого молчания на чужом языке.
— Меня зовут Лада, — она опустилась на колени рядом с лавкой. Ее движения были плавными, хищными. — Я служу той, кто старше этого города. Старше твоего страха.
Одной рукой она открыла серебряный ларец. Внутри лежали не мази и не украшения. Там покоились тонкие серебряные иглы и пучок сухой горькой травы.
Лада взяла одну иглу. Поднесла ее к солнечному лучу, пробивающемуся сквозь щель в ставнях. Металл вспыхнул синим огнем.
— Девчонка на рынке дала тебе хороший совет насчет сердца, — продолжила она, глядя, как расширяются зрачки Алексея. — Но она ошиблась в диагнозе. Дело не в том, что печать растет внутрь плоти. Печаль в том, что она вытягивает наружу твою суть. Бронза пьет твою память, мальчик. Еще два-три перехода между мирами, и от студента Алексея останется только пустой сосуд, который Хан-Узкоглазый заполнит своим песком.
Она наклонилась ниже. Холодный кончик иглы коснулся его ключицы, чуть выше того места, где пульсировал невидимый металл.
— Я могу вытащить это из тебя, — выдохнула Лада. — Выжечь корень. Будет больно. Очень больно. Ты станешь обычным гончаром. Забудешь университет, забудешь палатку, забудешь Лену. Будешь счастливо мочить глину до конца своих дней здесь, в этой дыре. Согласен?
Алексей замер. Предложение было чудовищным в своей простоте. Стереть личность ради спасения жизни. Вернуться в серость физического труда, лишь бы прекратить этот бесконечный кошмар.
Но прежде чем он успел ответить — да или нет — входная дверь бани содрогнулась от мощного удара снаружи.
— Открывай именем Хана! — прогремел властный голос, привыкший командовать сотнями воинов. — Облава! Проверка документов!
Банщик в предбаннике громко выругался, загрохотав скамьями.
Лада не вздрогнула. Она плавно, с грацией кошки, поднялась на ноги. Серебряная игла исчезла в складках ее влажной ткани.
— Они пришли не за тобой, гончар, — тихо сказала она, поворачиваясь к двери. — Они пришли за мной. Потому что я украла то, что принадлежит им.
Ее ледяные глаза сверкнули.
— Если хочешь жить, прыгай в окно. Вода глубокая, выплывешь. Если останешься — умрешь либо на копье нукера, либо в подвалах дворца. Выбирай быстро, Хасан. Стража уже выламывает петли.
Снаружи послышался треск древесины и лязг вынимаемых из ножен клинков.
Слова «выбирай быстро» ударили по ушам сильнее, чем боевой барабан. Лада уже скользнула к узкому волоковому окошку под самым потолком предбанника. Она не стала возиться с деревянным ставнем — ее ладонь просто впечаталась в доски. Раздался сухой треск, окошко рассыпалось черной пылью, открывая прямоугольник густых сумерек.
— Вода заберет бронзу, но вернет кости, — бросила она через плечо, прежде чем подтянуться на руках и исчезнуть в проеме.
Алексей понял смысл фразы мгновением позже. Тяжесть под ребрами — бронзовый всадник внутри него — вдруг отозвалась острой, режущей болью. Металл начал вибрировать, нагреваясь так сильно, что кожа над ним покраснела. Если стража схватит его сейчас, печать выдаст его с головой. От нее будет исходить сияние, видимое даже слепому.
Треск снаружи повторился, но теперь это был звук лопающегося бруса. Стража использовала таран. Дверь бани содрогнулась, готовая слететь с петель.
Не чувствуя жара обожженной кожи, Алексей вскочил. Грубое суконное полотно свалилось к ногам. Он остался нагим, перепачканным сажей и квасом. В три прыжка преодолев мыльню, он уперся руками в подоконник.
Улица встретила его запахом тины и холодным дыханием великой реки Ахтубы, впадавшей здесь в Волгу. До воды было метра четыре свободного падения прямо на гниющие сваи причала.
В дверях предбанника показался одноглазый банщик. Его лицо исказилось от ужаса:
— Куда?! Ханские псы меня без головы оставят!
Позади него замелькали стальные шлемы нукеров ханской гвардии. Их ламеллярные доспехи тускло блестели в свете факелов.
Алексей зажмурился и прыгнул вперед, вытянув руки.
Удар о воду вышиб дух. Это была не мягкая вода городского пруда; это был плотный, тяжелый поток, несущий в себе мелкую ледяную крошку и коряги. Холод сковал легкие железным обручем. Алексея потащило вниз, ко дну, усеянному острыми обломками разбитых лодок. Намокшая суконная одежда мгновенно превратилась в многопудовую гирю.
Он забил ногами, пытаясь всплыть. Легкие горели огнем. Темнота перед глазами начала сгущаться в знакомые черные клубы жижи из-под фундамента дворца. «Да не оставит тебя тень моего седла», — прошептала бездна.
Нет. Алексей сжал зубы до хруста. Челюсти свело от холода, но разум студента-археолога пробился сквозь панику Хасана. Он перестал бороться с вертикалью. Позволил течению нести себя вдоль берега, работая одними кистями рук, чтобы отталкиваться от свай.
Боль под сердцем пульсировала адским метрономом. Бронза пыталась расплавить ребра изнутри. Но едва тело полностью погрузилось в мутную речную воду, пульсация начала стихать. Река глушила сигнал печати, растворяла его в своей массе. Под кожей оставался лишь тупой, холодный груз.
Его вынесло течением за пределы деревянного настила порта. Впереди замаячили заросли камыша. Алексей из последних сил рванулся туда, зацепился пальцами за скользкие корни аира и выполз на илистый берег чуть выше по течению.
Его вырвало водой вперемешку с желчью. Он лежал на животе, глотая воздух открытым ртом, как выброшенная на берег рыба. Голый, дрожащий, покрытый черным илом. Городская стена Гюлистана возвышалась позади темной громадой, освещенная редкими огнями сторожевых башен. Барабаны там все еще били, но теперь глухо и далеко — словно сердце умирающего зверя.
Когда судороги отступили, Алексей заставил себя сесть. Ночной ветер продувал мокрую одежду насквозь. Летняя ночь в степи оказалась коварной убийцей. Еще час такого ветра, и пневмония обеспечена.
Он ощупал грудь. Кожа была горячей, воспаленной, но рисунок вен больше не проступал синевой. Печать спала. Уснула вместе со страхом. Рядом, наполовину зарывшись в грязь, блеснуло что-то металлическое. Не бронза. Серебро.
Это была одна из игл Лады. Та самая, которой она собиралась «выжечь корень». Алексей поднял ее. Игла была тонкой, как вязальная спица, но увесистой.
Береговая линия Нижнего города представляла собой лабиринт из складов, загонов для скота и лачуг портовой голытьбы. Держась в тени заборов, Алексей двинулся прочь от центра. Запах рыбы и дегтя сменился сладковатым смрадом кожевенных мастерских.
Впереди, в щели между двумя амбарами, мелькнул теплый оранжевый свет. Слышалось мерное чавканье и тихое позвякивание цепей.
Алексей прокрался ближе. Это был заброшенный цех по выделке шкур. Крыша давно провалилась, остались только две стены и огромный дубовый чан посередине, наполненный какой-то густой бурдой для вымачивания кож. У чана сидел человек.
Огромный, широкоплечий, одетый в одни лишь холщовые порты. Спина его представляла собой карту старых побоев — исполосована ударами плетей так, что рубцы образовывали затейливый геометрический узор. Человек методично ворочал длинным шестом шкуры, погруженные в жидкость. При каждом движении цепи, которыми были скованы его ноги, тихо звенели.
Раб. Русский пленник.
Алексей-Хасан замер, прижавшись к бревенчатой стене. Пар от чана скрывал силуэт раба во влажном тумане. Гончар знал таких людей — молчаливых, страшных в своей покорности, способных убить голыми руками, если сорвать с них цепь.
Но выбора не было. Зубы начали выбивать дробь. Озноб переходил в лихорадку.
Алексей шагнул из тени прямо в круг света от костра, который раб развел рядом с чаном, чтобы греть воду.
— Салям, — хрипло сказал он, поднимая пустые руки. — Я не ханский пес.
Раб резко обернулся. В руке у него блеснул короткий нож для скобления мездры. Узнав в Алексее азиата (грязь и ил скрыли славянские черты лица), он оскалился, демонстрируя отсутствие нескольких зубов.
— Еще один ублюдок Джучидов пришел погреться? — прорычал он на чистом владимирском диалекте. — Проваливай, пока я тебе кишки этим ножом не выпустил. Места нет.
— Меня ищут стражники, — спокойно ответил Алексей, делая еще полшага вперед. Теперь их разделял только жаркий пар от вонючей воды. — Они думают, что я лазутчик булгар. Через десять минут перевернут каждый мешок в этом районе. А ты прикован. Тебе бежать некуда.
Раб моргнул. Логика ситуации дошла до его затуманенного тяжелым трудом разума. Он опустил нож, но перехватил шест покрепче.
— Что хочешь?
— Тепло, — честно ответил Алексей. — И тряпку. Утром уйду, слово даю.
Русский смерил его взглядом с головы до ног, задержавшись на странном покрое штанов и интеллигентных, несмотря на слой грязи, руках.
— Студент? — неожиданно спросил он. — Из тех грамотеев, что хан Джанибек выписывает переписывать свои ярлыки?
— Почти, — усмехнулся Алексей, чувствуя, как сводит замерзшие губы.
Раб тяжело вздохнул, выпустив облако пара. Звякнул ключами, висевшими на поясе.
— Сюда иди, ученый. За чаном есть старый навес, там сквозняка меньше. Только учти: если твои «почти» друзья найдут тебя здесь, я скажу, что ты сам залез, а я тебя бил. Понял?
Алексей кивнул. Он прошел мимо огромного человека, стараясь не смотреть ему в глаза слишком дерзко, но и не опуская взгляд в землю — признак жертвы. Под старым навесом действительно оказалось сухо. Там валялась гора прелой соломы. Алексей рухнул в нее, закапываясь с головой, создавая подобие кокона. Солома пахла мышами и плесенью, но она держала тепло.
Сквозь желтую труху он видел сапоги русского раба. Тот постоял немного, глядя на незваного гостя, затем плюнул в сторону и вернулся к своему бесконечному вращению шеста в кроваво-красной воде чана.
Перед тем как провалиться в тяжелый, лихорадочный сон, Алексей нащупал в кармане серебряную иглу. Последней мыслью было осознание того, что Елена назвала бы этот день «полевой практикой высшей категории сложности», если бы дожила до утра.
Глава 5
Алексей проснулся от того, что кто-то методично тыкал его в ребра острой палкой.
Солнце стояло уже высоко. Лучи пробивались сквозь щели в гнилом навесе, превращая пыльный воздух в золотую взвесь. Рядом с его лежанкой сидел давешний русский раб. Только теперь цепи на его ногах были разомкнуты. В руках он держал грубо выструганную клюку, которой и будил Алексея.
— Поднимайся, грамотей, — буркнул великан. Голос у него был хриплым, словно горло драли рашпилем. — Скоро полдень. Смена караула на воротах закончится, стража станет ленивой. Самое время уходить из города.
Алексей сел, стряхивая с волос соломенную труху. Тело ломило так, будто вчера он не прыгал в реку, а падал со скалы. Лихорадка отступила, оставив после себя звенящую пустоту в голове и зверский голод.
— Как тебя зовут? — спросил Алексей, разминая затекшую шею.
— Здесь никак, — отрезал раб, протягивая ему кусок черствой лепешки и флягу с теплой, пахнущей тиной водой. — Был Игнат. Теперь просто «эй, ты». Благодарить не надо, я это делаю не из доброты. Ханские ищейки перевернули кожевенный ряд через час после того, как ты уснул. Если бы нашли тебя под моим навесом, мне бы кишки выпустили по частям. А я еще планы на весну имею.
Игнат поднялся во весь свой огромный рост. На нем была простая рубаха из грубого полотна, но двигался он с грацией матерого медведя — обманчиво тяжелой, но смертельно быстрой.
— Выход там, — он кивнул на пролом в задней стене сарая, заваленный битым камнем. — Перелезешь через свалку, попадешь к старым соляным ямам. Там никто не ходит, кроме шакалов. Держись левее высохшего дерева, оно похоже на руку мертвеца. Упадешь в яму — кричать бесполезно, я не услышу.
Алексей взял лепешку. Она была твердой, как камень, но вкус ржаной муки показался ему слаще любого меда Гюлистана.
— Почему ты помогаешь мне? Я же кипчак. Мы резали ваших под Коломной.
— Ты студент, — Игнат сплюнул тягучую слюну на земляной пол. — По глазам вижу. Вы все одинаковые: смотрите на мир, как на картинку в книге, пока вас мордой в грязь не ткнут. Сегодня мы оба — грязь. А грязью ханы брезгуют одинаково, будь ты хоть трижды золотым всадником. Проваливай.
Путь через городскую окраину напоминал блуждание по внутренностям мертвого животного. Запах соли, потрохов и выгребных ям стоял плотной стеной. Хасан (теперь он полностью принял это имя, потому что Алексею здесь было не выжить) следовал указаниям Игната. Он обогнул кладбище домашних животных, где над костями пировали облезлые вороны, и вышел к старой дамбе.