- -
- 100%
- +
— Дотянет, — сказал я, сам не веря.
Тихон глянул на меня снизу вверх, тем самым быстрым взглядом, каким утром приценивался.
— Ты, барин, не вини себя, — сказал он тихо. — Я на лугу не за тебя полез. Я за то, чтоб хоть раз в жизни не как купленный, а как человек.
Он отвернулся к стене. Гаврила принялся рвать тряпки на полосы, а я сидел у лавки и смотрел, как на груди Тихона поднимается и опускается рубаха — всё реже, всё тише.
Так я и узнал, что первое правило Шуйского — не будь первым — я нарушил в первый же день. И заплатил за это не собой.
К утру Тихон горел. Огневица пришла не к полуночи, а под утро, когда за окном начало сереть. Он заметался по лавке, сбивая тряпки, стал звать какую-то бабу — не мать, по голосу слышно, а жену, оставленную в сгоревшей деревне. Гаврила придавил его к лавке, я держал ноги. Тихон был лёгкий, но в жару из него лезла сила, какая бывает у людей не в себе.
— Воды, — сказал Гаврила, не оборачиваясь. — И воск со свечи. И хлебного вина, если найдёшь.
Я нашёл вино у Гаврилы в сундуке, под кафтанами. Свечу оплывшую взял с подоконника. Гаврила полил рану вином — Тихон дёрнулся, будто его резали заново, и затих. Потом Гаврила сунул мне в руку тряпку, намоченную в воде:
— На лоб ему. И держи, чтоб не скинул. Сейчас, может, отпустит.
До рассвета мы сидели с ним вдвоём над Тихоном, как двое над колодцем, в который смотрят, не поднимается ли вода. Я менял тряпку, Гаврила щупал пульс на запястье, мотал головой. Тихон то затихал, то снова начинал говорить — быстро, неразборчиво, всё про пепел и про то, что рожь в тот год стояла по пояс, а потом пришли с факелами.
— Бредит, — сказал Гаврила. — Это хорошо. Хуже, когда замолчит.
Он замолчал к полудню. Дыхание выровнялось, жар спал, и он уснул — настоящим сном, не забытьём. Гаврила поднялся, разминая спину.
— Выживет. Молодой, жилистый. Пуля-то сквозь мясо прошла, кость не тронула. Немец тот, видать, торопился.
Я тоже поднялся. Ноги были чужие, голова пустая, как после долгого чтения. И тут только вспомнил про немца, оставленного у протока.
— А тот, рыжий? — спросил я.
Гаврила глянул на меня исподлобья.
— Мёртвый. Тихон ему горло смял, не доходя до ключицы. Да ты не радуйся: теперь у Смирнова на тебя зуб, какого он до смерти не сточит. Ты ему наёмника сгубил. А наёмник — это деньги. За деньги он с тебя, Иван Васильевич, не шкуру — душу спросит.
— Сам не полезет?
— Сам — нет. Он трусоват, Смирнов этот. Но у него брат двоюродный в Сыскном приказе служит, и жена его — Скуратова, а это, знаешь ли, порода. Такие не саблей, такие бумагой давят. Жди, скоро дьяк твой знакомый о тебе узнает.
Я сел на лавку, напротив спящего Тихона. Вчерашний день встал передо мной целиком, как выученный урок: торг, Романов, туман, выстрел, кровь. Я хотел спасти Фёдора — и спас. Но за это теперь Тихон лежал с дырой под ключицей, а Смирнов получил повод искать меня. Я выиграл будущую династию и проиграл тишину, ради которой дядя велел мне лежать на дне.
— Гаврила, — сказал я. — Дядя знает?
— Пока нет. Но узнает. Дворня видела, как мы ночью ввалились с раненым. Тут уж либо сам скажи, либо доложат. Лучше сам.
Я кивнул. Гаврила вышел, и я остался один. Тихон спал, и во сне лицо у него сделалось моложе, как у мальчишки. Я смотрел на него и вспоминал его слова: «За то, чтоб хоть раз в жизни не как купленный, а как человек». В прежней жизни я бы сказал ученикам: вот, мол, личное достоинство пробивается даже сквозь холопскую кабалу. А теперь понимал другое: он полез под пулю не ради достоинства, а потому, что ему нечего было терять. Свободный человек из него вышел бы позже, если бы вышел вообще. А купленный — бросился вперёд, потому что я, заплатив за него, дал ему впервые право распорядиться собой. И он распорядился.
От этой мысли было не легче, а честнее. Я не герой, который спасает верного слугу. Я господин, который в первый же день послал человека под пулю, и тот пошёл, потому что такова была плата за полтину.
Дверь отворилась без стука. Вошёл Василий Иванович. Я встал. Он остановился на пороге, оглядел клеть: лавку, тряпки в крови, меня с опухшим лицом, спящего холопа. Потом перевёл взгляд на мои руки, которыми я, сам того не заметив, всё ещё комкал мокрую тряпку.
— Сядь, — сказал он. Не поздоровался.
Я сел.
Он не сел. Прошёлся до окна, заглянул во двор, будто и там мог кто-то подслушивать, вернулся.
— Рассказывай. Всё. С начала и до немца.
Я рассказал. Без прикрас, без оправданий. Про торг, про Романова, про луг, про саблю, которую не удержал, про Тихона, который полез. Про то, что Смирнов теперь мне враг, а Романов — должник, и неизвестно, что из этого опаснее.
Василий Иванович слушал, не перебивая. Только один раз, когда я дошёл до слова «дуэль», у него дрогнула бровь, как у человека, услышавшего знакомое имя.
— Фёдора Никитича, значит, спас, — проговорил он, когда я замолчал. — И сам себя заодно похоронил.
— Я не мог иначе.
— Мог. Все могут. Ты не захотел. — Он наконец сел, напротив, как в первый раз. — Ты хоть понимаешь, что Романов теперь тебе должен, и оттого ты у него на крючке? Долг — это вторая кабала, Иван. Страшнее холопьей. Холопа можно выкупить, а долг благородного человека не выкупается никогда. Он тебя либо озолотит, либо убьёт, чтобы не платить. Скорее второе, с его-то нравом.
— Я знаю, кто он. И знаю, что он меня предаст.
Василий Иванович долго смотрел на меня.
— А вот этого, — сказал он тихо, — я бы на твоём месте вслух не говорил. Даже здесь. Даже мне. Ты слишком много знаешь, Иван. Иногда мне кажется, что ты знаешь всё, что будет, и от этого мне с тобой страшно.
— А мне с собой, — сказал я.
Он хмыкнул, но невесело.
— Ладно. Что сделано, то сделано. Тихона выходим — человек будет верный, такой дорогого стоит. А Смирнова я попробую утишить. Есть у меня к его дяде одна грамотка, давно берегу. — Он поднялся. — И запомни второе правило Шуйского, раз первое не сгодилось: не спасай того, кто тебя не просил. Романов тебя не просил. Ты сам полез. И теперь не жалуйся, что он тебя съест.
Он ушёл, и дверь закрылась плотно. Я остался у лавки, где спал Тихон, и впервые за долгое время подумал, что дядя, кажется, только что сказал мне правду.
К вечеру Тихон открыл глаза. Гаврила принёс ему отвар из сушёной малины, напоил с ложки. Тихон глядел на меня поверх чашки и молчал, но во взгляде его было что-то новое — не приценка, а упрямство, с каким человек решает для себя, что пойдёт за тобой дальше, даже если больше некуда.
— Пить хочешь? — спросил я.
— Хочу, — сказал он. Голос был слабый, но свой. — И ещё хочу знать, барин: тот немец, что стрелял, он тебя больше не тронет?
— Нет, — сказал я. — Не тронет.
— Вот и хорошо, — ответил Тихон и снова закрыл глаза. — Тогда и я тебя больше никуда не отпущу.
Три дня Тихон отлёживался, а я отсиживался. Гаврила не выпускал меня за ворота, сам ходил на торг, приносил хлеб, соль, слухи. Слухи были всё про одно: на Крымском броду нашли мёртвого наёмника, и теперь ищут, кто его положил. Имя моё пока не всплывало, но Смирнов, говорил Гаврила, уже подал челобитную — не на меня, а «на неизвестного, что вмешался в полельный суд и разбой учинил». Бумага эта легла в Сыскной приказ.
— Дьяк Годунов её читал? — спросил я.
— Читал. И, говорят, долго так пальцем по краю водил, как всегда, когда учует добычу.
Я промолчал. Семён Годунов теперь имел на меня не только догадку, но и бумагу. Челобитная с описанием «сына боярского Ивана Васильева с Мурома» — это было всё равно, что самому расписаться в его протоколе.
На четвёртый день Тихон встал. Рука висела на перевязи, но держался он прямо. Пришёл ко мне в клеть, поклонился с порога, здоровой рукой придержав больную.
— Дозволь, барин, при деле быть. Лежать мочи нет.
— Какое дело? — спросил я. — Дела у нас — тишину хранить.
— И то дело. — Он сел на лавку у двери, как человек, который уже знает своё место, и стал смотреть во двор.
С того дня он не отходил от меня. Сидел у двери, спал у порога, ходил следом до колодца и обратно. Гаврила ворчал, что холоп из него вышел слишком ретивый, но я видел: Тихон не прислуживал. Он сторожил. Тот выстрел у протока что-то сломал в нём и собрал заново, и теперь он решил, что я — тот, ради кого стоит встать поперёк пули. Мне от этого было не по себе, но гнать его я не мог.
А на пятый день я понял, что тишина — тоже ловушка.
Гаврила вернулся с торга бледный, поставил корзину, не развязав, и плотно закрыл дверь.
— Плохо дело, Иван Васильевич. Смирнов помер.
— Как помер?
— Нынче ночью. У себя на подворье. Люди говорят — сердце. А я тебе скажу: сердце у него было здоровое, я его на лугу видел, когда он на пне сидел. Это его прибрали, чтоб язык не развязал. Слишком много он после того луга болтал про тебя и про Романова.
Я сел. В голове застучало.
— Кто?
— А то не знаешь? Романовы. Фёдор Никитич тебя запомнил — и не как спасителя, а как свидетеля. Ты видел, как он чуть не бился из-за луга. Ты знал Смирнова. Ты слышал, что Смирнов сказал при расставании. Теперь Смирнов мёртв, а ты — последний, кто видел их вместе.
— Я не видел, как его убивали.
— Да какая разница! В приказе спросят не «видел ли», а «почему живой остался». Ты для них — либо соучастник, либо следующий покойник. Романов так и сделает: либо купит, либо уберёт. Я ж говорил тебе тогда, на лугу.
Он замолчал. За окном коротко брякнул колокол — не набат, просто к вечерне. Москва жила своей жизнью, а в моей клети пахло холодным страхом.
— Что дядя говорит? — спросил я.
— Дядя твой велел передать: сидеть и не высовываться. Но это он всегда велит. А ещё велел спросить, не ты ли Смирнова прибрал. Я сказал — нет. Он не поверил, но делать нечего.
Я встал, подошёл к окну. Двор был пуст, только Тихон сидел у колодца и строгал палочку здоровой рукой.
— Если Смирнова убили Романовы, — сказал я, не оборачиваясь, — то Фёдор теперь у дьяка Годунова на крючке. И ему нужен козёл отпущения. А кто лучше подходит, чем муромский сын боярский, который вмешался в чужую тяжбу?
— Вот и я про то, — глухо сказал Гаврила.
— Значит, сидеть — это дожидаться, пока за мной придут.
— А бежать — значит самому подписать себе вину. Куда ты побежишь? В Муром? Так там тебя первого и сцапают. У тебя в Москве только подворье и дядина защита. И та — до первого приказа.
Я долго молчал. В прежней жизни, если ученик заваливал ответ, я говорил: давай разберём, что мы знаем наверняка. Теперь я сделал то же с собой. Что я знал наверняка? Что Смирнов мёртв. Что Романов — либо убийца, либо заказчик. Что дьяк Годунов уже читал челобитную с моим именем. Что у меня нет ни силы, ни людей, ни бумаги, которая отведёт от меня беду.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.