- -
- 100%
- +
Мама сокрушенно покачала головой и прошептала: «Береги себя».
А вскоре на дядю Тимофея донес дворник, и он попал в сигуранцу (тюрьма). Его обвиняли в связи с партизанами, которые прятались в катакомбах. Я был знаком с дворником. Из-за контузии на финской войне у него перекосило лицо и казалось, что он все время смеется. Он часто со мной заговаривал, расспрашивал о жизни и угощал семечками, предупреждая о том, чтобы я не разбрасывал шелуху и никто не видел, как я их лузгаю.
Доносительство стало бичом Одессы. Этим занимались не только дворники, но и друзья, и соседи. По их доносу людей арестовывали сотнями. Даже румынам это не нравилось. По городу ездила машина, из которой в рупор кричали: «Одесситы! Перестаньте доносить друг на друга».
После ареста дяди я вернулся в деревню. Школа не работала, и бабушка факультативно стала заниматься со мной немецким. В один из таких дней к нам нагрянул румынский патруль. Выглядели они не так, как в начале войны. Обшарпанные, голодные, они ходили по дворам и забирали кур и прочую домашнюю живность. Зашли и к нам. Выпрашивали «млеко и яйка». Когда бабушка попыталась их пристыдить, они стали оправдываться, что их насильно мобилизовали и отправили воевать. А вот полицаи были, напротив, наглыми и злыми. Они знали, где искать. Гребли все подряд.
В феврале мама поехала в сигуранцу и выкупила дядю. Когда вернулась домой, сообщила новость: советские войска теснят фрица и скоро освободят нас.
Освободили Одессу за считанные дни и не дали румынам и немцам сбежать морем. По Одессе провезли пушки с надписями: «Она стреляла по Одессе. Больше стрелять не будет».
Сразу же в городе начались аресты, и жить стало не менее страшно, чем при немцах. Появились «черные вороны». Чекисты опрашивали дворников о поведении жильцов при оккупантах, кто и где работал. Искали коллаборационистов, тех, кто сотрудничал с врагом. Сразу по доносу того же дворника был арестован дядя Тимофей. Через шесть месяцев он вернулся. Его было не узнать – без зубов, один глаз не видит. Постоянные головные боли.
–Мне еще нет сорока, а посмотри, на кого я похож. Нет ни сил, ни желания жить, – жаловался он маме.
А потом он стал говорить сам с собой. Нас с мамой перестал узнавать. Искал крыс и собак за занавесками, прятался, утверждая, будто его хотят убить, мог схватить топор, чтобы защититься, а потом долго лежал как мертвый, ни на что не реагируя. Все это длилось часами. Мама пыталась расшевелить его, но он не отвечал, не замечал нашего присутствия. Она купила каких-то таблеток, заставила пить – не помогли.
– Он сошел с ума, – сказала мама.
– Что это такое?
– Это такое нервное расстройство.
– Это серьезно?
– Думаю, да.
Она стала побаиваться его и забрала меня в деревню.
После войны стали возвращаться фронтовики. Молчаливые, не словоохотливые. Я жадно ловил каждое их слово, подслушивал за застольем, на свадьбах. Из 300 дворов не вернулось 180 односельчан.
Отец с войны не пришел. Мама долго его искала, обивала пороги военкомата. Наконец ей сказали: «Без вести пропавший». И выдали бумажку с треугольным штампом и круглой красной печатью.
Однажды к нам в дом пришел солдат. Назвался Диденко Василием Степановичем. Был он весь израненный, с пустым рукавом, заправленным в карман пиджака. «С твоим Василем мы бились за Одессу, – сказал он. – Но фрицы нас одолели, и город пришлось сдать. Нам повезло: успели попасть на последний корабль, отступили в Севастополь. Попали во взвод противотанковый. Бились. Я был ранен, а он сгинул. Всех в одну яму. Там его искать надо».
Они вдвоем съездили в Севастополь. Когда мама вернулась, бабушка спросила: нашла? Никаких следов, сказала мама. Яма есть, но кто в ней лежит, неизвестно. Никаких бумаг нет, списки не велись. Безымянная могила. Хочешь – верь, хочешь – не верь, а как было на самом деле, один Бог знает, грустно сказала она.
Какое–то время инвалид жил с нами. Потом запил, и я слышал, как бабушка советовала маме:
– Не руби сплеча. Мужик все же. Да и Олегу твердая рука нужна.
– Чему он его научит, самогон пить?! Нет, мама, лучше я сама, чем с ним.
Он собрал котомку и ушел. Потом несколько раз возвращался. Но мама была непреклонна. В очередной раз закрыла дверь, и он ушел – навсегда. Больше я его не видел.
Когда в Севастополе в здании Дома офицеров флота начался открытый судебный процесс по делу немецких преступников, мама снова поехала в Крым. Подсудимым вменялись в вину организация и осуществление массовых убийств, истязаний военнопленных и мирных жителей. Преступления фашистов не просто поражают воображение, они не умещаются в сознании нормального человека, говорила она. Только в Севастополе нацисты уничтожили более 27 тысяч мирных граждан и насильственно угнали в Германию около 45 тысяч мирных жителей и военнопленных, рассказала она.
– Может, и мой Василий в Германии, – говорила она, хватаясь за любую соломинку, лишь бы не терять надежды.
После школы меня призвали в войска связи. Во время службы в армии в солдатской библиотеке на глаза попал исторический роман Генри Хаггарда «Дочь Монтесумы». В книге рассказ ведется от имени англичанина, который после ряда приключений оказывается в составе испанской экспедиции к берегам Новой Испании, где перед ним открывается экзотический мир ацтеков. Он берет в жены дочь императора и осуществляет план возмездия своему давнему противнику. Прочел и понял, что я просто обязан выучить этот язык. Знал бы я, что книга станет провидческой, стал бы ее читать?
Отслужив, поехал поступать в Киев в университет на факультет иностранной филологии. Вопреки совету бабушки, вместо немецкого, которым я овладел довольно быстро, выбрал испанский. Впервые я услышал этот живой эмоциональный язык, его красивое звучание от испанских моряков, прибывших в Одессу. Представлял солнечную, радостную страну, ее южный колорит, красочную корриду, буквально млел при звуках испанской гитары.
***
День был воскресный. Я назначил свидание своей однокурснице Лиде на Крещатике. Здесь, как всегда, полно горожан и туристов. Удобно гулять – широкая пешеходная зона и множество скамеек для отдыха. «Когда–то тут протекал Крещатинский ручей, – сказал я. – В этом месте, как гласит предание, великий князь Владимир крестил двенадцать своих сыновей». Возле кинотеатра «Киев» змейкой вытянулась очередь к кассам. Стоять в длинной очереди желания нет, и я предложил Лиде пойти в парк, где можно побыть наедине. Она согласилась.
Лида – не просто сокурсница. Она мне нравилась. Вчера мы признались друг другу в любви.
– Дорогая. Сядем рядом, поглядим в глаза друг другу, – начал я декламировать своего любимого поэта.
– Олег, остановись, – сказала она. – Благодаря тебе я знаю наизусть твоего Сергея Есенина. Он тоже мне нравится, но он «похабник и скандалист». А я – девушка скромная. Не люблю таких.
– Лида, ты не понимаешь, что под маской хулигана скрывалась душа светлая, тонкая и легко ранимая.
– Не спорю. Но давай лучше о нас поговорим. Я решила познакомить тебя со своими родителями. Ты согласен? – Она стояла передо мной – высокая, чернобровая, решительная и спокойная.
– Согласен!.. Мне осталась одна забава – пальцы в рот и веселый свист…
– Какой ты несерьезный… Знаешь, я уже была в школе. Встретилась с директрисой. У меня будет четвертый «Б» класс. А ты определился?
– Нет, еще не решил. Детишек обучать? Это не мое. Мне по душе перевод художественных текстов с испанского, немецкого или, в худшем случае, английского на русский язык.
Поздно вечером я проводил ее домой – она жила на Подоле, в старом районе, – и пешком пошел к себе на Липскую, в центр города.
Утром меня вызвали в кабинет к декану. Когда я подходил к двери деканата, оттуда вышел однокурсник Михаил Бахарчук – глаза полные решимости, в голове ни извилины. Мне этот тип не понравился с первого дня знакомства. И не только потому, что он приударял какое-то время за Лидой. Прилизанный, с одутловатым лицом, он казался мне малопривлекательным. Невзлюбил я его еще и за то, что он часто выступал на комсомольских собраниях, осуждая своих товарищей за какой-либо незначительный проступок, а потом как ни в чем не бывало подходил и говорил, мол, не обижайся, старичок, так надо было. Кому надо? Зачем? Он не объяснял. Чем-то он напоминал мне полицая Дурасова.
Вот и кабинет декана. Я толкнул дверь. Вошел. Декан, сорокалетний фронтовик с орденскими планками на лацкане пиджака, доброжелательный, тактичный и за это уважаемый студентами, был в кабинете не один. За столом сидел молодой мужчина с красивым приветливым лицом, одетый с иголочки. Я успел его срисовать: серый костюм в широкую полоску, белоснежная рубашка с пуговицами на воротничке и темно–стального цвета галстук в косую полоску с узким длинным узлом.
– Буэнос диас, – сказал он по-испански, поднимаясь и протягивая руку.
– Буэнос, – ответил я.
– Будем говорить на испанском. Не возражаете?
– Нет.
Декан поднялся.
– Я пойду, – сказал он. – Работы много. – И вышел.
Незнакомец представился:
– Зовут меня Андрей Тимофеевич Дробот. Я офицер Главного разведывательного управления. Воинское звание капитан.
И попросил рассказать о себе.
Я подробно рассказал свою биографию по-испански, тщательно подбирая слова, но про полицая Дурасова утаил. Офицер помечал что-то в своем блокноте. Наводящих вопросов не задавал. Только потом попросил повторить все по-немецки. Когда я умолк, он сказал, что хватит на сегодня, пообещав встретиться еще раз, но уже для более плотного общения. Поднялся, протянул руку. Сказал, прощаясь:
– Hasta luego! (До встречи).
Вскоре меня снова пригласили в кабинет к декану, и мой новый знакомый капитан Андрей Дробот протянул мне билет на футбол. Играли «Динамо» (Киев) и «Спартак» (Москва).
Я не был футбольным фанатом, но приглашение принял с благодарностью. На стадион мы поехали на метро. Места были на западной трибуне возле колоннад. Напротив новое деревянное табло. Во время матча офицер вел себя как заядлый болельщик. Он вскакивал, когда мяч летел в ворота. Хватался за голову, когда мяч пролетал мимо ворот противника. Называл фамилии футболистов.
После матча я спросил:
– Вы так увлечены футболом? Болели за Спартак?
– Нет, нисколько. Я даже не знал, кто играет. Я делал вид, что увлечен футболом. А вы так смогли бы?
– Не знаю. Но если бы захотел, то, думаю, да. Но футбол мне не интересен. Я не вижу в нем смысла.
– Вы не правы. Смысл есть во всем. Особенно в игре. А футбол это коллективная игра. И чем слаженнее команда, тем интереснее игра. В ней есть замысел, стратегия, тактика. Вы не понимаете, и вам не интересно. Но я не о футболе хочу с вами поговорить.
– А о чем?
– О разведке. И не просто о разведке, а о военной разведке. Предлагаю попробовать свои силы и продолжить учебу в Москве в Академии Советской армии. Слышали о такой? Если нет, то ничего страшного. Я не тороплю вас с ответом. Время есть. Подумайте. Мы никого не уговариваем. Но к моему отъезду в Москву я должен знать ваше решение… Кстати, у вас есть хобби?
– Люблю читать книги.
– А еще?
– Увлекался фотографией. Был старенький немецкий фотоаппарат. Выменял его на Привозе в Одессе. Получались неплохие черно-белые снимки.
– Прекрасное увлечение. Фотограф – творческая профессия, – сказал офицер, и мы попрощались до завтра.
На следующий день мы снова встретились.
– Я подумал, – сказал я.
– И?..
– Согласен.
– Надеюсь, выбор осознанный… Легкой жизни не обещаю. Кстати, вы знаете, что дочь Дурасова учится с вами?
– Не может быть! – воскликнул я, у меня в груди словно что–то оборвалось. – Как ее имя? – прохрипел я.
– Татьяна. А что вас так испугало? Вы подумали, что Лида?
– Вы и о ней знаете?
Он не ответил. Похлопав по плечу, сказал:
– Олег, ты мне понравился, до встречи в Москве, – и ушел.
Мне он тоже пришёлся по душе – такой стильный, приветливый, может расположить к себе. И загадочный.
Шли выпускные экзамены. Я получил очередную отличную оценку по зарубежной литературе и, выйдя из аудитории, столкнулся с Бахарчуком. Одутловатое лицо, жидкие, едва заметные брови, словно покрытые мутной пеленой бесцветные глаза.
–Ты встречался с «покупателем»? – неожиданно спросил он.
– А кто это?
– Ну, такой весь из себя. В красивом модном костюме. Не прикидывайся. Я видел, как ты заходил к декану… Офицер из ГРУ.
– А! Да.
– И что он тебе сказал?
– Да так, поговорили ни о чем. Ему мой язык не понравился. Сказал, что слишком правильный. Так испанцы не говорят… И тебя приглашали к декану?
– Да. Но я тоже не подошел, хотя он мне об этом ничего не сказал. Откуда узнал? Интуиция!.. А зря. Я мог бы работать в разведке. У меня чуйка. От мамы. Она у меня всех как рентген насквозь видит. Знает наперед все мои мысли.
– Миша, не горюй. Мама точно подошла бы, а ты нет. Почему? Излишне болтлив.
Зря я ему это сказал: он обиделся на меня на всю жизнь.
…Я шел по Крещатику. Неожиданно жаркое летнее солнце сменили надвинувшиеся с востока тяжелые мышино-серые тучи. Небо стало темным. Сильные порывы ветра гнули макушки деревьев. Громыхнуло раскатисто и тут же, как из ведра, полил дождь. Я едва успел спрятаться под раскидистым деревом.
– Ты чем так увлечен, что мимо пробежал и не заметил? – услышал я рядом знакомый голос.
Это была Лида.
–О тебе думал, – соврал я и, обняв девушку, предложил прямо сейчас пойти в кинотеатр.
– Промокнем, – сказала она.
– Ничего с нами не случится. – Я набросил ей на плечи свой пиджак, и мы побежали. Кинотеатр «Киев» был совсем рядом, мы даже не успели промокнуть. Поспели к началу сеанса фильма «Испытание верности». Его снял режиссёр Иван Пырьев. В главных ролях Марина Ладынина и Леонид Галлис. Это была мелодрама о непростых человеческих судьбах, о любви и разлуке, измене и преданности, об умении простить ошибку и не бросить близкого человека в беде.
– И показано и сыграно все правдиво, не шаблонно, – сказала Лида, когда мы вышли из кинотеатра. Дождя уже не было. Только издали доносились редкие раскаты грома. Она продолжала: – Я не поверила, что героиня 10 лет не знала правды, – скривила носик Лида. – Если она действительно была с мужем единым целым, то всегда заметит момент, когда он стал «чужим». В это трудно поверить: «от меня скрывали правду 10 лет». Но Ладынина сыграла очень хорошо. А вот ее партнер (который играет мужа) все время переигрывал и фальшивил во всех сценах. Но это беда актера, а персонаж тоже неплохой. А еще мне понравилось, что главные герои показаны сильными, никто не валит ответственность за свою жизнь на других. Муж не плачет, что его «соблазнила плохая тетенька» (как это часто с мужчинами бывает), а говорит «я виноват». Жена тоже берет судьбу в свои руки: решила, что не может с ним жить, – развелась; решила, что любит и не может без него, – поехала к нему как декабристка. Приятно смотреть на таких героев.
Я обнял ее. Лучи солнца ярко отражались в лужах. Радостно щебетали птицы. По бирюзовому небу плыли редкие нежно–белые облака.
– Олег, ты не забыл? – вдруг спросила она. – Завтра ты встречаешься с моими родителями. Они уже знают о тебе. Я рассказала, что ты лучший, с кем я когда-либо была знакома. Мама обещала приготовить праздничный пирог. А папа заверил, что не будет к тебе приставать с лишними вопросами.
– Извини. Я не смогу завтра. Мне надо подумать.
– О чем подумать? – Она остановилась. Сбросив с плеч мой пиджак, протянула: возьми. И тихо спросила: – Как не сможешь? Объясни!
– Не могу. Потом. Мне надо подумать.
– Подумать?!
Она развернулась и быстро зашагала к троллейбусу. У меня внутри екнуло, но я почему-то не стал ее догонять.
III. Выбор сделан. Шаги в неизвестность
Комната наполнена солнечным светом. За окном поют птицы, крупный неуклюжий майский жук бьется о стекло, падает на подоконник и ползет, издавая звуки, словно гвоздем скребет.
– Хруща никогда не видели? – спросила бальзаковского возраста женщина и выключила магнитофон.
– Кристина Ивановна, – сказал я, – как быстро время пролетело! Кажется, я только вчера приехал в Москву.
– Да, время не остановить, но это не отменяет наше с вами занятие. Если вы не усвоите, не впитаете в себя, не пропустите через себя то, о чем я говорю, у вас в дальнейшем возникнут трудности, а подсказать будет некому. Чем раньше вы примете эту мысль, тем легче вам будет двигаться дальше.
Я срочно сделал умное лицо и слегка наклонил голову, умножая 113 на 270. Дама улыбнулась и продолжила. А я вновь вернулся в то время, когда впервые приехал в Москву. Столица встретила меня проливным дождем и сильным ветром. Я быстро нашел нужный мне адрес. Со мной провели собеседование, я сдал вступительные экзамены и был зачислен под другой фамилией на самый закрытый факультет. Преподаватели занимались со мной индивидуально. Я совершенствовал языки – немецкий, испанский; изучал специфические предметы: связь, шифрование, топографию, приемы вербовки и методы ухода от слежки. Оттачивал навыки работы с радиопередатчиками, подслушивающими устройствами. В специальной фотолаборатории учился изготавливать микроточки и мягкую пленку, легко маскируемую в почтовых отправлениях и бытовых предметах. Изучал шифровальное дело и тайнопись. Знал, как выявить слежку, подыскать места для тайников и подобрать контейнеры для малогабаритных закладок. Прослушал лекции о структуре и методах работы американской, английской, западногерманской, французской разведок и контрразведок. Опытом делились преподаватели, проработавшие много лет за рубежом. Вот и Кристина Ивановна была разведчицей-нелегалом в Испании, Латинской Америке. Многоопытная и знающая, она охотно делилась нюансами работы. Она привлекательна, романтична, загадочна. Меня удивляло ее умение перевоплощаться. Из скромной и загадочной женщины аристократического круга она легко могла превратиться в дурковатую деревенскую девчонку, и я не раз ловил себя на мысли, какая она на самом деле? «Интересно, какие чувства гнездятся в ней помимо работы?» – пронеслось в моей голове, и я снова посмотрел в окно, где буйно цвела сирень, откуда доносилось щебетанье птиц. «Ив-ив-ив» – издавал сильный свист соловей, ярким звоном его перебивала синица. Женщина подошла к окну.
–– Соловья слушаете? И о чем он поет?
Ответить я не успел – в класс вошел стройный, в модном коричневом двубортном костюме и шляпе Дробот. И с порога:
– Кристина Ивановна, отпустите своего «двоечника». Ему свежий воздух не помешает (когда Андрей хотел поговорить со мной по душам, он предлагал прогулку на свежем воздухе). – Вы, Кристина Ивановна, настолько прекрасны, что вас хочется сравнить с цветком розы (он умел петь дифирамбы, и я в глубине души завидовал ему). Вам говорил кто-нибудь, что вы само совершенство? – спросил он.
– Ах, Андрей. Умеете вы подкатить. Но мне не привыкать. В моем архиве столько джентльменов, что сама Мата Хара позавидовала бы… Забирайте своего орнитолога. Он сегодня сам не свой. Вещь в себе. Я бы сказала, без жизненного драйва.
– Расставаться с вами не хочет, боится самостоятельной жизни. Молод еще.
Она улыбнулась:
– К сожалению, молодость быстро проходит.
Мы вышли во двор и, обойдя кусты душистой сирени, открыли маленькую дверь, за которой узкая тропинка вела в густой лес.
Обилие лесов – вот что отличало Подмосковье от той местности, где я вырос. Мы углубились в лес. Над нами нависали стройные вековые сосны. Мы шли не спеша, слушая заливистое пение, щебетание, треньканье и чириканье маленьких крылатых созданий. Воздух, напоенный запахом хвойных деревьев, бодрил, и хотелось дышать всей грудью до головокружения. На опушке мы остановились, любуясь на светло-коричневых белок с пушистым хвостом, которые носились с ветки на ветку.
– Олег, – сказал Дробот. – Я хотел бы, чтобы ты запомнил мои слова. Зимний дворец брали без нас. Наш Зимний впереди. Марксизм – это революционное преобразование мира. Мы с тобой солдаты в этой непростой борьбе. Как сказал кто-то из философов, жить надо ради того, за что можно умереть. Когда-нибудь может возникнуть выбор: а готов ли ты погибнуть не задумываясь?
Он умолк, внимательно глядя мне в глаза. Затем продолжил:
– Понимаешь, это легко сделать, когда идет война. Но когда вокруг так прекрасна жизнь, все благоухает, птички поют, нет массового психоза истребления… Здесь надо иметь больше силы, чем в то время, когда гибнут многие. Погибнуть в одиночку, заслонив собой других. Молча. И такое может быть. И никто не будет знать, где и при каких обстоятельствах. Готов ли ты? Задай себе вопрос. Мне не нужен твой ответ. Мне хотелось бы, чтобы ты осознанно понял риски профессии. И был готов ко всему.
– Андрей Тимофеевич, личный вопрос: вы женаты? – спросил я.
– Нет. А почему ты спросил?
– Лида ищет.
– Запомни, Олег. Нелегал себе не принадлежит. Он должен быть готов к неизвестности. Это не высокие слова. В военную разведку приходят один раз и на всю жизнь. Ты собственность государства, которому служишь. Можно сказать, повенчан с ним. Лиду отложи на потом… А пока мы с тобой – «ночные летучие мыши» в мире дикой природы.
– Почему мыши?
– Охота за быстро перемещающейся добычей требует высокого искусства полета. Мышь слышит носом, видит ушами. Разве это не пример для подражания? – улыбнулся он прислушиваясь. Треснула ветка, на которую села ворона. Птица крякнула. Ее поддержали другие сородичи. Дробот продолжил: – Ты уедешь с чужим паспортом на оседание в Германию, потом из нее в другую страну и там начнешь работать. У тебя будет полная свобода действий, неограниченные возможности для творческого поиска любого подходящего для разведки объекта…
Мы еще какое–то время бродили по лесу, потом Дробот посмотрел на часы:
– Пора возвращаться, – сказал он.
Пошли обратно уже знакомой тропинкой. Вскоре вышли к ручью. Перепрыгнули его и оказались у высокого зеленого забора. Через неприметную дверь вошли на территорию разведшколы.
***
Выпуск прошел скромно, в узком кругу. Мне выписали документы на имя Павла Васильевича Анохина, вручили ключи от комнаты в коммунальной квартире в доме на 1-й Мещанской улице, и я поехал заселяться. Дом был в двух шагах от станции метро «Мещанская слобода». Поднявшись по лестнице на второй этаж, подошел к двери с табличкой 46. На стене несколько электрических дверных звонков. Нажал на первую попавшуюся кнопку. Долго не открывали. Затем послышались шаркающие шаги, и заспанный женский голос недовольно спросил: кто там?
– Я ваш новый жилец, – сказал я.
Дверь отворилась. На пороге стояла старуха в аляпистом халате, на голове у нее была белая косынка, из-под которой во все стороны торчали седые волосы. Она была в шлепанцах и толстых шерстяных носках. С минуту разглядывала меня. Из-за того, что один глаз ее косил, казалось: она смотрит мимо меня куда-то вдаль. Я предъявил ей ордер и ключ и попросил показать мою комнату. Она повела меня по длинному коридору и остановилась у двери, окрашенной толстым слоем серой краски. Я открыл дверь и вошел. Старуха осталась стоять в дверном проеме и наблюдать за мной. Комната была большой и квадратной. Высокий потолок. Два окна выходили на дорогу, и оттуда доносился автомобильный гул. Из-за того что на окнах не было штор, комната была наполнена светом. Из мебели двуспальная кровать, круглый деревянный стол со стульями, платяной шкаф и этажерка, на полках которой стояли книги. Я взял одну. Это была работа Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма». Я поставил книгу на полку и услышал приглушенный кашель. Старуха застыла на прежнем месте и не уходила.
– Вас как зовут? – спросил я.
– Агриппина Леопольдовна, – ответила она и поинтересовалась: – Вам все понравилось? – Я ответил, что да. – Сейчас я представлю вас другим жильцам, – сказала она.
Я не возражал и последовал за ней в коридор. Здесь уже кипела жизнь. Жильцы сновали по коридору: кто на кухню, кто в ванную комнату. Вскоре я уже знал всех обитателей этого жилища. Ближайшим соседом был младший лейтенант Григорий Ильин со своей семьей. Он служил в роте охраны Министерства обороны. Его жена Валя, бойкая темноволосая молодуха, славилась тем, что умела варить вкусный украинский борщ, их маленькие дочери Ирина и Света подружились со мной и стали просить, чтобы я читал им сказки на ночь. В комнате напротив жил грузчик Володя, работал в овощном магазине в этом же доме. Он был запойным алкоголиком, но безобидным, вел себя тихо. Рано уходил на работу, вечером возвращался на дрожжах и, как серая мышка, незаметно нырял в свою комнату, не выходя из нее до утра. По выходным, когда был трезв, он читал книги, лежа на кровати. Читал все подряд, что мог подобрать на дворовых мусорках. Охотно делился книгами с соседями. Среди собутыльников у него был известный танцовщик Большого театра. Владимир гордился дружбой с ним. И все бы ничего, если б не одно обстоятельство. Часто по утрам в туалете на полу оставался след – проспиртованная лужа. Стали грешить на Владимира. С ним поговорили. Но к задушевным беседам и уговорам он оказался невосприимчив. Кивал головой, соглашался с нашими аргументами, что нельзя поливать полы в туалете, что существует туалетный этикет, который необходимо всем соблюдать, что есть для этого специальное приспособление, которое называется унитазом для мочеиспускания и справления естественных нужд, но с упорством, достойным лучшего применения, продолжал оставлять липкие следы и запахи плодово-ягодных вин. Но иногда это была обычная вода. И соседка Валя терялась в догадках: зачем он окропляет пол водой из-под крана? Специально для пьющего соседа на двери повесили правила поведения в туалете. И терпеливо ждали и надеялись, что мера эта когда-нибудь вразумит его.