ИЛЛЮЗИИ В МИРЕ ЦИНИЗМА
- -
- 100%
- +
— Так что вас ко мне привело? Хотите уникальных и красивых вещей? И у вас есть деньги, чтобы себя так вести? — интересуется, хитро щурясь.
Илья достает из кармана деньги.
— Нет, вы мне просто начинаете нравиться.
Выслушав нас, он удаляется в одну из комнат. Вскоре возвращается с несколькими отрезами.
— Посмотрите на этот материал. Чистая шерсть.
Материал черного цвета с приятным шелковистым блеском. Но Илье он почему-то не нравится, и он просит показать тот, что есть в запасниках мастера. Портной удаляется и вскоре выносит на выбор несколько образцов тканей. Илье приглянулась светлая ткань в полоску.
— Илюша, — обижается мастер, — не делай мине беременную голову! Мне-таки будет стыдно ходить с вами по одной Одессе. Слушайтесь меня...
Он предлагает, как он выразился, эксклюзивную импортную ткань, которую он берег для подходящего случая, и случай наконец представился. Авторитет мастера берет верх. Я выбираю коричневое полотно. Илья — черное в серую полоску. Чтобы как у чикагских гангстеров. «Это плохие мальчики, — говорит Григорий Гершель улыбаясь. — Но одевались они как ученики элитных школ. Предпочитали гладкие ткани — никакого твида или толстой английской шерсти. Популярностью пользовалась черная гладкая материя в мелкую вертикальную полоску с благородным шелковым блеском. Что касается цвета, то в основном это были оттенки синего, коричневого или серого. В Одессе так одевался Миша Япончик».
Рассказав о «джентльменских предпочтениях» плохих мальчиков, Григорий Гершель готов выслушать наши пожелания. Я заказываю пошить брюки-клеш и однобортный прилегающий пиджак с круглым вырезом без воротника. Такой я видел у солистов группы «Битлз».
— Хотите удлинить шею, молодой человек? — интересуется портной.
— Да.
— А брюки насколько увеличим снизу и заузим в коленях?
Я объясняю. Он оглядывает меня.
— Нет. Это не ваши пропорции. При вашем росте будете выглядеть вызывающе. Хотите, чтобы я вас улучшил? Слушайтесь меня.... Я вам сделаю так, что будет модно и красиво.
Он снимает мерки, записывая показатели в толстую тетрадь, и предлагает прийти за готовым костюмом через неделю. Зовет Илью.
— А примерка? — невольно восклицаю я.
— Обижаете, молодой человек, — отвечает он и переключается на Илью. Пока он возится с ним, я листаю журнал «Мода стран социализма», в котором фотографии элегантных мужчин в костюмах и женщин с шляпками и перчатками. Наконец он заканчивает с Ильей и предлагает ему прийти в тот же день, что и мне.
— А раньше нельзя? — интересуется Илья. Но портной непреклонен.
— Вам бистро или чтоб рукава одинаковые?.. Запомните: спешка — враг любому делу.
Мы уходим, довольные, что сделали одно дело. Осталось купить туфли. Их идем заказывать к знакомому армянину-сапожнику Артуру. Его мастерская ютится в подвале пятиэтажки. Звоним в железную дверь. Выходит Артур. Илья приветствует его по-армянски.
— Барев, ахпер-джан, вонц эс ду, инч ка-чка, ахперес?
— Леха им! (Будем здоровы. Это как если бы пожелали, “чтоб мы все так жили, долго, весело и счастливо”), — отвечает Артур и предлагает прогуляться.
Артур невысокий, худощавый, одет аккуратно. Он смотрит на собеседника благожелательным, изучающим взглядом из-под густых бровей.
Мы рассказываем Артуру, что нас привело к нему. Он призадумывается и говорит насмешливо:
— Хорошие туфли — дефицит. Их можно купить у спекулянтов или у меня на заказ… Вы сделали правильный выбор, что обратились ко мне. Я сошью вам хорошие туфли из достойной кожи. Удобные и красивые… Туфли мечты! Лучше купить одну пару приличных туфель, чем три пары плохих…
Закончив спич, выразительно смотрит темными армянскими глазами, в которых виднеется искренность, забота и готовность сострадать людям. Но мы достаточно умные, чтобы не купиться на его слова, и решаем сбить цену.
— А дешевле нельзя? — спрашивает Илья.
— Ну ты посмотри на патриотов за мой счет, — говорит хозяин прекрасных глаз, опуская вниз густые брови. – Выбирайте и не торгуйтесь, чтобы я не передумал вам помочь.
— Жадина говядина — турецкий барабан, — говорит Илья. Но деваться некуда. Мы выбираем туфли от Артура, сумев все же снизить цену. «По рукам», — говорит он, великодушно пожимая нам руки.
Сегодня у нас день обновок. Мы забрали свои костюмы в мастерской Гершеля и ждем Артура, который должен подойти с минуты на минуту. «Смотри, смотри», — дергает меня Илья. Мимо уверенным широким шагом идет красотка. Короткое платье, высокие каблуки, прическа «бабетта» и густо накрашенные тушью ресницы. «Ничего себе шмара», — выдыхает Илья. Мы не сразу узнаем в ней нашу одноклассницу Квакину.
— Ша, мальчики, — говорит она, проходя мимо.
— Знакомимся на стороне, а своих не замечаем, — говорит ей вслед Илья.
Подходит Артур с баулом в руке — в нем наши туфли. Он расстегивает замок, и на свет появляются элегантные кожаные корочки с узким носом и высоким, немного скошенным каблуком. В придачу к туфлям он предлагает ярко-красные носки. «Писк моды, — говорит он. — Купить можно только у спекулянтов втридорога. А я по дружбе отдам». Он повторяет, как при первой встрече, свою страшилку, пугая высокой ценой. Как не взять?! Ярко-красных носков у нас еще не было.
Идем домой. «Как думаешь, почему Квакину раньше не рассмотрели?» — спрашивает Илья и тут же хлопает себя по лбу, вспомнив, что мать просила купить курицу. Мы несемся на ближайший рынок.
Илья пробирается к прилавку, где кудахчут куры, словно участвуют в опере. Рядом, как скала, стоит мужик с лицом, от которого мухи падают, и зазывает покупателей к рыбе. Дама, вся такая интеллигентная, как с картинки, в очках и с брошью в виде солнышка, подходит к нему и спрашивает:
— Скажите, любезный, а у вас есть какие-нибудь бумажки на эту рыбу?
Мужик, как будто его укусили, кричит:
— А шо вам надо, чтоб я вам свидетельство о смерти показал?
Дама морщит нос, словно перед ней выставили ношеные носки:
— Меня интересует только, когда вы ее из моря извлекли.
Рыбак бьет себя по колену, как будто слушает анекдот:
— Та вот же она, еще не успела на солнце высохнуть. Понюхайте, если сомневаетесь!
Илья — придирчивый покупатель. Забраковав одну курицу, он берет другую и тщательно осматривает ее со всех сторон. Подносит птицу ко рту, дует ей в заднюю часть туловища — пух расходится, обнажая куриный копчик. Рыжий продавец в резиновом фартуке в готовности отрубить курице голову терпеливо наблюдает за ним. Женщина с ярко окрашенными хной волосами высказывает свое восхищение. Я тоже приседаю в реверансе, а когда уходим, спрашиваю, что это было?
— Разве ты не знаешь? Прежде чем покупать курицу, нужно посмотреть копчик. Если он большой — курица жирная. Значит лучше, чем худая, — делится он секретом.
Дома я надеваю все новое и придирчиво изучаю свое отражение в зеркале. Мне нравится, особенно брюки. Мама заходит в комнату, сразу все понимает.
— Кто она? Я ее знаю?
— Нет, она не из нашего двора.
— Имя есть?
— Лена.
Мама хитро прищуривается:
— А не рано ли? Окончи школу, поступи в институт — и только потом. Ты готов к трудностям, которые за этим стоят? Спроси у отца.
— Он в море. Спрошу у деда.
— Только не у деда, — возражает мама. — Я знаю, что он скажет.
Она считает Санчо отпетым пофигистом. Уверена, что он погружает меня в какой-то мрачный мир человека, который на склоне лет понял: все — суета.
— Ты хочешь, чтобы Кирилл стал таким же, как твой Екклезиаст? — спрашивает она, чуть раздраженно.
Дед, конечно, отвечает спокойно:
— Чужой опыт всегда пригодится.
Мне трудно понять, как опыт царя, у которого сотни наложниц и богатства полмира, может быть полезен мне. Но его мудрые изречения всегда захватывают.
Я все же ослушаюсь маму и спрошу у Санчо, какие трудности ждут человека, когда он влюбляется.
Дед выпрямляется, делает паузу, будто взвешивает слова, и наконец загадочно улыбается.
— Любовь, — говорит он, — штука серьезная. Это не просто увлечение, а сердечная привязанность, пристрастие. Представь: измерить ее можно разве что в литрах крови. Да-да, подумай, что тебе придется отдать за свою даму сердца кровь.
Я непроизвольно вскидываю голову.
— Испугался? Вот тебе и ответ. Если ты готов пожертвовать собой — это любовь. Все остальное — желание, хотение или влечение. Они могут быть сильными, страстными, но это — влюбленность. Это химия: гормоны взрослеющего организма бурлят, пробуждаются, выстреливают. Она способна довести до истерики — слез, криков, всего, что ты сейчас переживаешь.
Дед смотрит на меня своим ясным, внимательным взглядом, готовый раскрыть передо мной тайны жизни.
— Знаешь, Омар Хайям был прав. Он предупреждал, что любовь может и окрылять, и губить. «Опасайся плениться красавицей, друг! Красота и любовь — два источника мук. Ибо это прекрасное царство не вечно: поражает сердца и — уходит из рук».
Санчо хмыкает и продолжает:
— Маме твоей было четырнадцать, когда она потеряла голову от местного повесы. Он был опытный, обаятельный, знал, как кружить головы молоденьким девочкам. У неё тогда мозги отключились напрочь. Хорошо, что все обошлось. Кстати, тебе бы стрижку освежить. В наше время неухоженные спросом не пользовались.
Глава 4
Для меня Санчо — авторитет и кладезь житейской мудрости. И ослушаться его я не могу. Его совет сродни приказу для новобранца. «Освежить стрижку» иду в парикмахерскую к Абраму Самуиловичу —лучшему парикмахеру Одессы. Все мои знакомые стригутся только у него. За время, что он стрижет, узнаешь много интересного из жизни Одессы. Причем не важно, о каком периоде времени он говорит. Это и дореволюционная Россия, и современность. Спроси у него про Котовского или Мишку Япончика, он расскажет такие подробности, о которых в книгах и газетах не прочитаешь. Он даже был знаком с Троцким, которого Сталин выгнал из страны. Словом, в его памяти хранится история за всю Одессу. А какие байки он рассказывает своим клиентам, а те разносят их по городу. В отличие от многих я знаю его секрет. Он нигде не учился, был безграмотен, хотя деньги мог сосчитать до копейки. Когда он положил глаз на мою учительницу литературы Клару Леонидовну и пригласил ее на свидание, она предложила ему книгу «Воскресенье» Льва Толстого. Он взял книгу, долго не возвращал, а когда вернул, она поинтересовалась, понравился ли ему роман? Он сконфузился, не смог ответить. А потом признался, что ни писать, ни читать он не умеет. Зато безумно в нее влюблен. Необразованность не помешала ему жениться на Кларе Леонидовне. Первым делом она его научила расписываться, что он и сделал, поставив подпись на брачном свидетельстве. А затем она обучила его и азам грамматики.
В парикмахерской пахнет «Красной Москвой», хлоркой, пудрой и еще чем-то незнакомым. В салоне пусто. Женский мастер Соня сидит в кресле и читает журнал «Крокодил». Бойкая, с огненными глазами из-под густой челки на широком лбу, увидев меня, спрашивает: «Чего хотим, молодой человек? Чем могу помочь?» Я удивляюсь ее недогадливости. Зачем обращаются к парикмахеру? Но такая у нее игра со своими клиентами.
— А где Абрам Самуилович? – интересуюсь.
— Сегодня его не будет. Я не подойду за него? — улыбается она, поднимаясь и поправляя халат с расстегнутой на животе пуговицей. — Так чем я могу помочь?
— Хотел бы слегка подровнять сверху и сзади.
— Нужно ли бритье? — веселится она. Я провожу рукой по подбородку, ощущая шелковистость пушка.
— Да. И еще я хочу подправить бороду.
— Хорошо, — соглашается она. — Но сначала помоем голову.
Я сажусь в кресло.
— У тебя хорошие, густые волосы. — Она проводит рукой по голове и опускает ее в железную раковину, нанося мягкими массирующими движениями шампунь и открывая кран. Сквозь шум воды слышится женский голос:
— Здравствуй, Соня!
— Здравствуй, Лера! — отвечает Соня.
— А где Абрам Самуилович?
— Поехал к сыну в Белгород-Днестровский.
— А-а, — я слышу скрип кожаного кресла. Приподнимаю голову и краем глаза в зеркале узнаю в пышной розовощекой, с рыжими волосами Лере кассиршу оперного театра, живущую неподалеку и учившуюся когда-то в моей школе. Соня кладет руку на мою голову и тянется к крану, халат на животе распахивается, и я вижу аккуратно «упакованный» пупок с золотистыми волосками вокруг него.
— Хотела спросить, что вы вчера все так ржали? — спрашивает Лера. — Ты говорила, что потом расскажешь.
Соня давится от смеха и набрасывает мне на голову полотенце.
— Ты же знаешь, когда он работает, у нас яблоку негде упасть. Вчера — одни мужчины. Балагурят. Хорохорятся друг перед другом, какие они крутые перцы. А потому вдруг и Абрам Самуилович стал фордыбачить, что он тоже еще хоть куда. Ну, я и подколола. Он вызов принял и говорит: могу доказать. Ну я тоже, ты же знаешь, за словом в карман не лезу. Про себя думаю: говори да не заговаривайся. «Пойдем», — говорю. И направляюсь в каморку. Он смутился, догоняет. «Ты стала заносчивой, как гаишник с перекрестка… Ты же меня перед всей Одессой выставишь на позор». Вижу, сильно расстроился. Оправдывается: мол, все мужики врут. И ловко сует червонец в карман, просит, чтобы я его не опозорила перед мужиками. Ладно, говорю, поддержу. Я себя знаю, а вы думайте что хотите. Посидели в каморке минут пять. Возвращаемся. Он не дает рта раскрыть. Петухом ходит. А я ему подыгрываю. Всем видом показываю, что он еще о го-го какой… Кстати, если хочешь, когда мы закончим, я могу сделать тебе укладку.
— Да! Было бы здорово, — радуется Лера. — Мне еще нужно обновить окрашивание… А что Абрам Самуилович делает в Белгород-Днестровске?
— Поехал проблему решать. Фигня вопрос. Там его сын Леня работает. Устроили по блату обслуживать автоматы газированной воды.
— Хорошо устроился. Наверно, зашибает, как продавец мясного отдела, неплохие деньги?
— Да, работа не пыльная.
— Так в чем проблема?
— Ему никто не объяснил, что вырученные деньги нужно сдавать в кассу. А он мимо кассы, да еще зарплату получал и удивлялся, как такое может быть: он собирает деньги, а ему еще за это платят.
— Он не знал, что деньги нужно сдавать в кассу?! – удивляется Лера, прихохатывая.
В дверном проеме появляется черная, как смоль, голова. Входит мужчина. По его нечленораздельному выговору я догадываюсь: он глухонемой и предлагает лак для ногтей.
— Покажи, — говорит Соня.
Мужчина суетливо достает из сумки пару флаконов. Соня открывает бутылочку и, вынув кисточку, прикладывает ее к мизинцу. Подносит руку к окну и внимательно всматривается в перламутр. Спекулянт кладет передо мной колоду карт с обнаженными женщинами в черно-белом исполнении.
— В каком подвале? — спрашивает Соня, держа бутылочку.
Черноголовый мычит и руками показывает, что нужна бумага и карандаш. Соня задает вопросы, а он отвечает на бумаге. Она читает вслух. «Партия свежая. Пришел корабль… Сколько?.. Почему так дорого?.. Хорошо. Возьму для пробы».
Она отсчитывает деньги, и он уходит.
— А Лёня женат? – продолжает интересоваться Лера.
— Уже нет. Ты разве не знаешь?
— Нет. А что за история?
— Броня, жена его, решила уехать в Америку. Уговорила Леню. Но Абрам Самуилович ни в какую. Запротестовал. Где родился, там и пригодился. Даже в Киев поехал, чтобы не пустили. В конце концов Броня с дочерью уехали, а Леня остался. Пока бесхозный, — подытожила Соня.
Лера вздыхает.
— Я готова выйти замуж, — говорит она. — Знаешь кого-нибудь подходящего?
Соня перестает стричь и подходит к Лере. Что-то тихо говорит ей на ухо.
— Он же старый! — возмущается Лера.
— А ты шо, новая? — парирует Соня. — Зато при деньгах. — И, вернувшись ко мне, продолжает стрижку, опасно лязгая ножницами возле моего уха. — Если ты готова, — продолжает Соня, — то у меня есть знакомая сваха. Многим помогла. И тебе подыщет. Она отыскала мужа даже... — она снова подходит к Лере, и я снова не слышу, о чем она говорит.
— Ой, так она страшнее атомной войны, — удивляется Лера.
— Неважно. Она должна зачать, чтобы выполнить свой главный долг перед богом… Звонить?
— Звони. Объясни, какие у меня ценности. Но мне нужен правильный человек. Ошибиться нельзя.
— Не волнуйся, она подберет тебе достойного кавалера, — говорит Соня, смахивая щеткой мои остриженные волосы.
— Все, молодой и красивый. Мы закончили стрижку. Бороду сбреем в следующий раз.
— Большое спасибо, Соня!
— Приходи еще.
Небо над головой сияет бирюзой, как будто его только что вымыли до блеска, оставив лишь пару пушистых облаков, словно заблудившихся прохожих. Настроение у меня — хоть песни пой. Я шагаю на свидание, чувствуя себя героем кино: пиджак сидит как влитой, брюки-клеш аккуратно облегают колени, а новые туфли скрипят так, будто сами радуются своему дебюту.
Ленку замечаю издалека, и сердце уходит в пятки. Она идет навстречу, такая яркая, что кажется, будто весь мир вокруг потускнел. Короткая юбка до колен, желтый свитер с черными полосками, облегающий её точеную фигуру, и прическа с начесом — словно сама Брижит Бардо сошла с экрана в фильме «Бабетта идет на войну».
Каждая ее черта — совершенство. И сегодня я ей скажу: она лучше всех. Не просто красивая — она моя мечта.
В городском парке под кронами старых деревьев я заранее выбираю скамейку — уютное место, которое кажется идеальным для признания. Мы садимся. Вокруг по дорожкам неторопливо снуют стайки молодежи, словно бродячие кошки, бесцельно ищущие, куда приткнуться. Много военных, торговых матросов. Из динамиков льется мелодия "From Me To You" от The Beatles, добавляя какую-то особую атмосферу. Я жду момента, когда суета утихнет, чтобы решиться признаться ей в своих чувствах. А пока убиваю время, уносясь в разговоры.
— В четвертом классе, — начинаю я, — мы высаживали деревья на Суворовской аллее. Клены, сосны, дубы. Там есть и мой клен.
— Мы тоже сажали, только в другом месте, — отвечает она, махнув рукой в сторону фонтана.
— Важно уметь делать что-то для своего города, — важно замечаю я, пытаясь произвести впечатление. — Нас не будет, а деревья останутся. Они для тех, кто придет после нас.
Она слушает рассеянно, прикусывает губу и хмурится. Ее лицо говорит о том, что мои воспоминания наводят на нее скуку. Она изредка кивает, будто из вежливости. Даже мне становится тоскливо от собственного пафоса. Но как я скажу ей о своем плане? Продолжаю развлекать, вспомнив совет деда: быть веселым, чаще улыбаться.
Я читаю ей стихи. Сначала из Блока, потом из Есенина — цикл «Любовь и хулиган». Стараюсь вложить в голос всю душу, но она все равно остается отстранённой. Выражение ее лица непроницаемо, как у портрета на стене.
Наконец народу в парке становится меньше. Я чувствую, что момент настал, готов встать на колено и сказать ей все. Но внутри поднимается волнение, как перед выходом на сцену. Я вспоминаю про пачку болгарских сигарет «Солнце», припасенную заранее, — первую в моей жизни. Решаю, что выглядеть тертым калачом — это сейчас правильный ход. Распечатываю, предлагаю ей. Она смотрит на пачку с кривой улыбкой, явно выражая брезгливость.
Не отступаю: зажимаю сигарету губами, чиркаю спичкой и прикуриваю. Делаю первую затяжку, глубокую, чтобы казаться уверенным. Табак оказывается настолько крепким, что мои глаза тут же наполняются слезами, а горло сжимает, как железным обручем. Начинаю кашлять, чувствуя, как легкие протестуют. Она смеется, видя мои попытки скрыть панику.
Мимо нас проходит парочка, держась за руки. Я пытаюсь овладеть собой, кладу руку ей на плечо, ожидая хотя бы малейшей реакции. Она сидит как статуя, не двигается и даже не поворачивает головы. Я продолжаю курить, не замечая, как почти опустошаю пачку. Голова кружится все сильнее, мутит, земля под ногами начинает плыть. Я встаю, чтобы скрыть свое состояние, но ноги подкашиваются, и я падаю на колени перед ней. Голову опускаю прямо ей на подол.
— Что с тобой? — она испуганно отодвигается, а голос становится резким. — Кирилл, не шути так! Чем ты лучше хромого Беса?!
Слова ее звучат, как пощечина. Я презираю себя в этот момент, но даже ответить не могу. Тело лихорадит, в горле першит, комок подступает к губам, но я изо всех сил стараюсь не выдать рвотного позыва. В голове мелькают разрозненные куски фраз: «Ты мечта всей моей жизни… Я все отдам за твою любовь…» Но они звучат так нелепо, что хочется просто провалиться сквозь землю.
Мимо проходит шумная компания военных моряков, они весело переговариваются и громко смеются. За ними следуют еще какие-то люди, лица которых я не успеваю разглядеть. И вдруг появляется он — Бес со своей свитой. Сердце уходит в пятки. Прояви он агрессию, я бы не смог ему противостоять. Он расправился бы со мной одним мизинцем.
Но, к моему удивлению, Бес, увидев меня валяющимся у ног его бывшей подружки, лишь демонстративно отворачивается. Гордо задрав голову, он проходит мимо, словно не замечая нас. Я ощущаю странное облегчение. Постепенно начинаю приходить в себя. Тошнота отступает, голова перестает кружиться, а силы медленно возвращаются.
— Что это было? — спрашивает она, глядя на меня с недоумением.
— Временное помутнение, — отмахиваюсь я. Не могу же признаться, что меня уложили на лопатки дешевые копеечные сигареты.
Небо окутывает мягкая темнота, а высоко в нём висит луна, окруженная редкими звездами. Понимаю, что вечер подходит к концу, и мое «чудесное» признание так и осталось только в голове. Все те красивые слова, которые я прокручивал в мыслях, сейчас кажутся мне глупыми и наивными. «Мечта всей моей жизни. Отдал бы всё…» — мысленно передразниваю я самого себя, ощущая досаду.
Я поднимаюсь, отряхиваю пыль с брюк и молча протягиваю ей руку. Мы идем домой в тишине.
***
В моем дворе в коммунальной квартире жил странный человек, внешне напоминающий барона Мюнхгаузена. С маленькой бородкой под нижней губой и безумными глазами. Звали его Гришка-Кассандра. Мне он казался не от мира сего. Соседи считали его юродивым. Говорили о нем разное, что он был из бывших профессоров, что преподавал в университете, но из-за критики властей был уволен, запил, от него ушла жена. Периодически он исчезал, поговаривали, что его опять спрятали в дурдоме. А познакомился я с ним случайно. Мы с друзьями стояли во дворе и о чем-то спорили. Он подошел и, глядя мне в глаза, спросил: «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на струнах водосточных труб?» Один из моих приятелей ответил, что нет. «Я не тебя спрашиваю, курносый, а его», — сказал он, указывая на меня.
— Нет, — ответил я.
— Жаль, — сказал он, — значит, я ошибся в тебе.
Я обиделся и прочитал первые пришедшие в голову строчки, даже сам не понял зачем:
«Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет».
И между нами завязалась поэтическая дуэль. Я стал навещать его в те дни, когда он был дома. Мы размышляли о происхождении людей, невольно задаваясь вопросом: кто был до нас? Что предшествовало нашему виду?
Вглядываясь в прошлое, мы видели неандертальцев — загадочных представителей рода Homo, которые жили задолго до появления современных людей (Homo sapiens). Их облик, образ жизни и исчезновение окутаны завесой тайны.
Мать, узнав, что я общаюсь со странным человеком, который большую часть времени проводит в психлечебнице, пожаловалась деду — отец был в плавании. Дед подтвердил слова матери, что ничему путному он меня не научит, а вот смуту напустит в душу. И советовал держаться от него подальше. Но я не прислушался к советам и продолжал общаться с ним. Мне он был интересен. Иногда мне хотелось ему угодить.
Я брал из коллекции отца бутылку коньяка и шел к нему. Увидев марочный коньяк, он радовался, как ребенок, которому в первый раз показывают долгожданную игрушку в витрине. Внимательно вчитывался в этикетку, откупоривал и наливал четверть бокала. Пил маленькими глоточками смакуя. Запах распространялся по комнате. Тут же появлялась старуха-соседка. Она ходила как-то боком, как гусыня. Набрасывалась на профессора, обвиняя его в жадности. Когда он угощал ее, кудахтала и несла закуску. Церемония длилась недолго. Старуха уходила, и слышался ее голос. «Завяли лютики», — пела она… «Мама, что люди подумают, — увещевала ее сухопарая девица с писклявым голосом. «Запомни, Нюра, главное, чтобы не было войны, — отвечала мать и, сменив тему, пела «Вихри враждебные веют над нами». Другие соседи этой разлихой квартиры раздраженно гремели кастрюлями, не вмешиваясь в разговор.