Пепел родного очага

– А почему вы не носите на глазу повязку? – спросил Хункарпаша.

– Для чего она нужна? – в ответ спросил Кривой.

– Ну, – смутился старик, – для того, чтобы другие видели, что у вас только один глаз и не толкали случайно в толпе или на улице.

Кривой как-то странно усмехнулся и так же странно ответил:

– Зачем носить на глазу повязку, если он и так слеп.

Хункарпаша промолчал.

– Могу ли я узнать у вас, куда вы едете, и не могли бы вы меня подвезти по пути? – спустя некоторое время, спросил Кривой.

Хункарпаша объяснил, куда он едет, и Кривой удовлетворенно закачал головой.

– Нам как раз по пути. Не возьмете ли вы меня, у меня совсем нет денег.

Хункарпаша, оглядев его потрепанную и грязную одежду, хотел грубо отказать ему, сославшись на то, что в Махачкале у него еще много дел, но что-то непонятное и противное ему самому себе заставило его сказать:

– Ладно, садись, дорога за разговором короче будет.

Кривой степенно уселся на переднее сиденье, удобнее устроив между ног потрепанный кожаный портфель, и поблагодарил по-старомодному:

– Спасибо, аксакал, Аллах не забудет вашей доброты.

Когда выехали за город, Хункарпаша часто косился на своего нечаянного попутчика, пытаясь завести разговор, но ему странно было видеть обращенный к нему пустой глаз. Ему казалось, что, заведи он сейчас разговор, придется разговаривать с живой мумией. Наконец он осмелился и задал вопрос:

– Вы беженец или просто путешествуете?

Кривой посмотрел на Хункарпашу, на пол-оборота повернув голову, и с какой-то надменной усмешкой ответил:

– Все мы странники и беженцы на этой земле. От рождения и до смерти мы бежим от самих себя, от своих скверных мыслей и поступков, но никак не можем от них убежать и уходим к Аллаху грешными. Мы странствуем по этой земле в поисках счастья, истины и добра, и не находим их.

Слушая его, Хункарпаша подумал: «Наверно, ненормальный, мелет какую-то чушь», а вслух спросил:

– Вы говорите правильно, все мы временно на этой земле. Но я имел в виду, где вы живете?

– Сегодня Бог послал меня в этот город, завтра буду в другом, послезавтра – в третьем, а там как Аллах подскажет.

– Не хотите отвечать, милейший, – это дело ваше, – повысил голос Хункарпаша. – А всякое там тарам-бурам говорить – это не для моего слуха. Моя жизнь уже закатывается, и я все про нее знаю. И слушать истины из ваших уст – мне обидно.

– Не обижайтесь, дорогой, – ответил Кривой. – Разве человек может знать, что и когда произойдет! Это знает только Господь да я.

– Ты? – удивился Хункарпаша, вглядываясь в невозмутимый профиль попутчика.

– Конечно. Я знаю это потому, что сам предопределяю свою судьбу и свои поступки, и никто над ними не властен.

– Даже Аллах?

– А зачем ему меня направлять, если я иду с ним по одному пути!

«Странный попутчик мне попался, – подумал Хункарпаша. – Уж не из ваххабитов ли? От него так и несет фанатизмом. С такими спорить или просто говорить бесполезно. У них мозги только в одну сторону закручены».

На склоны гор стали наползать вечерние тени, в которых прятались трава, кустарник на склонах, указатели на дорогах. До дома оставалось проехать километров семь, когда возле большого леса кривой сказал:

– Остановите здесь, уважаемый.

Хункарпаша удивленно посмотрел на него.

– Но здесь же нет никакого жилья. Где же вы будете ночевать?

Уже вылезая из машины, Кривой изрек:

– Аллах сделал так, что каждой твари предопределил свое место на земле. Даже в этом лесу для меня найдется какая-нибудь щель. Спасибо, дорогой. Даст Бог, еще встретимся.

«Это вряд ли», – с усмешкой подумал Хункарпаша и вдруг увидел, как из леса вышли трое и стали приближаться к машине.

– Ну, я поеду, – неуверенно, с испугом сказал он, словно прося у Кривого разрешения, но тот все еще стоял у машины, опершись на дверцу. Он ответил, словно подслушав мысли старика:

– Ты подожди немного, сейчас меня встретят мои друзья, и ты поедешь дальше

Хункарпаша со страхом наблюдал, как подходят люди. Все трое были вооружены автоматами, пулеметом и гранатометом, в разгрузочных жилетах торчали головки зарядов от подствольного гранатомета и запасные обоймы с патронами. «Вот так влип! – подумал старик. – Эх, старый дурак, старый дурак! Молодых учишь, чтобы не брали незнакомцев в дорогу, а сам попал, как старый петух в суп. Что же делать? Бежать? Нажать на газ и… Ведь мотор-то заведен! Нет, сыпанут очередь, и все, конец! Или положиться на судьбу?»

Он искоса взглянул на Кривого и увидел нацеленный на него насмешливый одноглазый взгляд. Понял, что Кривой словно читает его мысли, как старый мулла Коран, и напугался еще больше. Боевики все были бородатыми, худыми и изможденными. Они остановились шагах в десяти от машины, и Кривой подошел к ним. Они о чем-то разговаривали минут десять, а Хункарпаша терпеливо ждал. Иногда боевики поворачивались к нему, и он понимал, что они разговаривают о нем и решают его участь. Хункарпаша не боялся умереть – что смерть, она все равно наступит рано или поздно, но ему было обидно, что он клюнул на жалость какого-то полусумасшедшего кривого подонка и теперь должен расплачиваться за свою глупость. Были моменты, когда он уже выжимал педаль сцепления, чтобы включить скорость и рвануть машину вперед. Но впереди было открытое пространство и, как назло, не было ни одной машины.

А ночь стремительно падала в долины и ущелья, заволакивая их тьмой. Сгущалась тьма и в душе Хункарпаши. Но вот Кривой повернулся и подошел к старику. Наклонившись к нему, спросил:

– Ну что, старик, теперь ты веришь, что о том, когда ты умрешь, знаю только я да Аллах?

– Поверить нетрудно, когда она совсем близко и смотрит в твое лицо, – ответил Хункарпаша.

Кривой рассмеялся, и когда он закрывал свой единственный глаз, Хункарпаше казалось, что перед ним стоит и смеется живой труп, потому что в сумерках лицо его было синим, как у мертвеца. Наконец Кривой смилостивился:

– Ладно, старик, езжай, смерть все равно к тебе придет. Еще увидимся. А это тебе на память обо мне. Обязательно почитай. – Кривой бросил ему на колени какой-то листок.

Хункарпаша стоял на одном месте еще несколько минут, пока боевики не скрылись в густых зарослях. Потом, не включая света фар, тронул машину и стал набирать скорость. Он постоянно глядел в зеркало заднего вида, все еще боясь, что бандиты вот-вот выйдут из леса и откроют по нему огонь, и в одном месте чуть не врезался в скалу. Всем существом и всей кожей спины он ощущал, что смерть все еще бежит за ним, пытаясь уцепиться за его сердце своими острыми когтями.

Но вот и спасительный поворот, который своим скалистым плечом заслонил Хункарпашу от линии возможного огня. Он вздохнул, остановился, достал из нагрудного кармана таблетку и бросил ее в рот, чувствуя, что начинает покалывать сердце. Когда острота в груди улеглась, он снова включил скорость.

Подъезжая к дому, Хункарпаша увидел, как в освещенном окне метнулась тень его жены. Через минуту она уже отворяла ворота. Когда Хункарпаша поставил машину в гараж и стал навешивать замок, он вдруг вспомнил про листок, который бросил ему Кривой, и вернулся за ним. Даже в темноте он различил бледное лицо жены, которая спрашивала, прижав руки к груди:

– Паша, почему так долго? Я уж и не знала что думать. Ты заезжал к детям, да? Ну что же ты молчишь!

Хункарпаша обнял жену за плечи и сказал:

– Пойдем в дом.

Войдя в дом, Надия спросила:

– Есть хочешь?

– Нет, ничего не хочу, в горло не полезет. – Он потянул жену за руку и усадил рядом с собой на диван. – Видно, и, правда, сон твой в руку…

И он стал рассказывать, как встретил странного незнакомца, как подвез его, как он чудом вырвался от боевиков. Когда он упомянул, что незнакомец был одноглазым, Надия встала и быстро перекрестилась на угол, где висела маленькая иконка Пресвятой Богородицы. Хункарпаша с удивлением посмотрел на нее – он еще ни разу не видел, чтобы его жена так неистово молилась. Ну, бывало, что на большие христианские праздники перекрестится да чего-то пошепчет у иконы, и все. А тут… Он спросил:

– Случилось что, Надия?

Жена снова села и прошептала:

– Сама не знаю. Так ты говоришь, что он был кривой?

– Кривой. Ну и что? Разве мало на свете кривых да косых?

– Да не в этом дело, Паша. Ведь мне прошлой ночью тоже кривой мужчина приснился. Понимаешь? Будто он просит милостыню и протягивает руку, а я не даю и гоню его. И тогда рука его вытягивается, словно резиновая, и пытается схватить меня за грудь, за самое сердце. А тут ты появляешься… И все, я проснулась. Понимаешь, мне снится кривой, и ты встречаешь кривого. Плохое это совпадение.

– Но ведь все обошлось, и слава Аллаху, – отмахнулся Хункарпаша.

– Ой, не знаю, обошлось ли, – еле слышно, словно бы одной себе, прошептала Надия.

– Да, забыл, – спохватился Хункарпаша, – тут он мне какую-то бумажку подкинул. Вот она. Прочитай-ка.

Жена взяла из его рук бумажку и принялась, было, читать, но потом с недоумением и обидой взглянула на мужа:

– Ты что, смеешься надо мной, да? Тут же по-арабски написано.

Хункарпаша надел очки, взял листовку, повертел ее в руках.

– Да вот же, тут с одной стороны по-арабски написано, а на другой по-русски. Читай.

Надия стала читать:

– Аллах акбар! Нет Бога, кроме единого Бога, а Мухаммед Пророк Его… Да тут одни молитвы! – возмутилась жена.

– А ты читай, где нет молитв!

– Ладно, ладно. Ага, вот… «Народы Кавказа! Уже многие столетия русские захватчики порабощают наши народы. Они отобрали у нас свободу, землю, истинную веру, право жить так, как мы хотим…»

– Хватит, – прервал Хункарпаша жену. – Теперь ясно, что за тип сидел в моей машине. Видно, листовки свои разбрасывал. Да-а, неспроста это, – протянул он, поглаживая подбородок. – Видать, и правда что-то затевается…

9

На другой день Хункарпаша спустился в подвал дома, пока жена ходила в магазин, и, разбросав корзинки из угла, достал длинный предмет, завернутый в старый мешок. Потом опять сложил корзинки на место и прислушался – наверху было тихо. Маленькое окошко, выходящее на улицу, еле освещало подвальное нутро, и Хункарпаша включил электричество. Хотел сначала положить свою потайку на стол посреди подвала, но потом раздумал – перевернул несколько пустых ящиков, на один сел сам, на два других положил сверток. Разрезал ножом шпагат, которым был перевязан сверток, и вытащил из мешка предмет, завернутый в полиэтиленовую пленку.

Хункарпаша понюхал сверток, покачал головой и, собрав все с ящиков, вылез из подвала и вышел из дома. Прислонив сверток к косяку, прошел к воротам и оглядел улицу. Улица была пуста, если не считать привязанного к железному штырю козленка, который бодался с тем же самым штырем, и с десяток кур, рывшихся в пыли. Только тогда он открыл гараж, быстро пронес сверток внутрь и закрылся изнутри на задвижку. Включив свет, налил из канистры в старый эмалированный таз бензина и поставил его на верстак. Сначала осторожно отвязал от свертка сверток поменьше и отложил его в сторону, затем снял полиэтиленовую пленку и промасленные газеты. В свете электрической лампочки тускло блеснула винтовка. Ветошью Хункарпаша снял с нее слой смазки, разобрал и стал промывать каждую деталь в бензине. Затем протер их сухой тряпкой и посмотрел в ствол на просвет. Покачал головой и прочистил ствол сначала ежиком, а потом шомполом с тряпочкой. Снова просмотрел ствол на просвет и остался доволен своими трудами. Собрав винтовку, он поставил ее в угол, где стояли лопаты и вилы, и прикрыл мешком.

Небольшой сверток он разворачивал с особой осторожностью. Маленький цилиндрик с крепежными приспособлениями и ручками оказался оптическим прицелом. Он был сухим и лишь слегка запыленным. Хункарпаше оставалось лишь протереть его чистым лоскутом старой байковой рубашки.

Отложив все в сторону, Хункарпаша вышел во двор, присел на чурбак и стал забивать табаком трубку. Курил он редко, но, как говорила жена, едко. Дома он старался не дымить, чтобы не портить настроения ни себе, ни Надие, которая на дух не переносила табака, любого, не только турецкого. И всегда курил на этом чурбачке, который предназначался в основном лишь для того, чтобы отрубить курице голову. Под сладкий дымок и в одиночестве ему всегда лучше думалось. Вот и сейчас он вспомнил, как эта винтовка оказалась у него.

Случилось это в девяносто третьем, после того как в Чечне пришел к власти генерал Дудаев. Оружие с армейских складов вдруг оказалось бесхозным, потому что военных, которые охраняли эти склады, забрасывали камнями и гоняли обыкновенными палками, как собак. А те, оставленные командирами, без приказа не могли не то что стрелять, но даже огрызаться. Вот тогда-то оружие и стало растекаться по всему Кавказу. Кто-то брал автомат или пулемет, а кто-то вывозил это оружие машинами, сваливал на своем дворе, словно дрова, и продавал. Новые власти пытались взять эти склады под контроль, но когда опомнились, было уже поздно: оружие появилось сначала на базарах, потом в домах и на улицах. Ошалевший от упавшей невесть откуда свободы, народ расстреливал сначала небо, потом деревья и скалы, но, быстро поняв, что от такой пальбы толку – ноль, стал ходить по домам иноверцев и чужаков, грабя и убивая их. Скоро вся Чечня вооружилась до зубов. А более предприимчивые люди стали этим оружием торговать.

Появился такой торговец и в их селе. Он ездил на своем жигуленке с набитым багажником и каждому встречному предлагал свой товар. Кто-то покупал, кто-то поскорее убегал от опасного продавца. Местный милиционер, Заурбек, услышав про это, приехал на велосипеде наводить порядок. Он подошел к чеченцу и спросил его:

– А разрешение на продажу у тебя есть?

Чеченец в упор посмотрел на представителя власти и задал встречный вопрос:

– А разве нужно такое разрешение? Ты посмотри, сейчас все торгуют, и никто не спрашивает никакого разрешения. Ты что, пять лет спал, да? Сейчас рынок, свобода, капитализм, а ты – разрешение, разрешение.

Милиционер, у которого, кроме старенького ПМ, никогда не было никакого оружия, смутился под наглым взглядом чужака и промычал:

– Все-таки какой-то порядок должен быть.

– А хочешь, я тебе подарю настоящее оружие, – предложил чеченец. – Не то, что твоя пукалка, которой только ворон пугать.

Милиционер испуганно огляделся, что-то шепнул продавцу на ухо, и уже через секунду, бросив свой велосипед, уселся в его машину. Машина исчезла ровно на полчаса, а потом снова появилась на этой же улице.

Теперь продавец действовал уже осторожнее, он не собирал толпу посреди улицы, а заходил в каждый дом. Не миновал он и дома Хункарпаши. Хозяин как раз чистил свою старую тулку, собираясь побродить по горам и по лесу и, если повезет, подстрелить косулю или, на худой конец, пару кекликов, чтобы избежать насмешек жены и соседей. Услышав скрип калитки, он увидел незнакомого человека, который, навесив на лицо улыбку, приветствовал хозяина:

– Салям алейкум, отец. Мир вашей семье и вашему дому.

– Салям, сынок. Тебе чего-то нужно? Я тебя не знаю.

– Я смотрю, отец, вы на охоту собираетесь.

Хункарпаша нахмурился, он не любил, когда чужие люди совали нос не в свои дела, но все же решил не обижать незваного гостя:

– Давно не ходил. Вот решил поразмять старые ноги, воздухом горным подышать. А тебе-то чего надо?

– Ружьецо-то у вас совсем старое.

– Как раз по мне, – отшутился старик.

– Не желаете ли новое приобрести? А то я могу предложить. Винтовку, настоящую, если захотите, и с оптикой подберем.

– С оптическим прицелом что ли?

– Да, именно с оптическим прицелом.

– Дак, тогда мне, что же – и очки не нужны будут?

– Зачем они нужны, если прицел под любой глаз настроить можно.

– Дай-ка посмотреть.

Через минуту продавец принес завернутую в старую простыню винтовку и подал старику.

– Вот, смотрите, пожалуйста. Вещь стоящая, не пожалеете, если купите. И будете еще благодарить Гасана.

Хункарпаша взял винтовку, повертел ее в руках, пощелкал затвором – ходил он легко и без люфта, значит, оружие применялось мало. Настроил прицел, посмотрел поверх забора на леса и горы и ахнул: вот они, совсем рядом, будто и не надо было шагать несколько километров через все село, через перевал, через завалы и ручьи. Все было видно так ясно и четко, словно ему было восемнадцать лет. Сдерживая эмоции, чтобы не показать продавцу свой восторг, вернул ее назад и с сожалением сказал:

– Мне такая вещь не по карману. Да и не сильно она нужна, мне и этой старушки хватает.

А сам подумал: «Эх, хорошо бы ее иметь-то, если не себе, так Казбеку подарил бы. У него как раз скоро день рождения будет».

Продавец скуксился.

– Что же, отец, не берете?

– Я же сказал – не по карману! – повысил голос Хункарпаша, чтобы дать понять продавцу, что он на его дворе нежеланный гость.

– Не по карману, не по карману, – проворчал чеченец, все еще пытаясь переупрямить старика. – Вы даже не спросили, сколько она стоит.

Хункарпаша про себя усмехнулся и подумал: «Вот это уже теплее! Не тебе, сосунку, тягаться со старым орлом». А вслух сказал:

– И спрашивать не собираюсь! Тут много спекулянтов ходит. Заламывают такие цены, словно они сами этот товар производили. Купят за копейку, а продают за рубль. Нет уж, иди с Аллахом.

Чеченец вдруг засмеялся.

– Про какие рубли вы говорите, отец, сейчас все долларами расплачиваются. Так будете брать?

– А долларов я и в глаза никогда не видел. Деньги – не плесень, в погребе у меня не растут. Да и винтовка-то, видно, ворованная. Найдут ее у меня – и сразу в тюрьму!

Краем глаза старый хитрец заметил, как чеченец смутился. Потом наклонился к уху старика и прошептал цену. Хункарпаша почесал голову, словно бы раздумывая, потом сказал:

– Ты посиди здесь, я пойду у старухи спрошу, остались у нее деньги или нет.

Чеченец оживился:

– Вот это другое дело, отец.

– А ты не больно радуйся-то, – обернулся к нему Хункарпаша. – Еще неизвестно, работает твой товар или не работает. А то возьмешь у тебя эту железяку и будешь ею вместо дубинки размахивать.

– Нет, нет, что вы, отец, – замахал руками чеченец, – я сам лично проверял – за полкилометра в копейку попадаешь.

Тогда, после выгодной покупки, Хункарпаша вместе с Казбеком проверили покупку в деле и остались ею очень довольны. Сын все удивлялся, как отцу удалось взять такую дорогую вещь за бесценок, а Хункарпаша только посмеивался:

– Поживи с моё, и ты научишься.

…После перекура Хункарпаша перебрал и патроны. Они лежали в двух картонных коробочках и были еще в заводской смазке, завернутые в промасленную бумагу. Он протер и их, пять штук вложил в обойму, но, подумав, снова выщелкнул их и сложил в коробочки.

Удостоверившись еще раз, что оружие находится в полной боеготовности, Хункарпаша снова отнес его в подвал и спрятал в прежнем месте. С ружьем он проделал то же самое: промыл, почистил и закрыл в большой железный ящик, служивший лет тридцать назад хранилищем для газовых баллонов.

Надия, придя из магазина, застала его за набивкой ружейных гильз. Поставив сумки на пол, спросила:

– На охоту собрался? Сейчас вроде бы не время. Вот погоди, Казбек узнает, что ты браконьерничаешь, он тебя по-свойски оштрафует или ружье отберет.

Хункарпаша только усмехнулся и продолжал свое занятие. Жена посмотрела на разложенные на столе пыжи и картечь и снова задала вопрос:

– А картечь зачем, или на кабана собрался?

– На слона, – огрызнулся муж. – Тебе что, делать больше нечего, как за мужем шпионить, да?

– Ну-ну, – не осталась в долгу жена. – Только ты не забудь принести слона-то домой. Вот уж попируем! Соседей всех пригласим!

– Вот язва! – улыбнулся Хункарпаша, набивая патронташ. – Ты ей слово, она тебе – десять. И что за жизнь!

10

Да, жизнь в те послевоенные годы была не сахар, да и дома… Когда Хункарпаша привез молодую жену в дом родителей, после первых же месяцев стало ясно, что Надия пришлась не ко двору. И работала вроде бы наравне со всеми, и слова худого от нее никто не слышал, но Хункарпаша видел, как по поводу и без повода злится на нее мать, как косятся на нее сестры и братья. Да и сам Хункарпаша чувствовал себя не в своей тарелке, когда слышал тихий змеиный шепот, в котором отчетливо различались ядовитые слова в адрес своей жены. Только отец относился к новой невестке ровно и с пониманием. Он пытался что-то втолковать жене и невесткам, но все было бесполезно.

Однажды весной, когда с гор скатились снега и установилось тепло, отец отозвал Хункарпашу в сторону и начал разговор:

– Как живется, сынок?

– Все хорошо, отец.

– Вижу я, как хорошо. А она как?

– Привыкает.

– Привыкает, – проворчал отец. – Ты думаешь, я не вижу, что она как в аду здесь живет?! В доме словно все перевернулось вверх тормашками. И что за люди эти женщины! Ревнуют они что ли? К чему ревновать: ест не больше других, работает не меньше, шелку да золота у нее нет, чужого не отбирает, а они шипят и шипят. – На косой взгляд сына замахал руками. – Нет, нет, я Надию ни в чем не обвиняю, она хорошая женщина, но не наша, не горянка, пойми ты это.

– Что же нам делать, отец? – понуро спросил Хункарпаша. – Я ума не приложу, как это изменить. В доме будто зараза какая завелась

Отец долго молчал, что-то обдумывая, потом решительно сказал:

– Вот что, сынок, отделяться вам надо. А лучше совсем отсюда уехать, иначе, мира в нашем доме не будет. – После некоторого молчания спросил: – Любишь ее?

– Зачем спрашивать, отец, вы же видите – я без нее жить не смогу.

Отец хлопнул его по плечу и засмеялся.

– Ой, завидую я тебе, сынок, мне бы твои годы! Джигит, джигит, моя кровь! Ты вот что – пока никому о нашем разговоре. Вот с месяц попасем отару, бараны нагуляют на пастбище жир, и поедем мы с тобой на базар. После этого решим, что дальше мозговать.

Отец несколько раз куда-то ездил. Куда и зачем – его никто не спрашивал, потому что все знали, что хозяин семьи никогда и ничего не делает впустую.

Перед Маулидом, когда правоверные мусульмане собирались праздновать день рождения пророка Мохаммеда, отец и Хункарпаши с братьями зарезали десять баранов и повезли продавать мясо на базар в Хасавюрт. Мясо на прилавке не залежалось, и отец на одной лошади отправил зятьев и сыновей домой, оставив с собой только Хункарпашу. На второй повозке они доехали до небольшого селения недалеко от города. Хункарпаша спросил:

– Отец, зачем мы сюда приехали?

– Скоро узнаешь, – ответил отец.

Они проехали через две улицы и остановились у небольшого домика, сложенного из камня. Дом с ветхой, дырявой крышей из камыша был окружен местами упавшей на землю изгородью из дубовых столбов и жердей, одно из двух окон было забито серыми досками; два разросшихся вширь куста акации загораживали вид на огород, но Хункарпаша почему-то и так знал, что там царит сорняк и запустение; низенький сарай – тоже из камня – шлепал от ветра открытой дверью, от которой по всей окрестности разносился истошный визг ржавых петель.

Отец привязал лошадь к кольцу у ворот, подошел к калитке и, оторвав ее от земли, отодвинул в сторону. Не приглашая сына, зашел во двор и пнул ногой старый обруч от бочки, потом взошел на крылечко в одну ступеньку, вытащил пробой вместе с исковерканным замком и пригласил:

– Заходи, сынок, теперь это твой дом.

Хункарпаша вздохнул, как перед атакой в бою, и нырнул в утробу дома вслед за отцом. Внутри он ожидал увидеть такой же разгром и запустение, что и во дворе, но в доме, состоящем из небольшой прихожей и комнаты, было убрано: стены и потолки побелены, а некрашеный пол тщательно выскоблен. Справа, в углу, притулилась небольшая печка, вделанная в стену и обогревающая сразу оба помещения.

– Вот, сынок, это все, что я мог для тебя сделать. Сейчас тяжело, сам понимаешь. На первое время вам хватит, а потом подзаработаете, построите новое жилище. Даже орлы, и те собирают свои гнезда по веточке.

Хункарпаша взял руку отца, поцеловал ее и сказал:

– Дай вам Бог здоровья, отец. Это лучший подарок в моей жизни. Мы с Надией не забудем этого никогда.

– Ты не обижайся на мать, сынок, – ответил отец, поглаживая волосы сына. – Она много в жизни перетерпела и не хотела тебе зла. Просто ее сердце окаменело и перестало понимать других людей.

– Я не обижаюсь, отец, я все понимаю. Когда нам можно переезжать?

– Да хоть завтра. Вот, возьми немного денег. – Отец протянул часть выручки от продажи баранов.

– Не обижайтесь, отец, я не возьму, – как отрезал Хункарпаша.

– Я тебе не милостыню подаю! – повысил голос отец. – Это ваша часть, вы их заработали.

Хункарпаша готов был расцеловать отца, когда тот невольно соединил его с Надией, сказав только одно главное слово «ваше». Значит, отец уже никогда не будет мешать их счастью, и они не будут жить изгоями. Но вместо этого он взял деньги и сказал, как ему казалось, самые главные слова: