Лисёнок Ян и Кристалл Судьбы

– Да, пожалуйста. Четыре постели и четыре чая.

Джон расплатился, и проводница вышла из купе. Анна стала распаковывать маленькую дорожную сумку.

– Мм… запечённая курица в фольге – фирменное блюдо для поезда. – Лэсли уже потирал руки в предвкушении вкусного ужина.

– А я бы не отказался от кофе, – лукаво подмигнул жене Джон.

– Будет вам и кофе, и какао с чаем, – улыбнулась Анна. – Теперь, когда Яну стали доступны кое-какие вещи, я решила добавить в нашу жизнь немного импровизации. Теперь это никого не шокирует и не удивит.

С этими словами она стала разворачивать фольгу, под которой, однако, не было никакой курицы. Под ней была ещё одна упаковка – полупрозрачная, голубоватая, отливающая перламутром. Она была закрыта в виде большого артишока. Один за другим Анна стала разворачивать лепестки, чтобы добраться до сердцевины. Внутри, казалось, что-то светилось и мерцало. Внутренние лепестки были настолько яркого цвета, что казалось, это не цвет, а свет в чистом виде. И вдруг этот «бутон» сам собой раскрылся по часовой стрелке, как сферический веер, и на столике купе оказался круглый золотой поднос, уставленный разными вкусностями.

Здесь была и запечённая курочка, и овощное рагу, и бараньи ребрышки в подливке, рис с шафраном, картофельное пюре, салат, канапе с ветчиной и сыром, тонко нарезанные соленые огурцы и даже мамины фирменные блинчики. Оставалось только гадать, когда она успела всё это «приготовить» и как всё это поместилось в таком маленьком комочке фольги. После того как все насытились, Анна подхватила поднос и свернула его ловким движением руки против часовой стрелки. Он послушно сложился, как веер, в нечто, напоминающее бутон артишока.

– И как это ты всё успеваешь? – с лукавой улыбкой спросил Джон и подмигнул.

– Это потому, что я не жена, а золото! А теперь чай! – сказала она, и в ту же минуту дверь купе съехала в сторону, и появилась улыбающаяся проводница с подносом, на котором, позвякивая чайными ложками, стояло четыре стакана в жестяных подстаканниках. Над каждым из них поднимался густой пар, а на блестящей поверхности плавала долька лимона.

– Но я просил кофе, – в шутку возмутился Джон, когда проводница вышла.

– Ох! Извините! – сказал Лэсли. – Ну-ка, Ян, настало время для практики, изобрази нам превращение чая в кофе!

Дело было сделано с величайшим мастерством, даже Джон оценил качество напитка, сказав, что в жизни не пил такого вкусного кофе, да ещё и… с лимоном.

– Э-э-э… что-то вот про лимон-то я и не подумал, пап, – признался Ян, и все засмеялись.

После ужина ещё долго болтали, играли в шахматы, которые прямо из воздуха материализовал Лэсли, смеялись. Когда за окном стало темнеть, Анна застелила постели, причем Ян готов был поклясться, что одеяла у неё сами вползали в пододеяльники. Наконец все улеглись. Мальчики на верхних полках, Джон и Анна внизу.

За окном в темноте ночи проносились мимо фонари полустанков. Колёса поезда негромко стучали, навевая дрёму. «Как же я люблю поезда», – думал Ян. Он не мог себе объяснить за что, но просто обожал путешествовать поездом: этот запах, мерный стук колёс «чу-чух-чу-чух», какое-то необычайно расслабленное состояние, когда ни о чём не надо думать, никуда не надо спешить…

К бабушке ездили каждое лето, сколько он себя помнил. С детства он любил ходить по вагону, держась за поручни, откидывать приставные креслица в коридоре и сидеть на них, глядя в окно. Ему нравилось всё: и ковёр на полу, и громадный титан с горячей водой и краником, из которого капала вода, и ручки на дверцах купе, смотрящие вверх, и то, что само купе – как маленький уютный домик, который прячет их семью от всего остального, летящего на огромной скорости мира, стоит только закрыть дверь.

Ты сидишь, а за окном искрятся закатным солнцем речушки, проносятся мимо заводи вдоль железнодорожных путей. Создаётся впечатление, что ты расправил крылья и паришь над зеркальной поверхностью блестящей воды, а кругом мелькают камыши, цветы и травы, кусты и деревья или туман стелется над низиной, создавая сказочный мир вокруг. Где-то там, в заводях, живут русалки, леший да кикиморы. На полях гуляют стада, а когда поезд проходит мост над большой рекой – вот уж страх-то! – можно представить, что ты несёшься прямо по воздуху.

Глава 9. Аномальная зона

Перед тем как погасить свет, Анна посмотрела на мужа и шепнула:

– Надо предупредить его, думаю, сейчас самое подходящее время.

Они закрыли дверь купе на задвижку.

– Ян, ты знаешь, что место, где живёт бабушка, люди прозвали аномальной зоной. Это не просто так, – начал Джон.

– Это «ж-ж-ж-ж» неспроста, это уж как пить дать, ведь дыма без огня не бывает, – усмехнулся с верхней полки Лэсли.

– Уже несколько веков, лет примерно четыреста, там происходят разные непонятные события. Даже мы до конца не понимаем всех причин. Аномальная зона очень большая, но нам удалось определить её эпицентр – это Муруджунская Игла, гора, внутри которой есть что-то, что не фиксируется никакими земными приборами, но даёт очень мощное аномальное излучение, которое чувствуют сенмиры. Никто не может понять, что там, возможно, это разлом миров, и поэтому территория эта обнесена зоной контроля. Мы пересечем границу аномальной зоны на поезде, поэтому проходить контроль будем прямо здесь.

– А почему раньше я ничего такого не замечал, хотя мы к бабушке каждое лето ездили? – спросил Ян.

– Зона контроля создана в параллельном измерении, поэтому все остальные люди, едущие в поезде, ничего не заметят, как и ты раньше не замечал. Ты всё это сам сразу поймёшь завтра утром. Зона контроля создана вне временного пространства Земли, то есть на период, пока мы будем проходить контроль, человеческое время остановится. Для этого нам понадобится лишь одна сотая доля земной секунды, которую мы растянем до нужных нам размеров…

– Не волнуйся, это не больно, – свесившись со второй полки и сделав страшные глаза, сказал Лэсли.

– Не о чем волноваться, сынок, это просто меры предосторожности. Мы не можем знать, сколько миров пересекается в зоне Иглы и какие сущности там обитают, поэтому и были приняты эти меры. – Анна улыбнулась, подтыкая одеяло Яну, как будто ему было всё ещё шесть лет. – Ну что, я гашу свет? Спокойной всем ночи.

Утром Ян проснулся под мерный стук колёс и первым делом бросился надевать очки.

– Мама миа! – произнёс он. – Мы что, едем обратно?

И действительно, было чему удивиться! Казалось, поезд ехал в обратном направлении.

– Мы что, назад едем?

– Интересно, да? То ли ещё будет! – Лэсли спрыгнул с верхней полки и сел рядом с братом.

– Надо успеть умыться и позавтракать до КПП, – сказал Джон. – У нас минут сорок.

Вытирая лицо жёстким вафельным полотенцем в туалете поезда, Ян смотрел в окно, в котором в бешеном темпе бежали деревья справа налево. Ян надел очки и посмотрел в окно ещё раз – всё двигалось слева направо! Куда же всё-таки едет поезд? На юг или на север? Во всяком случае, вчера вечером он ехал на юг. Ян решил ничему не удивляться.

После завтрака, когда все попили чаю и проводница собрала посуду, они сложили бельё и скатали матрасы в плотные полосатые рулетики.

– Ну что, мы готовы. Ян, сейчас будет КПП – контрольно-пропускной пункт. Ничего страшного не происходит, просто это займёт какое-то время. Состав поезда большой, и надо набраться терпения, пока всех проверят. А который час? – спросила Анна.

Джон посмотрел на часы.

– Девять тридцать, – сообщил он.

В ту же секунду поезд замедлил своё движение. Ян смотрел в окно: они въезжали в огороженный колючей проволокой туннель, вдоль которого ходили люди в серых шинелях с оружием в руках. Ян не видел никогда такого прежде. Это были полутораметровые бластеры, судя по всему, очень тяжёлые. Он испуганно посмотрел на Анну, она ободряюще улыбнулась:

– Всё хорошо, сынок… для людей это оружие безвредно, как солнечный свет. Можешь думать, что это просто гигантский фонарик.

Поезд остановился, и ворота туннеля закрылись. Ян ждал. Все ждали. Их вагон был пятым. Прошло, наверное, минут пятнадцать, и тамбур вагона хлопнул – в него вошли люди в серых шинелях. Ян видел их, прижавшись к двери купе. Он не рискнул выйти в коридор, даже высунуть голову боялся. Были слышны короткие команды, которым беспрекословно повиновались все сенмиры в поезде: они выходили из своих купе и через какое-то время возвращались обратно. Люди в сером шли дальше.

И вот двое вошли в их купе. В руках одного был сферический сканер. Анна протянула руку с кольцом внутрь сферы, и та загорелась зелёным. Так же сделали Джон и Лэсли. Когда настала очередь Яна, он протянул руку и почувствовал, как тёплый луч пробежал по ней и, встретившись с кольцом, выдал также зелёный свет на приборной панели.

У второго человека в сером сканер был в виде специальных многослойных очков. В них было линз сорок, не меньше. В руке у него был маленький карманный фонарик.

– Прошу выйти из купе, – сказал он.

Все вышли. Человек осмотрел купе, поднял нижние полки, заглянул в углубления для чемоданов и посветил там фонариком.

– Ваш чемодан? Достаньте, пожалуйста.

Джон рывком вытащил чемодан из ниши под сиденьем.

– Откройте, будьте добры.

Несколько мгновений человек в серой шинели рассматривал содержимое чемодана через свои очки.

– Спасибо. Вы можете зайти. – И двое пошли дальше по вагону.

Ещё минут через двадцать поезд тронулся и, набирая скорость, поехал дальше.

На часах Джона по-прежнему было 9:30, и только когда поезд набрал скорость, секундная стрелка дрогнула и побежала дальше по кругу.

Ян смотрел в окно. Мимо на бешеной скорости пролетали станции с торгующими чем-то людьми, обветшалые дома, огороды, вот промелькнули стадо овец, речка, лес и озеро… Солнце блестело в водной глади, было ощущение, что ты летишь над водой, а над заводями поднимается утренний туман, разгоняемый быстрым движением состава.

– Смотри, уже горы видно, скоро приедем, – сказал Джон.

– На вот, Янчик, прими дозу эндорфинов, – сказал Лэсли и протянул ему шоколадку, – гормон счастья в чистом виде!

Ян с благодарностью съел шоколадку, но у него и без этого в животе порхали тысячи бабочек. Он ехал к чему-то совершенно новому, неизвестному, любопытному и захватывающему. Впереди были новые открытия, новые приключения.

Он отломил ещё кусочек шоколада и положил его себе в рот. Он любил, чтобы шоколад полностью растаял, и тогда можно было представить, что ты пьёшь его, как это делали древние индейские племена ацтеков, инков и майя, открывшие миру этот напиток богов четыреста лет назад. Так они и ехали, пока наконец не зашла проводница:

– Подъезжаем. Билеты вам нужны?

Глава 10. Вечерние посиделки

У бабушки Лизы был очень интересный дом, свет в нём всегда был приглушенный, даже в самый жаркий летний полдень в доме, казалось, было сумеречно. Наверное, всё дело было в особых бархатных занавесках с кисточками, всегда думал Ян, но сегодня он посмотрел на это по-другому. Окна бабушкиного дома были не из стекла, они были толще и плотнее, как будто сделаны из слюды, но очень прозрачной. Именно она давала такой эффект – полумрака. Как он потом узнает, эти стёкла защищают дом от проникновения потусторонних сущностей, что было очень важно в аномальной зоне.

Солнце уже стало клониться к горизонту, когда они всей семьёй усаживались за празднично накрытый стол в уютной комнате. В углу горел любимый бабушкин торшер с малиновым абажуром, отбрасывая на пёстрый ковёр причудливые тени. По стенам висели картины, которые, ещё, будучи мальчиком, рисовал отец Яна. Приглушённо стучали ходики. На покрытом тюлевой накидкой транзисторе стояли фигурки слоников разных размеров – от большого папы-слона, до самого маленького малыша. На окнах глоксинии и фиалки распускали свои яркие венчики.

– Мама, а расскажи, как вы с папой познакомились, – попросил Ян.

Он полюбил эту историю, и хотя слышал её, наверное, раз сто, каждый раз она волновала его. Так уютно было пить чай в бабушкиной гостиной, что ему непременно захотелось услышать любимую историю ещё раз.

Анна улыбнулась, ей и самой было приятно унестись в воспоминания юности.

– Он стоял на высоченной крепостной стене старинного замка в Олсборге, – начала свой рассказ она, – Я увидела его, и что-то вдруг заставило меня остановиться, я поняла, что не могу просто так пройти мимо, ничего не сделав. Мне безумно захотелось совершить что-то дерзкое, как будто тысячи бесенят прыгали во мне, как пузырьки в шампанском. И вот тогда я слепила снежок, подышала на него немного, подержала в руках без перчаток – для плотности – и бросила. Я не ожидала, что попаду в цель, я даже не могла представить, что снежок вообще пролетит и половину того расстояния, не то что долетит до него, поэтому и кинула. Наверное, если бы я знала, что попаду прямо ему в лоб, я бы ни за что на это не решилась. Стена была высотой метров десять, а я ведь совсем не умела бросать снежки. У меня даже в школе тройка всегда была за бросание гранаты…

Анна улыбнулась и с нежностью посмотрела на Джона. В руках она держала чашку чая, а взгляд её вновь уносился вдаль.

– Да уж, метнула ты тогда знатно! – с улыбкой подтвердил Джон.

– О, да! Можете представить моё удивление? Я испуганно смотрела на него, как он вытирает мокрое от снега лицо и смотрит по сторонам в поисках того, кто это сделал. И тут он заметил меня. Я была готова провалиться сквозь землю, от страха я не соображала, что делаю, я развернулась и бросилась бежать. Тут-то он и понял, что это я – тот нахал, кто бросил снежок, ведь, если бы я не побежала, он ни за что не догадался бы, что девочка моего роста и комплекции может так ловко попасть, да ещё с такого большого расстояния. И тут он сделал ещё более невероятную вещь – он спрыгнул со стены – с десятиметровой стены! – и бросился меня догонять. Сердце во мне колотилось с бешеной силой, готовое выскочить наружу, дыхания не хватало, снег был глубокий, и бежать было чрезвычайно тяжело. Я чувствовала себя зайцем, удиравшем от лисы…

– Куда уж зайчишке с лисой тягаться, – смеялся Лэсли.

– Да. Сердце в пятки ушло, как говорят. Он догнал меня в какие-то считаные секунды. В какой-то миг я обернулась, чтобы посмотреть, как далеко я смогла убежать, а он просто стоит за моей спиной. Именно стоит – не идёт, не бежит, а просто стоит и внимательно, с удивлением на меня смотрит.

– Ещё бы не с удивлением, ведь это была ты – девушка его мечты! – опять вмешался Лэсли.

– И тут я увидела его глаза… – продолжала Анна, – Весь остальной мир просто перестал существовать. Я узнала его, как узнают близкого друга, родного и самого дорогого на свете человека. Я поскользнулась, или у меня просто подкосились ноги, а он подхватил меня и улыбнулся. Мы стояли так, глядя друг другу в глаза, наверное, целую вечность, и до того нам было хорошо просто так вот стоять и смотреть друг на друга. Нежность, тепло, счастье переполняли меня, и я знала, что он чувствует то же самое. Он медленно провёл пальцем по моему лицу, смахивая какую-то соринку, а я смотрела в его глаза, и мне хотелось и смеяться, и плакать одновременно.

– Как это красиво. – Бабушка Лиза, седовласая старушка с тугим пучком на голове, достала из кармана халата платочек и вытерла набежавшую слезу.

– А потом оказалось, что мы учимся с ней в одном институте, – продолжил рассказ Джон, – но в разных потоках, и на практику в Олсборг мы приехали каким-то чудом одновременно…

– И что день рождения у нас почти в один день. У меня 22, а у него 24 мая.

– И что она – это та самая девушка с фотографии… Девушка мечты, – снова вставил свои пять копеек Лэсли. – Мама, расскажи…

– Это просто эпохальная история, – рассмеялась Анна, – я же с подружкой ходила в фотоателье, мы сфотографировались, я забрала фотографии и забыла про это дело. Но оказалось, что я так понравилась фотографу, что он увеличил моё изображение и поставил в витрину своего салона вместо рекламы.

– А я случайно проходил мимо этой витрины, увидел портрет и с первого взгляда влюбился в эту красавицу, – продолжал Джон. – Я долго ходил потом туда, ноги сами меня приводили к этому фотосалону, в конце концов я всё-таки уговорил фотографа, и он признался, что это фото реальной, живой девушки, его клиентки, которая живёт в нашем городе, только вот ни адреса, ни телефона девушки у него не было. Я его очень упрашивал тогда, и он обещал мне напечатать портрет.

– И напечатал. Когда я пришла в гости к Джону, ещё там, в Олсборге, он достал из своего чемодана какой-то учебник, а там вместо закладки – моя карточка! Вот уж я удивилась! А потом подумала, что не просто так я оказалась в Олсборге, это было какое-то феноменальное стечение обстоятельств. В обычной человеческой жизни такого ну просто не бывает. И моя навязчивая идея – пойти в тот день гулять к замку, странные чувства, когда я увидела его… Мной как будто двигала какая-то неведомая сила…

– Ещё бы, папа же тебя загадал встретить, значит, это должно было случиться – вы же оба сенмиры, – многозначительно подчеркнул Лэсли.

– Так мы и познакомились… и больше никогда не расставались, – сказал Джон.

– А после института нас распределили в Сноутон, и мы туда поехали уже мужем и женой. А потом родился Лэсли, ещё в общежитии, помнишь?

– И когда мы принесли его домой и положили на единственное мягкое, что у нас было, на подушку…

– Он её описал, – засмеялся Ян, который конечно же знал все эти истории наизусть, но только сейчас начал осознавать их смысл и значение.

– Так, давайте не будем уточнять, кто, где и при каких обстоятельствах описался, – возразил было Лэсли.

– О нет, давайте будем, – перебил его Ян.

– Ну, тогда давайте ещё вспомним, – сказал Джон. – Как в первом классе, не помню в каком месяце, но стояла осень и было уже прилично холодно, у Лэсли случился неожиданный порыв братолюбия, и он забрал кое-кого из садика…

– И мы прыгали на кроватях, а потом пошли гулять во двор прямо в домашних тапках, – продолжил было Ян.

– Да уж… мне соседи тогда рассказывали, – перебила его Анна, – двери нараспашку, дома никого нет, а эти двое в тапочках гуляют… в ноябре!

– Это ещё что… – сказал Ян, – однажды мы играли, как будто попали в осаду, враги окружили наш город, продовольствие кончилось, и стало нечего есть, а ты, Лэсли, сделал похлёбку из воды, сухих хлебных корок и растительного масла, да ещё приговаривал, что эта похлёбка для любого жителя осаждённого города просто на вес золота, и заставлял меня её есть…

– Это была игра, и ты умирал с голоду! Ты забыл? Эта похлёбка была манной небесной! Да за неё буквально дрались все жители города, а досталась она тебе, неблагодарный!

Вечер воспоминаний затянулся. Когда разошлись по спальням, уже давно зажглись на небе звёзды, успокоился ветер, стояла глубокая, тихая ночь, время от времени где-то вдали лаял на привязи чей-то пёс, в открытые окна летел треск цикад.

Уже лёжа в кровати, Ян вспоминал мамин рассказ, он любил слушать про их с папой встречу: было в этом что-то невероятно нежное и прекрасное. Хорошо, что мама и папа оказались сенмирами, а то бы они могли никогда и не встретиться.

По мнению Яна, только сила папиного желания познакомиться с незнакомкой с портрета смогла сделать их встречу реальной. «Желания, сильные желания всегда исполняются, – любил повторять Джон. – Так что будь очень осторожен в своих желаниях, сто раз подумай, прежде чем захотеть чего-то всем сердцем, с последствиями этих желаний тебе жить».

Кровать, на которой они лежали вдвоём с Лэсли валетом, была чрезвычайно высокая, столько перин положила на неё бабушка, не признававшая современных ортопедических матрасов. «На воздусьях самый сладкий сон», – говорила она. Ян буквально утонул в облаке, так было мягко и приятно.

Комната, в которой они спали с братом, была малюсенькая, всего-то в ней помещались одна-единственная скрипучая кровать да платяной шкаф. Двери в комнату не было, вместо неё проём закрывала тяжёлая жёлтая бархатная занавеска с кисточками.

Лэсли уже спал под соседним одеялом, из зала доносились приглушенные голоса – это мама с папой укладывались спать на большом раскладном диване. Бабушка занимала самую маленькую комнатку в доме, в которой кроме узкой односпальной кровати вообще ничего не помещалось. На стене её висели ковёр и перехваченная бантом балалайка. Под тихий стук ходиков Ян провалился в сон.

Глава 11. Утренние воспоминания

Утром Яна разбудили отчаянные вопли горластого петуха и блеянье овец, которых выпускали в загон перед домом. Всего овец было пять, а его самая любимая – Ярочка, нежная и ласковая овечка, появилась у бабушки в прошлом году, когда они приезжали на лето. Были ещё Забияка, Мальчик, Малыш, а также огромных размеров баран с окладистыми бакенбардами – Пушкин, так его прозвала мама. У него были крутые рога и не менее крутой нрав. Ян с Лэсли любили дразнить его, зная, что из загона он ничего им не сделает.

Лёжа в постели, Ян вспоминал своё детство, как же им всегда было весело, когда они с Лэсли жили у бабушки летом. Он вспомнил, как один раз они уложили спать в бабушкину постель огромного деревянного коня на колёсиках, укрыли его одеялом, а потом и забыли про него. Коня нашла бабушка, когда ложилась спать. Эх, и смеялась она тогда!

– Что за чудо чудное, диво дивное, – причитала она, – ложусь в постель, а там занято! Лежит энта лошадиная голова и на меня своими глазищами зыркает!

В другой раз они с Лэсли поймали пёструю курицу, прокрались с ней прямо в дом и подбросили очумевшее животное в постель к спящей тётке Люси, сестре Джона. Тётка визжала, как боевая сирена, курица кудахтала изо всех куриных сил и металась по кровати, не находя выхода из этой опасной для её куриной жизни ситуации, а двое сорванцов зажимали рты и носы за занавеской. Эх, и досталось им тогда!

А как они таскали огромные пиленые куски сахару прямо из мешка в погребе? А как нашли старый дедушкин пистолет-пугач с пистонами, и как он громыхнул, «ажно дом затрясся»? А как лазили на крышу по приставной лестнице, на чердак – валяться в сене, а потом до ночи боялись спуститься? А как сладко пахла скошенная трава в дедушкином балаганчике, и как мастерили с ним на верстаке всякие деревянные игрушки, а потом красили их краской из трёхлитровой банки… нежно-голубой, цвета неба! А как учили плавать в вагонетке соседского кота? Слава высшим силам, он удрал от них на крышу, где его уже невозможно было поймать, а то, страшно представить, какой трагедией это могло закончиться!

Но, пожалуй, самое главное воспоминание – это как искали клад… Дедушка Алик был огромный выдумщик. Весь год, пока мальчишки учились в школе, он собирал мелкие монетки в большой глиняный горшок, а как наступало время каникул, ехал в ближайший лес и закапывал горшок в надёжном месте. Разумеется, он рисовал для ребят карту сокровищ, и они увлечённо бегали по лесу в поисках пиратского клада. Сколько восторга было его найти! А уж как нелегко было его поделить, и представить невозможно! А как они дрались за найденные на дороге цветные черепки битых тарелок – непередаваемо! Бабушка Лиза тогда не выдержала смотреть на их баталии, вышла на дорогу и жахнула оземь огромную тарелку. Эх, не понимала бабуля, что жертва её была напрасна, тарелка у неё ведь была белая, а весь смысл был найти именно цветной осколок! Много было воспоминаний. Счастливое было время…

Вместе с дедом они ездили за сеном для овечек, дедушка косил, они оттаскивали траву в кузов их старенького пикапа, а потом сами садились в него, прямо на траву, и дедушка их вез, а они подскакивали на кочках, кто выше, – как было весело. Он показывал им грибы и травы, учил в них разбираться. Он разрешал им всё, любые шалости. Он очень любил своих внуков, хотя иногда Яну всё-таки прилетало хворостинкой пониже спины – дедушка понимал только такой способ воспитания. Потом ему, конечно, объяснили, что он, мягко говоря, не прав, что наказывать надо по-другому, но Яну новые наказания нравились куда меньше. «Дедушка, ну вдарь ты мне хворостинкой, и чтобы я опять бегал и играл, ну не могу я сидеть два часа, как бычок на привязи», – всегда умолял его Ян. Но дедушка был непреклонен: надо – значит, надо… сиди, дорогой! Это, брат, педагогика! С ней не поспоришь…

Иногда он брал их с собой на работу – в спортивную школу – и разрешал делать всё что душе угодно. Ян и Лэсли залезали в кладовки, где хранился спортивный инвентарь по художественной гимнастике, брали всё, что привлекало их внимание, от цветных мячей до пёстрых лент на палочках. Но самое главное было другое – в каждом зале стояло пианино! Совершенно не умея играть, мальчишки с воодушевлением брякали по клавишам, инструмент издавал душераздирающие звуки и отчаянные стоны, а они заливисто смеялись, так им было весело.

А потом дедушки не стало. Он просто исчез, и никто так и не узнал, что с ним сталось. Всё-таки он был сенмиром, дозорным лисом в аномальной зоне. Все это понимали, но в глубине души надеялись, что, может быть, когда-нибудь он вернётся домой.