- -
- 100%
- +
– Да… – глубокомысленно заметил прозектор, закуривая сигарету. Рвали так, чтобы наверняка убить!
Быстро набрав номер Овчарова, следователь сказал: " Женя, хватай Митрича и тащи его вместе с черепушкой в морг. Я там."
Через пять минут Митрич, забившись в угол прозекторской, уже загибался в жесточайших приступах рвоты. Заведующий никак не мог увести старика наверх, в свой кабинет.
– Дедушка, да пойдемте ко мне, выпьем чайку, поговорим, – пытался успокоить он Митрича. Наконец, извергнув из себя все без остатка, старик, поддерживаемый Василием Петровичем, шатясь, побрел прочь. Дело в том, что Овчаров так быстро завел Митрича в прозекторскую, что никто не успел накрыть тела погибших. И, войдя, старик увидел перед собой весь этот ужас. Что тут говорить, если даже привычным ко всему следователю и Овчарову стало не по себе от этого кошмарного зрелища…
– Скажите, Александр Филиппович, можно насести такие ранения вот этой пастью? – с этими словами Серов вручил прозектору череп. Внимательно изучив клыки, зубы и механизм, позволяющий открывать и закрывать пасть, тот с сомнением покачал головой. После чего, попросил у Серова свое заключение.
– Видите ли в чем дело… – медленно произнес он. – Рана-то там не одна. То есть, укус был не один, поэтому следы от зубов накладывались один на другой и перекрывали друг дружку… Но мне все-таки примерно удалось измерить ширину пасти, которая оставила эти страшные следы на шее у потерпевших. Она, по-моему мнению, составляет около двенадцати сантиметров. А у этого медвежьего черепа … – эксперт взял с полки шкафчика металлическую линейку и принялся измерять расстояние между клыками, а также ширину пасти – … позвольте, тоже примерно столько же! Тоже двенадцать…
– Вы сказали, медвежьего? – уточнил Серов.
– Да, ведь это череп медведя, – ответил прозектор. Я охотник и поэтому знаю, как он выглядит. Кстати, мишка ваш покойный был из крупных. Однако, я все же не думаю, что с помощью его пасти можно сотворить такое…
Хотя… Если, допустим, приложить соответствующее усилие…
– Сколько же килограмм оно должно составлять? – заинтересовался Овчаров.
– Ну, я не знаю…– задумчиво протянул прозектор. Знаете, вам, наверное, надо обратиться к специалистам – зоологам. Они точнее скажут.
– Спасибо, а клочка шерсти, случайно в руке у потерпевшего вы не находили? – спросил Серов.
– Ах, да, припоминаю! – Александр Филиппович открыл дверцу металлического застекленного шкафчика и снял с полки маленькую баночку с притертой крышкой. Вот эту самую шерсть я и нашел в руке погибшего.
– Мне надо ее взять и направить на экспертизу. Да, конечно, – кивнул прозектор, протягивая ему баночку.
Составив протокол обнаружения и выемки вещественного доказательства, а также, допросив прозектора в качестве свидетеля, Серов попрощался с ним. Сопровождая все еще шатающегося Митрича, коллеги подошли к ожидавшему их служебному "уазику".
– Я пока с Митричем у себя в управлении побеседую, по дороге, – сказал следователь. А ты, Женя, хватай судебно-медицинское заключение по факту гибели девушки и охранника. И не потеряй! – напутствовал он майора. Ведь здесь подробнейшим образом описаны все повреждения, которые эксперт обнаружил у потерпевших. Сгоняй в институт, пообщайся там с зоологами и прочими биологами… Главное, узнай, можно ли этой штукой причинить такие раны, какие выявлены у погибших?
– Ладно, – взяв документы, кивнул майор. А ты не забудь протокол изъятия на медвежью голову составить.
– Конечно… – кивнул следователь, выпрыгивая из "уазика" и помогая выйти Митричу. Овчаров умчался дальше – разыскивать зоологов.
Отворив дверь рабочего кабинета, Серов учтиво пропустил вперед старика. Тот, сжимая в руках череп, настороженно озирался по сторонам.
– Проходите, садитесь, – пригласил его следователь.
– Меня точно отпустят? – сторож опасливо посмотрел на майора. Я же эту ерунду по правде нашел!
– Да успокойтесь вы, наконец! – положив перед собой протокол допроса, с досадой бросил следователь. Я же обещал, допрошу и отвезу вас обратно! Да, череп я у вас изымаю, как вещдок.
– Чего это? – не понял старик.
– Ну, ведь вы нашли его поблизости от места преступления. И на клыках – кровь. Надо на экспертизу направлять, – пояснил Глеб.
– Направляй… – вздохнул Митрич. Слухай, ты думаешь, что черепом этим их того…, убили одним словом?
– Не знаю, но моя обязанность все проверить, – пожал плечами майор.
– Не может того быть! – твердо сказал старик. Силищи такой, чтобы голову этим черепушкой оторвать, ни у кого из людей нет и быть не может!
– Ладно, там видно будет, – ответил Серов.
Изъяв череп, он упаковал его и, оформив сопроводительную, вызвал стажера. Приказав отвезти его к экспертам, следователь приступил к допросу Митрича.
– Где вы были в тот день, когда в особняке гражданина Артемьева гуляли свадьбу?
– Дома сидел, – ответил старик. Один ведь я. Жена в позапрошлую зиму померла…
– Кто может подтвердить, что вы были у себя дома?
– Дык, сосед. Он ко мне заглянул, мы посидели маленько, выпили… – ответил Митрич.
– Фамилия и адрес соседа?
– Гаврилов Захар Михайлович. В соседней избе живет. А ко мне от жены сбегает. Ох, и злющая она у него! Не выпить, не закусить не дает!
– Понятно, проверим, – следователь быстро записывал за дедом его показания.
– Место работы? Вы же сказали, что охраняете чего-то там?
– Да, я конюшню сторожу.
– Как, по-вашему, кто мог убить этих людей? Может, волки?
– Нет, – покачал головой старик. Волки, ежели убивают человека, то сразу же по частям его и растаскивают.
– Медведь? – предположил Серов.
– Тоже навряд ли, – с сомнением сказал Митрич. Медведь сначала лапой бьет и когтищами своими лицо человеку сорвать может…
А уж потом наваливается и клыками вцепляется. Хотя, этот могет, наверное…
– А собака крупная? – продолжил строить предположения Серов.
– Собака могет, – кивнул дед. Но только, если натаскали ее на людей. Господи! – воскликнул он и поднял глаза к потолку. Кому же такое понадобилось, чтоб девушку и парня зверьми травить? Но вообще то, не хватит у собаки силенок, чтобы так шею перекусить…
Да, у нас такое уже не раз бывало, – старик понизил голос до шепота.
– Собак натаскивали?.. – заинтересованно взглянул на Митрича следователь.
– Да нет, же!.. – с досадой ответил старик. Люди здесь с давних времен пропадать начали. Мне еще дед мой сказывал, когда я еще совсем мальцом был. Более тыщи душ сгинули. Нечистый во всем виноват!
– Думаю, незачем на него все сваливать! – махнул рукой Серов. Если люди с незапамятных времен пропадали…
– А почему тогда места гиблые у нас на тамбовщине, дьявольскими да хлябными зовутся? Вон, лощина, что в Гавриловском районе, сколько душ человеческих сгубила!
– Сказки, все это! – возразил следователь.
– А, если сказки, тогда скажи, мил человек, почему в эрзяй тоитляй столько людей гибнет? Грибников и охотников? И ведь, все местные, знают, что, где, да почем?!
Глава 10
… Бежали друзья довольно долго. Запыхавшись, оба, как по команде остановились и, обернувшись, посмотрели назад. За ними никто не гнался.
– Оторвались, кажется? – задыхаясь, произнес Беляев.
– Ага! – кивнул Маматов. Но, не зная города, они рисковали наткнуться еще на каких-нибудь бандитов, недостатка в которых город тогда не испытывал. К счастью для приезжих, дальше никаких приключений с ними не произошло. Добравшись, наконец, до рынка, они запаслись провизией. Там же отыскали и человека, готового за весьма умеренную плату довезти их до Севастополя на своей подводе. Он хоть и оказался крымским татарином, по-русски изъяснялся довольно сносно.
– Конечно, можно было поехать и на поезде, – заметил Беляев. Благо, железную дорогу от Симферополя до Севастополя еще в 1875 году построили! И предложил Маматову поехать на вокзал.
– Ты, что, по товарищам соскучился или по какой другой шпане? – ответил есаул. Забыл, сколько раз нас в поездах проверяли, пока сюда добирались? Выведут из вагона, да и шлепнут! Минуту поразмыслив, Беляев согласился с приятелем.
Возница, отрекомендовавшись Исматом, велел обоим забираться на подводу сзади. Сам сел впереди и взялся за вожжи. Надо отметить, что в упряжке была не одна, а две лошади, обе гнедой масти.
– На вид они, вроде ничего, – вслух оценил их состояние Беляев.
– Исмат, сколько же мы до туда трястись будем? – спросил Константин Евгеньевич.
– Трястица не будеш, я же подвода сена ложил, – ответил возница, который видимо, все понимал буквально. Или же просто делал вид.
– Сколько дней ехать, спрашиваю? – совершил вторую попытку есаул.
– Еке або уш кун, – прозвучало в ответ.
– А-а, ясно, – протянул Маматов и тихо сказал Беляеву: " Он над нами издевается, путает татарские слова с украинскими".
– Ну и что, все же и так ясно, он сказал – два или три дня! – ответил Григорий. У нас казаки-татары, тоже так говорили. Не помнишь, что ли, ваше благородие? – иронично спросил Беляев.
– Ага, значит и ты туда же? Прости, друг, прости! Забыл я, что ты у нас пролетарий и большевик, хотя и голубых кровей! – издевательски парировал Константин Евгеньевич. И, завернувшись в огромный бараний тулуп (таких в подводе оказалось три штуки), он заявил, что будет спать.
Путь до Севастополя лежал неблизкий, предстояло преодолеть около семидесяти верст. Ехали по проселочным дорогам, иногда совсем близко от железнодорожных путей.
– Исмат, ты в Севастополе живешь? – спросил татарина Беляев.
– В Крыму, в Крыму я живу, – ответил тот.
В начале пути они проехали Новониколаевку, Левадки, Скалистое, Глубокий Яр и Бахчисарай. Наконец, взяв правее и, миновав Инкерман, спустя четыре дня прибыли в Севастополь. Вручив татарину оговоренную плату, Константин Евгеньевич спросил его, где в городе госпиталь?
– Бельмим, – пожав плечами, ответил возница.
– Ясно, толку от тебя немного, – констатировал есаул и, забрав из подводы свои пожитки, приятели отправились на поиски госпиталя. Обоим сразу же бросилось в глаза почти полное отсутствие людей на городских улицах.
– Что тут случилось? – тревожно спросил Беляев. – Не знаю, наверное, опять твои большевички постарались! – ответил ему есаул. В самом деле, офицеров словно преследовал злой рок.
К сожалению, они ничего не знали о том, что перед их прибытием в Севастополь, по городу прокатилась волна красного террора.
Начало кровавым расправам было положено 15 (28 по новому стилю) декабря 1917 года, когда матросы с эсминцев "Фидониси" и "Гаджибей" разоружили своих офицеров. Затем, не откладывая дела в долгий ящик, они прогнали пленных через весь город и расстреляли на Малаховом кургане. Эта жестокая казнь сыграла роль своего рода запального фитиля к последующим, куда более массовым расправам. Охота на офицеров и всяких там "буржуев" началась по всему Севастополю. Людей хватали прямо на улицах озверевшие команды военных судов врывались прямо в дома…
Не успели друзья добраться до центра, как были задержаны матросским патрулем. На бушлатах у черноморцев красовались алые банты.
– Стой! Документы давай! – приказал старший – невысокий матрос в бескозырке с надписью "Гаджибей".
– Вот, – Григорий Беляев протянул матросам документы на имя Василия Федоровича Белых.
– Ты!.. – обращаясь к Маматову, приказал другой патрульный – высокий и крепкий блондин. Есаул молча дал ему бумагу, в которой значилось, что он – Ефимов Мирон Павлович.
– Откуда и куда путь держите? – внимательно изучив документы, спросил матрос с "Гаджибея". – Разыскиваем врача, одного, – ответил Маматов, благоразумно не упомянув, откуда именно они прибыли в Севастополь.
– Как звать лекаря вашего? – спросил матрос.
– Малич Владимир Евграфович, – пояснил есаул и спросил: "Не подскажете, где здесь госпиталь?" – Он тут не один, – прозвучало в ответ.
– Врач-то ваш часом не из дворян? А то намедни немало их в расход пустили!
– Да что ты, Василий Пантелеич, не видишь, что ли?!.. – вдруг громко крикнул молчавший до того третий матрос. Это же их благородия! В расход гнид!
– Тихо! – рявкнул старший. Обыскать обоих! Есаул с Беляевым попытались было сопротивляться, но их схватили цепкие руки. На помощь патрулю примчался еще с десяток матросов. У задержанных отобрали наган и маузер с патронами, а у Маматова к тому же еще и дамасский кинжал. Попутно обоих сильно избили и, связав руки за спиной веревками, куда-то повели. Как вскоре выяснилось, в порт. Оттуда, закинув в большую шлюпку, доставили на борт какого-то грузового судна. Уже смеркалось и поэтому названия корабля пленникам прочесть не удалось. Подгоняя пойманных пинками и ударами, матросы бросили их в темный и холодный трюм, где уже сидели два десятка арестованных.
– Что делать будем? – подползая к Маматову, спросил Григорий.
– Не знаю, – ответил тот.
– А что тут знать? – услышали они чей-то хриплый голос справа. Помирать, вероятно.
– Зачем? – пожал плечами есаул. Надо как-то выбираться!
– Куда и как, не подскажете ли, любезнейший? – усмехнулся едва различимый в тусклом свете электрической лампочки собеседник. Это был полный мужчина средних лет в дорогом сером пальто и шерстяных брюках. На ногах его блестели лакированные ботинки. Заметив, что собеседники смотрят на его обувь, он усмехнулся и сказал: " Думаете, небось, как большевички такую знатную обувку проглядели? Ничего, они своего не упустят! Перед расстрелом все поснимают, кроме белья. Я то уж знаю, видел…" Лицо его было разбито, а во рту не хватало зубов. Поэтому говорил он, шамкая.
– Простите, забыл представиться, Прохор Семенович Садовников, из купцов.
– Мирон Павлович Ефимов, – ответил Константин Маматов.
– Василий Федорович Белых, – отрекомендовался его спутник Григорий Беляев. Оба назвали те имена и фамилии, которые были указаны в их документах. Они решили твердо стоять на своем. И ни за что не выдать своих настоящих имен. Тем более, своего происхождения.
Но беда в том, что документов, что у них нашли при обыске, оказалось по два на брата!
– Не скажете, чего это матросики так озверели? – спросил есаул нового знакомца Прохора Садовникова.
– Скажу, – кивнул головой купец. Полезли они не на тех, на кого надо. Дело в том, что месяц назад трое большевичков, Мокроусов, Толстов и Степанов собрали около двух с половиной тысяч революционных матросов. И поперли на перехват, идущих на Дон из Могилева подразделений Русской армии. И смогли разбить их. Но позже нарвались на донских казаков под командованием атамана Каледина. И матросский отряд был почти полностью вырублен. Как водится, вину за это досадное поражение возложили на бывших офицеров царской армии, которые имели неосторожность присоединиться к большевикам. В итоге, одного из бывших – лейтенанта Скаловского, матросы расстреляли. После чего убитых матросов, погибших в бою с белоказаками, повезли в Севастополь. Их похороны там закончились массовой демонстрацией. Все требовали немедленно расстрелять царских офицеров. Ко всему прочему, еще и комиссар флота Романец получил телеграмму от большевистского Совнаркома: "Действуйте со всей решительностью против врагов народа… Переговоры с вождями контрреволюционного восстания безусловно запрещены". Тут и началось… Под дикие вопли "Кончим всю явную и тайную контру!" и "Собакам – собачья смерть!" офицеров, а заодно и прочих "буржуев" расстреливали, вешали и просто забивали до смерти. Эти убийства потрясли Крым невиданной доселе жестокостью. Масло в огонь подлили и командированные в Севастополь матросы из Кронштадта…
– Понятно, – внимательно выслушав предысторию этого дикого матросского террора, кивнул есаул и спросил: " Не знаете, сколько человек в охране?"
– Не знаю, – ответил Садовников. Но немало и все вооруженные.
На следующее утро, вопреки ожиданиям, никакого завтрака арестованным не принесли. Вместо этого матросы с перекошенными от злобы лицами втолкнули в трюм еще около трех десятков арестованных. Разглядывая их, Маматов вдруг заметил знакомое лицо.
– Арнольд Карлович! – воскликнул он. Человек, которого он окликнул, небольшого роста и очень тощий, был одет в длинное серое пальто.
Услышав свое имя, он близоруко прищурился и достал из жилетного кармана пенсне. Водрузив его на переносицу, внимательно вмотрелся в лицо Константина Евгеньевича и воскликнул:" Есаул, это вы любезнейший!"
– Тихо, тихо, Арнольд Карлович, не надо так громко! – попросил его Маматов. Но было уже поздно: все, кто находился в трюме, обернулись и молча вперили взгляды в лицо Константина Евгеньевича. Арнольд Карлович Лохманн был ассистентом хирурга Малича. В госпитале под Луцком они вдвоем спасали Маматову жизнь. Теперь же, осознав, что он натворил, врач, качая головой, горестно прикрыл ладонью глаза.
– Простите, простите меня! – шептал он. Обознался я, товарищ! Но было уже поздно. В любом человеческом сообществе, когда над ним нависает смертельная угроза, найдется немало таких, кто ценой жизни других людей, попытается спасти свою…
– Так вы еще и есаул! – иронично произнес купец Садовников. Лучше бы жандармом были. Матросики-то, страх, как злы на вашего брата. Накостыляли донцы им по шеям!
– Да черт с ними, матросиками! – выругался Маматов. Арнольд Карлович, скажите, что с Натальей? Где она? В ответ тот непонимающе вскинул на есаула глаза.
– Какая Наталья?
– Медсестра Абашева! – напомнил ему Маматов. – А-а-а! Перед тем, как весь этот ужас здесь начался, Владимир Евграфович поселил ее у какой-то старой татарки.
– Где?! У кого?! – есаул мертвой хваткой вцепился в лацкан пальто Арнольда Карловича. В водянисто-голубых глазах доктора мелькнул испуг.
– Отпустите меня, пожалуйста, я не знаю, – попросил он. Татарка на Екатерининской, кажется, живет.
– Где точно? Как найти? Имя назовите! – повторял Константин Евгеньевич, как заклинание. Его пальцы продолжали сжимать лацкан пальто хирурга.
– Смотрите, не убейте вы его, – вмешался купец, пытаясь отцепить руку есаула от пальто Арнольда Карловича. Ну и хватка у вас, любезнейший!
– Татарка, часом, не в крепостном госпитале работала? – спросил Садовников у хирурга.
– Да, санитаркой у нас была, – ответил тот, потирая ладонью шею.Чуть не задушили вы меня! – с укоризной взглянул доктор на Маматова.
– Ну, простите меня великодушно, – извинился Константин Константинович. Вы что-то про татарку говорили? – обернулся он к купцу.
– Да, живет она в районе площади Суворова, как зовут, не знаю, – ответил тот. Но говорят, будто она – ведьма! Послушайте, – прервал свое повествование Садовников, к чему вам все это? Нас же не сегодня-завтра расстреляют?
– Ну, это мы еще посмотрим! – отмахнулся от него есаул. А сам Владимир Евграфович, где он сейчас?..
– Так убили ведь его… – сокрушено покачал головой Арнольд Карлович. Такой прекрасный человек был, хирург замечательный! Сколько жизней людских спас!А тут – на тебе! Понабежали к нам в госпиталь, кто в шинелях, кто в бушлатах и давай всех хватать. Орали, как ненормальные, смерть буржуям! Владимир Евграфович вступился за Ангелину Павловну, терапевта нашего, когда матросы куда-то ее потащили. Его схватили, вывели во двор и расстреляли… Вместе с Ангелиной Павловной.
Мне повезло, я им попался позже, когда они уже кровушкой насытились.
– Ну, не знаю, повезло ли вам, – отозвался купец Садовников. Нас же не на бал сюда притащили…
Его слова оказались пророческими. Железная дверь со скрежетом отворилась и на пороге появился здоровенный матрос в черном бушлате с наганом в руке.
– Эй, сволочь! – заорал он. Щас в Евпаторию отходим! Там вас революционная комиссия дожидается. Судить вас, гадов, будем!
Тут завели двигатель, который неохотно заработал, оглашая трюм натужным гулом. Под сию музыку старая посудина медленно отвалила от причала. До Евпатории ржавое корыто добралось ближе к полуночи. Голодные арестанты требовали еды, но матросы дали им только воду. Издеваясь над пленными, кричали, что умирать на голодный желудок веселее.
Утром пленников группами по несколько человек начали выводить на палубу. Там, на носу судна, установили стол, накрытый алой бархатной скатертью. За ним восседали трое. В середине расставил локти пожилой мужчина в кожаной куртке и с пышными усами. С виду заводской рабочий. Перед ним лежала стопка бумаг и стояла чернильница с воткнутой в нее ручкой. По бокам от него сидели двое матросов в бескозырках.
Так как Маматов держался вместе с Григорием Беляевым, Арнольдом Карловичем и купцом Садовниковым, то их вывели в одной группе. Константин Евгеньевич увидел, что возле левого борта стоят десять вооруженных винтовками матросов.
– Вот, вот этот – казачий есаул! – услышал вдруг Маматов. Оказалось, что кричал какой-то сутулый молодой человек, напоминавший приказчика из трактира. Его кривоватый грязный палец указывал прямо в лицо Константину Евгеньевичу. Я сам слышал, как этот худой, – молодой человек показал на Арнольда Карловича, его так назвал вчера!А я тут вообще не причем! Я за трудовой народ жизнь отдам! – продолжал разоряться крикун.
– Ну-ка, ты, гнида, подойди сюда! – приказал Маматову мужик в кожанке.
– Сам ты гнида! – глухо ответил Константин Евгеньевич. Матросы недовольно загомонили. Раздались крики: "За борт его!", "В расход!".
– Тихо! – приказал мужик в кожанке, ударив по столу кулаком. У нас тут суд, а не балаган!
– Это у вас то суд? – усмехнулся Маматов.
– Заткнись, контра!– крикнул ему матрос, сидевший справа. Значит, признаешь, что есаул? – спросил его "кожаный".
– Да, я – есаул Всевеликого войска донского, русский дворянин Константин Евгеньевич Маматов, – прозвучало в ответ…
Глава 11
… – Что такое эрзяй тоитляй? – удивился Серов.
– В переводе с угро-финского это означает "яма мертвецов", – понизив голос, пояснил Митрич. Там постоянно кто-то пропадает, а кто-то и гибнет. Ох, и загадочные у нас места! – задумчиво покачал головой его собеседник.
– Помню, как нас, тогда еще пионеров, после войны учитель истории в музей Тамбовский повез. И там один сотрудник рассказывал, как зимой еще в 1859 году в яме мертвецов странно погибли девять чиновников из Тамбова. Они на охоту приехали, но вернуться в сторожку до темноты не успели. Так вот, разбили стоянку прямо на склоне оврага – на склоне эрзяй тоитляй! Ох, и зря они это сделали!– старик снова покачал головой.
– Ну, и что дальше случилось? – нетерпеливо поторопил своего визави следователь.
– Ну, никто не знает, – пожал плечами Митрич.
– Сделали они шалаш, и спать легли. И все.
Никто не вернулся. И лишь спустя какое-то время, на их трупы наткнулся местный егерь – Петр Баранов. Он сразу же вызвал полицию.
Об этом страшном происшествии запись имеется официальная. Когда урядник со следователем-то приехали на место, то увидели, что двое погибших лежали у входа в шалаш, еще один внутри, а остальные шестеро на склоне оврага.
– Да – а – а … – удивленно протянул Серов, – значит, такое у вас не редкость?
– Какая там редкость, – отмахнулся сторож, – страсть одна!
– А как они погибли, по какой причине? -
продолжал допытываться следователь.
– Того я не знаю, – развел руками старик. Не сказывал про то музейный работник. Да и в советское время особо про такое говорить было нельзя. Матерьялизм, понимаешь! – усмехнулся Митрич.
– А не встречали ли вы, такого молодого парня, лет тридцати – традцати пяти в черном пуловере и в синих джинсах? – продолжил допрос Серов. У него еще на пальце кольцо золотое с большим красным камнем?
– С усами, парень?.. – сосредоточенно наморщил лоб Митрич.
– Да! – радостно подтвердил следователь, полагая, что старик сейчас выдаст ему на блюдечке все данные подозрительного субъекта.
– Привидение это, – мрачно ответил сторож, он здесь людям уже который год является…
– Да, твою же дивизию! – разочарованно бросил ручку на стол Серов.
– Я точно говорю, не живой это человек, – убежденно повторил старик.
– Где его, обычно, видят? – Глеб решил, во что бы то не стало докопаться до истины.
– Дык, возле усадьбы и видят, – ответил Митрич.
– Мы сегодня с оперативником Овчаровым, когда в склеп залезли, то заметили там что-то странное, – медленно произнес Серов. Точнее, это Женя Овчаров увидел. Там в подвале есть маленькая железная дверца. Так вот, он взглянул в дырку и увидел там горящие свечи. И того молодого человека, который от нас убежал. Майор закричал и тут, по его словам, свечи погасли…
– Ну, вы товарищи и даете! – изумленно глядя на майора, перекрестился Митрич. Мне, вот, хотя и доплачивают, чтобы я за усадьбой приглядывал, но я в склеп – ни ногой! А вы-то куды полезли? Смерти, ищите?
– Нам по долгу службы положено, – усмехнулся Глеб, да и не думаю я, что этот парень – приведение. Скорее всего, он в розыске и скрывается в склепе.