Кровавый вальс
- -
- 100%
- +
– Харпер, – я ответил сдавленным голосом.
– Майк, ты ещё на месте? – голос капитана Райдера был жёстким, как асфальт. – Что там, чёрт возьми, происходит? Это уже второй такой… экспонат. Пресса скоро с ума сойдёт.
– Да, капитан, я на месте. Ситуация под контролем. – Я автоматически выдал штатную фразу, глядя на окровавленное колесо, торчащее над телом балерины. Какой уж тут контроль.
– Как там Грей? – в голосе капитана прозвучала неподдельная озабоченность, тут же перекрытая служебным тоном. – Слышал, у неё был какой-то… инцидент.
Интересно, от кого он это услышал. Я посмотрел в сторону, где несколько минут назад стояла Эмилия.
– Встряска, – уклончиво ответил я. – Дело тяжёлое. Она в него погружена с головой.
– Слишком погружена, Майк. Слишком. – Пауза стала тягучей, многозначительной. – Федералы действительно интересуются. И их интересует не только маньяк. Они задают вопросы о ней. О её стабильности. О том, как это вообще возможно – выходить на такие места раньше всех.
Мой желудок сжался в комок.
– Она хороший детектив, капитан. У неё чутьё.
– Чутьё – это одно, а сверхъестественные способности – другое. Или что-то похуже. – Он тяжело вздохнул. – Майк, твоя задача сейчас – не столько поймать этого ублюдка, сколько присмотреть за ней. Понял? Если она чиста – защитить её от самой себя и от любых намёков. А если нет… – Он не договорил. Не надо было. – Держи меня в курсе. И, Майк… будь осторожен.
Он положил трубку. Я опустил телефон, ощущая его неожиданную тяжесть. «Присмотреть за ней». Звучало как «провести своё расследование». Внутри всё похолодело.
Я вернулся к месту преступления. Воздух всё ещё был густым от запаха крови и смерти. Криминалисты работали молча, их лица были напряжёнными и отстранёнными. Я подошёл к тому месту, где стояла Эмилия. Где она протянула руку к этому светящемуся кошмару.
«Я должна почувствовать», – сказала она. Что она почувствовала? Что заставляло её каждый раз бледнеть и чуть ли не падать в обморок? Я присел на корточки, стараясь не наступить в лужи крови. Моё отражение смотрело на меня с тёмной, маслянистой поверхности воды между досок – усталое лицо, измождённые глаза. Я не видел здесь искусства. Я видел лишь чудовищное, бессмысленное насилие. А она… она видела что-то ещё.
«Он художник. Он верит, что делает что-то прекрасное». Её слова эхом отдавались в памяти. Она говорила о маньяке с какой-то странной, почти профессиональной отстранённостью. Как будто понимала его. Я встал и отошёл к краю пирса, доставая пачку сигарет. Руки слегка дрожали. Я прикурил, затянулся, стараясь заглушить тошнотворный запах дымом.
«Защитить её от самой себя». В голове всплыли обрывки прошлого. Её первый день в отделении. Худая, бледная девочка со слишком взрослыми и слишком грустными глазами. С тех самых пор за ней тянулся шлейф – дело об убийстве её отца. Странное, жестокое, нераскрытое дело. Она никогда о нём не говорила. Никогда. А теперь этот… этот «Художник». С его театральными жестами и посланиями. Совпадение? Не верю я в совпадения. Я снова посмотрел на телефон. Затем открыл браузер и ввёл в поиск то, что не давало мне покоя последние несколько дней: «Убийство доктора Грея. Архив».
Информации было мало. Старые статьи, пара коротких заметок. Известный хирург. Жестокое убийство дома. Никаких зацепок. Дело закрыто в связи с отсутствием подозреваемых. Слишком чисто. Слишком аккуратно для такого зверства.
Я сделал последнюю затяжку и бросил окурок в воду. Он с шипом утонул в тёмной воде. Когда я вернулся к своей машине, я заметил, что забыл включить блокировку. Мелочь. Но в моей голове, перегруженной паранойей, это отозвалось громким эхом.
Я сел за руль, но не завёл двигатель. Вместо этого я набрал номер не из списка контактов, а тот, что сохранил у себя в записной книжке.
– Алло? – ответил хриплый мужской голос.
– Это Харпер. Мне нужна информация.
– По какому делу? – голос на другом конце стал профессионально-равнодушным.
– По старому. Очень старому. Убийство доктора Грея. Мне нужно всё, что не попало в официальные отчёты. Фотографии места преступления. Предварительные заключения. Всё.
На той стороне провода повисло молчание.
– Харпер, это… это не просто старое дело. Его словно кто-то… подмел. Чисто. Очень чисто.
– Тем более, – я почувствовал, как по спине пробежал холодок. – Найди что-нибудь. Я должен знать.
– Это будет дорого. И опасно.
– Я заплачу. И опасность… она уже здесь.
Я положил трубку и наконец завёл машину. Перед глазами стояло лицо Эми – искажённое не страхом, а яростью. «Я найду тебя». Кого она искала? Его? Или кого-то ещё? Я понял, что мой долг – сделать всё, чтобы её поиски не привели её туда, откуда нет возврата. Даже если для этого мне придётся встать у неё на пути.
Мой телефон снова завибрировал. Сообщение от одного из патрульных, оставшихся на пирсе.
«Майк, тут кое-что. Нашли под телом. Засунуто под доски. Похоже на визитку».
Прилетела фотография. Визитка галереи «Хронос». И на её обороте, в самом углу, чьим-то острым инструментом был процарапан маленький, едва заметный символ. Глаз в треугольнике. Сердце упало. Эмилия просила меня проверить эту галерею. И вот… доказательство. Слишком очевидное. Слишком удобное. Словно кто-то водил моей рукой. Словно кто-то играл с нами обоими.
Я резко выехал на пустынную ночную дорогу. Теперь у меня было два дела: найти «Художника» и спасти Эмилию Грей от неё самой. И я всё больше боялся, что это одно и то же.
Глава 7. Эмилия
«Иногда самые тёмные тайны похоронены не в земле, а в наших собственных генах.»
Машина сама знала дорогу. Руки сами крутили руль, ноги сами переносили ногу с педали на педаль. Мой разум был где-то далеко, заперт в кровавом тумане пирса, в светящихся внутренностях Натали Рейнольдс, в леденящем взгляде Харпера, полном новых, чужих нот. Я ехала к матери. К единственному человеку, который мог знать правду. И к единственному человеку, от которого я бежала всю свою сознательную жизнь.
Осенний пейзаж за окном мелькал унылыми пятнами. Всё было окрашено в цвет тоски и предчувствия. Запах смерти, въевшийся в мою кожу, казалось, заполнил и салон автомобиля. Я свернула на знакомую, узкую дорогу, ведущую к старому дому моего детства. Тому самому, из которого нас с матерью увезли в ночь после убийства отца. Дом появился впереди: большой, когда-то величественный, а теперь обветшалый особняк в викторианском стиле. Он стоял в глубине участка, заросшего неухоженным садом, и смотрел на мир слепыми, запылёнными окнами. Казалось, сама атмосфера вокруг него была гуще и тише, чем в остальном мире.
Я заглушила двигатель и несколько минут сидела в тишине, слушая, как остывает мотор и стучит моё сердце. Мне нужно было собраться. Спрятать подальше всю ярость, весь ужас, всю боль. С матерью это не работало. Она чувствовала это, как животное чувствует страх.
Я вышла из машины. Воздух здесь был холодным и неподвижным, пахло прелой листвой и влажным камнем. Кричащая тишина. Я прошла по заросшей тропинке к крыльцу. Скрип ступеней под ногами прозвучал оглушительно громко. Дверь открылась прежде, чем я успела дотронуться до ручки. Она стояла на пороге, закутанная в большой, потертый плед. Моя мать.
Время, казалось, не пощадило её, а высосало все соки, оставив лишь хрупкую оболочку. Её когда-то густые каштановые волосы были тусклыми и жидкими, собранными в небрежный пучок. Лицо – бледным и исхудавшим, глаза – слишком большими и потухшими, с синюшными кругами под ними. Но в них, как всегда, жила настороженность. Вечная, не проходящая настороженность.
– Эмилия, – произнесла она, и её голос звучал хрипло, словно его давно не использовали. – Ты приехала.
Не «как я рада тебя видеть». Не «проходи». Констатация факта. Волна её лжи ударила по мне сразу – густая, удушающая, как патока. Она чего-то боялась. Моего визита. Воспоминаний, которые я с собой принесла. Правды, которая могла всплыть.
– Мама, – я попыталась улыбнуться, но получилось лишь подобие гримасы. – Можно войти?
Она молча отступила, пропуская меня внутрь. Дом пах так, как я помнила: воск для мебели, пыль, сушёные травы и под ним – едва уловимый, запах старого горя. Ничего не изменилось. Та же мебель, те же ковры, те же портреты на стенах, покрытые тонким слоем пыли. Время здесь остановилось в ту самую ночь.
Она повела меня в гостиную, где уже был приготовлен чайник и две фарфоровые чашки – такие тонкие, что сквозь них просвечивали пальцы. Ритуал. Вечный, бессмысленный ритуал, призванный поддерживать видимость нормальности.
– Я видела тебя по телевизору, – сказала она, разливая чай, руки у неё дрожали, и чайник слегка позванивал о край чашки. – Это ужасно. Этот… маньяк, – её ложь стала ещё гуще. Она не смотрела телевизор. Она его ненавидела. Она что-то скрывала.
– Мама, – я взяла чашку, но не пила. Обжигающий жар шёл через фарфор. – Это не просто маньяк. Он… он делает это особым образом. Связанным с искусством. С анатомией. Как… – я сделала паузу, заставляя себя выговорить, – как папа.
Чашка в её руках со звоном упала на пол, разлетевшись на осколки. Тёмный чай растекался по светлому ковру, как кровь.
– Не говори о нём! – её голос сорвался на крик, резкий и испуганный. – Не смей говорить о нём в этом доме!
Её эмоции – страх, ярость, боль – ударили по мне такой плотной волной, что я отшатнулась. Мои собственные нервы, и так натянутые до предела, содрогнулись. Но я не могла отступить.
– Мама, он оставляет послания. Он знает меня. Он знает о том, что случилось с папой. Я должна знать правду! Что скрывал папа?
Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, дыша прерывисто. Казалось, она вот-вот рухнет. Её пальцы вцепились в спинку кресла, костяшки побелели.
– Ничего! Ты выдумываешь! Уходи! Уходи отсюда! – она замахнулась на меня, но это было жалко и беспомощно. И тут мой взгляд упал на каминную полку. На старую фарфоровую статуэтку пастушки. Раньше там стояла семейная фотография. Отец, мать, я – маленькая, в белом платье.
– Где фотография? – спросила я тихо.
– Какая фотография? Уйди!
– Семейная фотография. Та, что всегда стояла здесь.
Она замолчала, её глаза забегали, искали выход. Ложь вокруг неё сгущалась до физически ощутимой пелены.
– Я… я выбросила её. Напоминало о плохом.
Она лгала. Лгала так отчаянно, что у меня закружилась голова. Я поднялась с кресла.
– Ты лжёшь. Где она?
– Вон отсюда! – она закричала снова, но в её крике была не сила, а паника загнанного в угол зверька. Я не слушала её. Я действовала на автомате, ведомая своим даром, который вёл меня сквозь густой туман её лжи.
Я вышла из гостиной и поднялась по лестнице на второй этаж. Она плелась за мной, что-то крича, но я уже не различала слов. Я прошла по коридору, чувствуя, как меня ведёт нить. К самой дальней комнате. К кабинету отца. Тот самый кабинет. Дверь была заперта. Я повернула ручку – нет.
– Нет ключа! – почти выла мать, схватив меня за рукав. Её пальцы, тонкие и костлявые, впились в меня с силой, которой я от неё не ожидала.
– Я потеряла ключ! Эмилия, прошу тебя, не надо! Уходи!
Я посмотрела на нее. В её глазах был настоящий, животный ужас. Не просто нежелание вспоминать. А панический страх. Страх, который знал точно: за этой дверью – конец.
– Ты врешь, – тихо сказала я, и мои слова прозвучали как приговор. Её взгляд метнулся к притолоке. Почти инстинктивно. Этого было достаточно. Я провела пальцами по пыльной верхней планке двери – и почувствовала холод металла. Запасной ключ. Тот самый, что всегда лежал здесь при отце. Мать издала сдавленный стон, увидев его в моей руке. Она сделала шаг ко мне, чтобы вырвать его, но я была быстрее.
Ключ со скрежетом вошёл в замок, я повернула его и толкнула дверь. Воздух, ударивший в лицо, был спёртым, пыльным и холодным. Комната была законсервирована. Всё было так, как в тот день. Тот самый дубовый стол. Тот самый персидский ковёр, на котором до сих пор виднелось тёмное, невыводимое пятно. Пахло стариной, тлением и краской. Мать осталась на пороге, заламывая руки, её лицо было залито слезами.
– Зачем ты это делаешь? Зачем ты ворошишь прошлое?
Я не отвечала. Мой взгляд скользнул по полкам, заставленным медицинскими книгами и… книгами по искусству. Много книг по искусству.
Я подошла к столу. На нём лежал открытый анатомический атлас. Страница с подробным изображением мышц грудной клетки. Кто-то водил по ней пальцем… Нет, не пальцем. Кисточкой. Тонкой, оставляя едва заметные следы красной краски… или чего-то другого. И тут я её увидела. Не на камине. А на столе, под атласом. Старая, в деревянной раме, семейная фотография. Та самая. Я протянула руку.
– Нет! – мать вдруг крикнула с такой силой, что я вздрогнула. Она бросилась ко мне, выхватывая фотографию. Её пальцы судорожно сжали рамку. – Отдай! Это моё! Ты не имеешь права!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.