Антислова и вещи. Футурология гуманитарных наук

26

Глоссемиотика. Деррида неявно о глоссолалии (произнесение вслух беглой речи, лишённой первоначального смысла; «говорение на иных языках»; «пограничный феномен между внутренней и внешней речью» (Е. Паттисон)45) и зауми (заумном языке)46: «Утверждение о «первенстве» или «первичности» означающего было бы неприемлемо, абсурдно и нелогично внутри той самой логики, которую оно законно стремится уничтожить. Означающее de jure не может предшествовать означаемому, но без такого предшествования оно перестает быть означающим, а означающее «означающего» лишается возможности иметь означаемое. Следовательно, мысль, которая провозглашается в этой невозможной формуле, не будучи в состоянии в ней уместиться, должна искать других средств самовыражения. И она несомненно сможет их найти, только если усомнится в самой идее знака как «знака чего–то», навсегда привязанного к тому, что подвергается здесь сомнению, если разрушит всю систему понятий, упорядоченных вокруг понятия знака (означающее и означаемое, выражение и содержание и т. д.)»47; если «по утверждению харизматов и пятидесятников, частью учения которых является глоссолалия, глоссолалия (в смысле ксеноглоссии) является частью божественной воли для каждого христианина»48, то можно предположить, что феномен глоссолалии возникает вследствие стирания следов «изначального опоздания», свойственного естественному языку, во время канализации божественного языка через речевые органы человека; глоссолалия может выступать аффективным средством борьбы против лингвоцентризма человеческого сознания, возвращая его в доязыковое состояние мистериальной эмоции. А.Е. Кручёных: «Мысль и речь не успевают за переживанием вдохновенного, поэтому художник волен выражаться не только общим языком (понятия), но и личным (творец индивидуален), и языком, не имеющим определённого значения (не застывшим), заумным» («Декларация заумного языка», 1921), – лингвологизмы. «Изначальное опоздание» при чревовещании (вентрологии49): самообман для внутренней речи? Ксеноглоссия50 как метод языкознания: ксеноглоссия, связанная с говорением на «неизвестных ранее языках и наречиях древних цивилизаций», может быть признана антиязыковой, если её случаи остаются лингвистически не освидетельствованными (либо неизвестный язык не опознаётся как таковой, либо вовсе аффицируется в одиночестве; ксенологизмы51).

27

Внутреннее речение. Слова внутренней речи в отличие от слов внешней речи меньше подвержены «изначальному опозданию», поскольку экономят на активном артикулировании (во внутренней речи связь между означаемым и означающим настолько неразличима, насколько неартикулируема посредством активных органов речи: по – видимому, внутриречевые слова непригодны для телепатической коммуникации, будучи зависимыми от означающих, артикуляция которых полностью неустранима, служа водоразделом между вербальным и невербальным мышлениями). Акустика внутренней речи фиксируется электромиограчески, выявляя пассивный регистр работы активных речевых органов; таким образом, инстру – ментальность мышления, зависящая от работы речевых органов, является определяющей в понимании сознания: всё, что не подпадает под юрисдикцию внутренней речи, может быть вербализовано и воязыковлено для её нужд; автономное существование внутренней речи, для которой характерна экономия на «изначальном опоздании», приводит к тому, что внешняя речь оказывается избыточной, будучи перенасыщенной следами «изначального опоздания».

Вербальное мышление во внутренней речи не исключает «изначальное опоздание», а предполагает его в качестве обязательного, ставя под вопрос «изначального опоздания» невербальное мышление и в целом сознание: наличие отсрочки между смыслом и его выражением препятствует автоматическому различению бытия и сущего (в виде феноменологической языковой игры), отсылая к синхронизированному языку предустановленной гармонии, приметы которого могут иногда встречаться в естественном языке, поскольку невозможно гарантировать абсолютную дисгармонию между означаемым и означающим во всех контекстах словоупотребления, несмотря на то, что «изначальное опоздание» умеет работать вхолостую (например, для звукоподражательных слов52). Постулируя то, что «отсрочка от что–бытия как раз не позволяет задержать вопрос о бытии, делая онтологию излишней»53, выскажем презумпцию о небытии как сумме отсрочек и о модусе его небывания – бремени, чуждого «изначального опоздания». Неотсрочиваемое бытие, существующее избыточным вне времени, является тем идеалом, чья отсрочка невозможна, а потому тавтологична небытию в его обременительном (убыточном) присутствии. Приключения «изначального опоздания» сквозь онтологию и вопрос забвения бытия могут так и не увенчаться вопросом о забвении небытия, которое пребывает в утопии ex definitio: «изначальное опоздание» в отношении небытия преждевременно не потому, что не к чему опаздывать (в том числе в варианте «изначального опережения»), а потому, что невозможно выйти за пределы измерения скорости как таковой54.

Критика интенционального разума может спровоцировать философию на естественную смерть, заключающуюся в достижении такого уровня дискурсии, благодаря которому смыслы не будут поспевать за средствами выражения, пребывающими в неизвлечённом режиме: синхронизация интенционального потока может быть простимулирована усовершенствованием человеческой перцепции – ускорением обработки информации на киборг–основе. С увеличением скорости присутствия в бытии виртуальная реальность покажется детской сказкой по сравнению с теми синхроническими возможностями, которые откроют перспективу со – бытия, то есть созерцание континуальности означаемого и означающего. Величина «изначального опоздания» при скорости света замедляется наравне с процессами мышления и речи, в то время как решением проблемы является синхронизация между адресантом и адресатом либо компромисс в виде разноскоростных режимов (например, при замедленном или ускоренном восприятии информации; с другой стороны, ускорение передачи информации с целью избежать «изначального опоздания» может стать глобальным экспериментом, посредством которого следы «изначального опоздания» передаются со скоростью, превышающей порог человеческого восприятия, результатом чего окажется техно-онтологический обман)55.

28

Техноонтология. Экономия языка в затруднительные моменты мышления не может быть симулирована только плохим знанием натурального языка, поскольку невербальная информация рискует оказаться сверхскоростной разновидностью языка, не нуждающейся в материальном выражении как во внутренней, так и внешней речи56. Чтобы устроить засаду «изначальному опозданию» накануне воязыковления, недостаточно вооружиться сверхчувствительной аппаратурой: задержка при воязыковлении объясняется временем на выбор адекватного средства выражения, поскольку новая мысль вынуждена пробегать старый комбинаторный набор, лишь изредка отваживаясь на неологизацию. Если полностью исключить неязыковое мышление из жизни человека, частью которого является невербальное мышление, то словотворчество не будет входить в противоречие с мышлением, став по преимуществу языковым, а не столько вербальным. Отождествление воображения до языкового гармонично вписывается в незамкнутый характер языковой системы, способной порождать бесконечное количество комбинаций, но языковое воображение может существенным образом сузить неязыковое воображение, проигнорировав всё невоязыковляемое, которое является референтной областью антиязыка. Несмотря на то, что П. Вирилио констатировал смерть географии и расцвет метагеофизики, техника сохраняет нейтралитет в отношении бытия, которое рискует стать частью техноонтологии, основанной на укрощении скорости и нейтрализации «изначального опоздания»57.

Если технософия сменит философию, так и не разжаловав её в служанки, бытие подвергнется такой информационной инфляции, что различие между ним и сущим может навсегда исчезнуть: пока сохраняется феноменологическое различие между бытием и сущим, техника остаётся под телеологическим вопросом, ответ на который зависит от подчинения технонауки – техноантропологии. Мифология, существующая во имя отсрочки между означаемым и означающим, должна быть переинтерпретирована в пользу «изначального опережения» в качестве заместителя различания, забегающего за семиотический горизонт: Вселенной от момента Большого Взрыв (Big Bang) до схлопывания Большой Чёрной Дыры (Big Black Hole) свойственно именно «изначальное опережение», которое, будучи ограниченным скоростью света и бессмысленностью принципа дальнодействия, является самым аутентичным средством космической номинации (всё, что окружает нас в космосе, представляет собой ретроспективу, поименованную при помощи «изначального опережения», то есть в виде отсрочки означаемого от означающего, а референта от означаемого (при номинации того или иного референта, означающее не может опоздать к означаемому, а означаемое – к референту, поскольку условием для номинации является прошлое состояние референта, которое влечёт за собой сверхопоздание, если «онтологическая константность» референта не принимается в расчёт).

Невозможно опоздать к тому, что само по определению просрочено, иначе теряется смысл всякого опоздания: футурономинация – номинация, полагающаяся на будущее состояние референта, отвечает принципу «изначального опережения» (синхронизация по результату, но сверхопережение по процедуре, и опережение по результату и опережение по процедуре). Номинация в парадигме лингвистической футурохронии не ограничивается одним антисловным классом футурологизмов, а включает в себя перформативную номинацию (возникновение референта в акте именования), пассивную неологизацию (когда футурологизм (в терминологии Эпштейна) ожидает своего референта, сохраняя «изначальное опоздание» между означающим и означаемым) и футурономинацию, согласно которой имя референта изменяется в соответствии с будущим модусом референта, постоянно опережая как сам референт, так и его означаемое). «Изначальное опережение» при глоссолалии не нуждается в подстраховке со стороны «изначального опоздания», выражая манифестацию означающего над означаемым и его референтом (именование на опережение с целью избежать «изначальное опоздание» является эксклюзивной немотивированностью языкового знака58, выбор которого зависит от существенного признака, полагаемого ad hoc в основу номинации. Конкретная процедура номинации может быть описана в соответствии с прецедентной номинацией, в то время как номинация вещей по признаку автонимности остаётся недостаточно деконструктивной: этимологическая номинация, претендующая на приоритет, признана антиязыковой, а потому неподвластной «изначальному опозданию». Если праформологизмы поименованы на основании своего существенного признака – функциональной реконструкции, то нет методологических оснований растождествлять их антисловные названия с их именами на языке бытия.

29

Цифровая номинация. На уровне математического язык бытия заменяет существенный признак наименования на универсальный код, свободный от конвенционализма (например, голографическая оцифровка); следовательно, всю онтологию присутствия/отсутствия, базирующуюся на принципе «изначального опоздания», можно смело сдать в архив, сосредоточившись на проблематизации «изначального опережения». «Изначальное опережение» – это оборотная сторона «изначального опоздания», характеризующаяся тем, что онтологический статус референта (а также означаемого) нельзя констатировать на присутствие/отсутствие для означающего: например, свет от самой далёкой звезды может идти до потенциального наблюдателя несколько десятков и сотен тысяч лет, финишируя в качестве следа уже не существующего источника59 (правда, излучатель-ной способностью звёзды наделены на миллиарды лет, поэтому, по–видимому, не существует звёзд, которые уже не светят, а свет их всё ещё идёт к нам60; с другой стороны, не одни звёзды могут являться источниками сигнала: при космической коммуникации сигнал может дойти до потенциального адресата тогда, когда аффицирующий источник уже не существует, а его номинация по принципу «изначального опоздания» будет тавтологична принципу «изначального опережения»). Оперируя именами вещей, поименованных из их прошлого, можно пренебречь «изначальным опережением», поскольку синхронизация настоящего на парсековых расстояниях неноминабельна; с иной стороны, несмотря на приоритет принципа близкодействия, принцип «изначального опоздания» обезоруживается перед размерами Вселенной, ничего не знача для неконъюнктурных нужд номинации при космической коммуникации;

(фальстартовая) передача артефактов «изначального опоздания» на космические дистанции накладывается на траекторию «изначального опережения», а на финише фиксируется как сверхопоздание, увеличенное самой дистанцией, которое может оказаться предопережением до получения нового сигнала. Манипулирование означающим в отсутствие или при неопределённости референта не сводится к тому, что означающему не к чему опаздывать, а потому нет смысла настаивать на «изначальном опоздании»; проблема заключается в том, что означающее предпосылается потенциальному отсутствию референта, выдавая его за присутствие, а в космических пределах (макромир) подменяя бытие и сущее – феноменологическим небытием.

В микромире «изначальное опережение» действует на уровне номинации элементарных частиц, существующих на грани экспериментальной (не)номинабельности. Принцип «изначального опережения» характеризует онтологию антиязыка как везде–сущую – вплоть до неденоминабельности (то, что невозможно лишить имени), благодаря которой вещи больше не нуждаются в статусе «в – себе», а доступны для аутентичного аффицирования (вызывание вещи по её автониму с помощью антиязыка означает такие артикуляцию и аудирование, при которой означающее как произносимо, но нерасслышываемо, так и непроизносимо, но расслышываемо). Если антислово нельзя произнести, чтобы расслышать, то его можно произносить, чтобы не расслышать. Восполнение «изначального опоздания» при слуховом восприятии до аутентичного аффицирования той или иной вещи представляет собой расширение аудиодиапазона до интенциональной настройки на интенционирование каждой конкретной вещи – например, на частоту соответствующего излучения. Если артикуляция является источником «изначального опоздания», накладываясь на десинхронизацию между языком и антиязыком, то становится очевидным, почему непонимание предопределено слуховым восприятием: даже во внутренней речи мы понимаем благодаря тому, что слышим себя, оставляя в неприкосновенности антисловный запас. Использование антиязыка вне аудиальной перцепции означает артикуляцию на общем фоне интенциональности, работающей или по инерции (например, при ментальном автоматизме), или вхолостую (например, при направленности сознания на прерывности между интенциональными актами, то есть на ничто).

30

Дефилософизация. Для того чтобы услышать антислово в его аутентичной артикуляции, необходимо говорить, не слыша самого себя в своём произношении, то есть прибегая к акустической редукции собственного модуса номинации, при которой слышимое выдаётся за неслышимое, облекаясь в форму «изначального опоздания». Для того чтобы произнести антислово на антиязыке, следует услышать его в акустике собственного класса, пребывая в состоянии темпоральной синхронизации с ним. Космическая коммуникация, основанная на «изначальном опоздании», использует «изначальное опережение» в качестве компенсации отсрочки между референтом и означаемым и означаемым и означающим: содержание сигнала может обладать свойством синхронизации с адресатом или опережения его. Верификация следов «изначального опоздания»: «"Изначальное опоздание" – это временнóе опоздание к онтологической сличённости бытующего к моменту до онтологического различия бытия и бытующего в мире. В этом смысле этот момент сугубо мыслительный, исторически такого времени не было и, как думается – поскольку всегда существует мир – исторически он нефиксируем» (Богатов)61. Остенсивно – автореферентативный пример герменевтического круга в определении: «тавтология – тавтология», – слово «существительное» само является именем существительным, представляя собой гомологическое слово, или гомоним (в отличие от гетерологического слова, или гетеронима)62, а также автореференцию, которая может быть присуща всем словам, в то время как свойство гомологичности лишь некоторым. Степень «изначального опоздания» снижена у перформативов63 – высказываний – действий/поступков, поскольку между референтом, означаемым и означающим отсутствует отставание, а рассинхронизованность сведена к статистической погрешности64. Верифицируемость употреблением является для пер-форматива критерием истинности, правда, не в случае с перформативный парадоксом (например, «Я сейчас высказываю перформатив» или «Это перформативный парадокс»). Несмотря на то, что глаголы, обозначающие предосудительные коммуникативные цели, не допускают перформативного употребления (З. Вендлер), нормативистская лингвистика подлежит критике как с левых (либеральных), так и правых (консервативных) позиций, не брезгуя пейоративной коммуникативностью (например, «Я оскорбляю вас!», «Мы ненавидим их!», «Я нагло лгу вам!», «Мы хотим вашей смерти!» и т. п.), а, например, Дж. Росс вообще выдвинул так называемую перформативную гипотезу, согласно которой «в глубинной структуре любого повествовательного предложения содержится перформативная формула "Я говорю тебе, что …"»65.

Онтологические пределы номинации от микро– до макромира представляют собой деструкцию онтологического статуса модуса онтологического статуса, а именно: разграничение номинативных субординаций между номинабельными и неноминабельными уровнями – например, пределы номинабельности зависят от возможности ввести индивидуальные различия для микрочастиц66. Физикализация свойства (не)номинабельности может привести к дефилософизации.

31

Апофатическая семантика. Лосев о языке бытия: «А.Ф. Лосев в своей работе "Имяславие" отмечал, что в этом учении имеется научно–аналитический уровень – «который выражается прежде всего в определённом ряду математических конструкций». Неожиданно идея имяславия о том, что имя должно понимать не как присвоенное объекту обозначение, а как нечто онтологически данное, оказалась полезна при определении статуса так называемого нестандартного анализа» (Полуян)67. Весь философский потенциал может стать аффективным средством порабощения человека и сведения свободы воли к солипсистской виртуальной реальности, в которой каждый индивид будет погружён в глубокий самообман, подобно автогипнозу, стирающему границы по сю и по ту стороны онтологического статуса существования в соответствии с девизом: «Я буду защищать всех от своей экзистенции и сделаю всё возможное, чтобы защитить каждого от экзистенции другого».

Античеловеческий пафос философии не сводится к критике антропоцентризма в поле притяжения бинарной оппозиции, а тщеславен по отношению к автореферентности самой философии, чьим референтом всегда является прогресс в осознании свободы; если философия бессильна против утопии счастливого будущего человечества, по крайней мере в своей интелли – гибельности, то её уделом должна стать антиутопия, построенная на зле и отчуждении, истины которых атеистически не сокрыты; пропаганда смерти во всех её проявлениях – от мортализма до сатанизма – необходима для усиления экзистенциального запанибратства между людьми: homo mortem не нуждается в суицидальном оправдании, отчуждаясь в смерти аутентичней, чем в самоубийстве, фактичность которого не означает спасения от сострадания живущим. Подлинная бессмысленность человеческой жизни заключается в том, чтобы не осознавать онтологической бессмысленности, основанной на произволе семиотического знака: чем осознанней бессмысленность существования, тем бессмысленней несуществование, похищающее смысл даже у смерти. Если философия становится пристанищем риторических вопросов, ответы на которые тавтологичны, то как ей избежать риторических ответов, вопрошание о которых сверхтавтологично? Только расширяя возможности языка по номинации ранее не поддававшегося номинации, можно расширить горизонт самого неязыкового в соответствии с аналогией кругов Анаксимена68. Мистика дословности, как её понимает Гиренок, есть не что иное, как свойство антисловности, входящее в фундамент антиязыковости, одним из аспектов которой является проект грамматологии (Деррида). Являются ли особенности голосового и артикуляционного порядка показателем «изначального опоздания» для индивидуального языка, который вопреки Витгенштейну и его последователям, возможен не столько у аутиста, сколько у солипсиста?

Слуховое восприятие читаемого про себя: разговор аутиста наедине с самим собой. Проблематизация этимона как момента спайки означаемого и означающего при пуске нового слова, а также при выявлении природы идеи в ноэме (в трактовке Лосева) как такой «момент в слове, который бы исключал не только индивидуальную, но и всякую другую инаковость понимания и который бы говорил о полной адеквации понимания и понимаемого»69. «Филосеф» А.Ф. Лосев для «изначального опоздания»: «b) То особое значение, которым обладает живое слово в живом звуке, подчиняет фонему себе, заставляя отдельные моменты её служить тем или другим своим собственным моментам. Семема наделяет фонему особыми значениями, уже не имеющими никакого отношения к фонеме как таковой. И вот получается в слове особый 7) этимологический, вернее, этимный момент, момент этимона, «корня», как это обычно говорится, слова. В этимоне мы имеем первоначальный зародыш слова уже как именно слова, а не просто звука. Что бы там ни говорили языковеды о корне слова, с логической точки зрения это – основной и центральный момент в слове. Это та элементарная звуковая группа, которая наделена уже определённым значением, выходящим за пределы звукового значения как такого. Этимон – начало и действительно «корень», если хотите. Но жизнь слова только тогда и совершается, когда этот этимон начинает варьировать в своих значениях, приобретая всё новые и новые как фонематические, так и семематические формы»70.

32

Фальфиниш. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями эйдетимонов (в отличие от названий этимонов, то есть праформологизмов), то есть общих значений слов, in potentia содержащих в себе все возможные и мыслимые отдельные значения этих слов в разнообразные и, быть может, бесчисленные (в соответствии с принципом бесконечного варьирования значения слова), но по характеру своему всё же вполне определённые моменты времени и места (перифраза цитаты Лосева), – эйдетимонологизмы71. Редукция онтологии к математике (например, в случае Бадью) представляет собой очередную отчаянную попытку (особенно после Гуссерля) придать философии строгий научный характер, беря на саморазоружение слова Канта: «Во всех дисциплинах содержится лишь столько истинной науки, сколько в каждой из них имеется чистой математики», несмотря на то, что существует философия математики, или метаматематика, как раздел философии о сущности математического знания и о базовых принципах математических доказательств; редукция онтологии к естественному (анти)языку в качестве эксперимента над самим естественным (анти)языком, который оказывается соразмерным языку бытия, а одной из его разновидностей является трансцендентальная математика, свидетельствует о том, что с лингвистическим поворотом в философии закончено так же, как с аналитической традицией вмешательства в философию там, где меньше всего философического: смена основного тренда – философии языка – на философию антиязыка необходимо для того, чтобы апология метафизики не затянулась на время, для которого «вечное возвращение» оборачивается вечным цейтнотом, или бременем, а бытие отсрочено в небытие – по направлению к фальфинишу, обессмысливающему различание как дурную антилингвистическую бесконечность, поскольку за отсрочкой отсутствует Трансцендентальное Означаемое (развитие философии в духе антиизма – вопреки Эрику Фёгелину – становится частью общего плана по сворачиванию с языкового мейнстрима на новый тип движения, порывающий с привычной философской гравитацией; какой бы перформативной ни была смерть философии языка, за её носителями всегда остаётся право вырвать свой языковой орган, чтобы кастрировать двуликого посредника, сохранив чутьё к истине, которая безъязыка до права на несуществования; философия антиязыка ответственна не столько за смену самого способа философского телодвижения, сколько за воспитание антиязыкового инстинкта, заключающегося в ноуменологическом проекте, который скомпрометирован вместе с феноменологией – гуссерлианой.