Инфернум. Последняя заря

Тут она вспомнила его слова. «Ты мой друг» – сказал он ей, но почему-то это признание осело горечью на губах. Друг. Так и есть.

Смирившись с одиночеством, Ида пошла в сторону полей, где раскинулись разноцветные шатры. Спустившись по петляющей дороге, она остановилась. Картина, раскрывшаяся перед ней, ошеломляла. Она никогда не видела столько огней. Как же красиво тут будет ночью, когда начнется представление. А пока по всему полю отбрасывали тень в лучах заходящего солнца шатры и прилавки, за которыми торговцы зычно зазывали покупателей и на ломаном зараватском расхваливали свой товар.

Одни предлагали сладости, полки ломились от количества конфет и пирожных, шоколадных фигурок разных размеров, стеклянных горшочков с разными сортами меда – от белого до золотисто-коричневого. Вторые не давали пройти, пока не попробуешь сочный заморский фрукт, от сладости которого слипались пальцы и губы, все такое яркое, сочное, необычное – не оторвать глаз от обилия цветов, будто эти фрукты и ягоды выращены в сказочной стране, о которой ей читали в детстве. Мимо третьих невозможно было пройти и не остановиться: терпкие и пряные ароматы специй и приправ пленяли, будто торговец был жрецом в азкаретском Атешга, обученным темной огненной магии, и специально сотворил приворотную смесь.

А с другой стороны дороги расположились палатки с украшениями – Ишас был прав, столько самоцветов, сверкающих и переливающихся на солнце, что можно было ослепнуть; тканями и различными материалами – от нежнейшего хлопка до дорогих шелков; посудой – фарфор и хрусталь также отсвечивали своими гранями, запуская по всей ярмарке солнечных зайчиков. И все это встретилось Иде только у входа. Что же дальше скрывается в этой сказочной стране? Неподалеку слышалась тихая мелодия, словно шёпотом, и сквозь неё стали проступать нежные касания струн ребаба и лёгкие переливы флейты. Ида позволила себе остановиться и закрыть глаза. Звуки, казалось, напомнили ей о чём-то утраченном или недостижимом, вызывая чувство лёгкой печали. Перед глазами всплыли воспоминания о том, как в детстве она любила слушать игру отца. Он смастерил сам инструмент, похожий на флейту. Ида забыла название, оно было таким сложным и заковыристым, отец говорил, что с древнего языка это слово переводится как «душа абрикосового дерева». Каждая его нота дышала теплом и грустью одновременно. Это было нечто большее, чем просто музыка – это был голос сердца, звучащий в унисон с миром вокруг. С отцом. Ида открыла глаза и смахнула болезненные воспоминания утра, смешанные с чувством вины. Не время грустить. И, словно подтверждая ее мысли, вдруг мягкую, тягучую мелодию сменила более живая, и запели менестрели. Ида обошла шатры и на искусственно созданной площадке увидела танцующую черноволосую девушку в красном платье, до того откровенном, что пришлось отвести глаза, но, казалось, больше никого это не смущало. Все внимание было завоевано грацией и утонченными движениями танцовщицы. Ида снова посмотрела на девушку. В такт своим движениям она трясла необычный инструмент, который перекликался со звякающими серьгами в ее ушах. На этот раз Ида не смогла оторвать взгляд. Казалось, она забыла, как дышать, настолько заворожило ее происходящее. Звон монет, блеск золота, шорох платья и перелив струн. Иду заворожила улыбка танцовщицы. Ее черные глаза и смоляные брови оттеняли белую кожу – Ида не могла перестать любоваться необычной красотой девушки. Когда танец завершился – Ида почувствовала сожаление, хотелось еще немного насладиться магией танца. Ей стало интересно, она бы так смогла?

Чуть поодаль Ида заметила натянутый канат на высоте, два раза превышающей ее рост. Ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть, как бесстрашно и даже расслабленно юноша ходил по канату, пританцовывая. У нее замерло сердце. Он вел себя не просто свободно, казалось, он издевается над зрителями, поддразнивает, периодически делая вид, что падает или теряет равновесие. На самом деле, Ида была уверена, что все это часть представления и он в совершенстве владеет собой. Это казалось невероятным. Так она точно бы не смогла.

Ида осмотрелась в поиске знакомых лиц. Но разве можно в этом муравейнике что-то разобрать.

Ида растерялась. Казалось бы, их деревня не такая маленькая, но все равно все друг друга знали, а здесь собралось столько народу. Среди знакомых лиц мелькали и приезжие из других деревень. Не каждый день, да и не каждое десятилетие происходило такое. Азрет хоть и находился над Перекрестком трех дорог, которые вели в соседние государства и были единственным торговым путем, но сама деревня никогда не славилась достопримечательностями, не представляла интереса для случайных проезжих. Богом забытый уголок. Иногда казалось, что это деревня никому не принадлежит. После войны Аз-Карет пытался претендовать на нее, утверждая, что она входит в его границы. Но в территории не было ничего стратегически ценного, поэтому споров особо не возникло. Кому нужна крестьянская деревушка, да еще и в горах. Поэтому деревня уже больше 20 лет объявлена нейтральной территорией и предоставлена сама себе. Хотя несмотря на это, раз в сезон жители отвозят подать в столицу и платят градоправителю, под чьим протекторством находятся еще три такие «нейтральные» деревни. Ида мало понимала в политике и государственных устройствах, поэтому ей казалось странным платить за то, чего нет. Но старшие, заставшие войну, говорили, что это меньшее, что они могут сделать ради мира. В остальном никто не вмешивался в дела деревни. Последние годы из-за возобновившегося напряжения на границах порой приезжали имперские отряды, чтобы убедиться, что в деревне не царят предательские настроения и территория все еще принадлежит Заравату. Император Патани боялся удара в спину.

Но сейчас, конечно, съехались со многих уголков, всем хотелось посмотреть на диковинки из Париссии и Аз-Карета. Приезжие отличались не только внешне, но и поведением, походкой, будто были выходцами из столицы. Передвигались чинно, важно, задрав головы и всем видом сообщая окружающим, что они выше и по статусу, и по положению. Ида фыркнула их надменности и развернулась, чтобы уйти в менее людное место.

До представления еще больше часа, в сердце снова кольнула обида на Ишаса. Отбросив грустные мысли, Ида решила, что выберет пока что-нибудь в подарок отцу. Его трость пора бы уже заменить, вдруг Ида найдет здесь что-то подходящее. Отличный будет повод помириться и попросить прощения за все, что наговорила ему днем. Ее накоплений должно хватить. Не желая снова протискиваться сквозь толпу, в которой так и норовят отдавить ногу, Ида решила обойти шатры сзади – благо, нужный находился с другого края. Но не успела сделать шагу, как кто-то слишком юркий толкнул ее и затерялся в толпе. Ида быстро сообразила, что у нее срезали кошель. Ну надо же! Она рванула за воришкой, но ей было далеко до его прыти. В этом столпотворении она никогда бы его не догнала, поэтому недолго думая, Ида свернула за прилавки и побежала, не обращая внимания на недоуменные взгляды продавцов. Ида заметила макушку убегающего парнишки, чуть ускорится – и поймает. Но вдруг мир стал переворачиваться, все вокруг замедлилось, а потом покрылось мраком. Лишь звуки никуда не исчезли, только гул затерялся за грохотом падающей посуды. А боль по всему телу давала понять, что падала посуда на нее.

Ей хотелось убежать, скрыться, чтобы никто не нашел, чтобы никто не увидел разрывающее на части чувство стыда. Как это произошло? Она бежала за воришкой, путь был чист, она почти его поймала, как вдруг столкнулась с чем-то – или кем-то – и покатилась кубарем. Когда грохот падающей утвари и разбивающегося стекла прекратился, до нее донеслась отборная ругань. Пока она приходила в себя, пытаясь встать, тот, с кем она столкнулась, оказался рядом и снова ее толкнул на землю.

– Нария ур3 вазети, кирия!

– П-п-простите, я вас не заметила, – еле слышно пробормотала Ида, сев и виновато потупив взор.

– П-п-п, нормалисин ин чеи?!4 Пиросьтитье, – передразнил он, искривившись в жуткой гримасе, потом резко приподнял ее, схватил за предплечья, и снова продолжил выплевывать незнакомые слова, возвышаясь над ней и покрывая своей тенью все. – Лэсу? Нария ин дистратис, пой хримати5, – Ида заметила как сжались его кулаки, а лицо стало красным. Он схватил с пола какой-то осколок посуды, вероятно дорогой, так как на белоснежном фарфоре переливались золотые и серебряные полосы. Отразив солнечный свет они чуть не ослепили Иду, отчего она сжала глаза.

– Я не понимаю вас, я не хотела, извините, – Ида попыталась встать и как-то жестами передать, что ей жаль и она хочет помочь, но уже понимала всю тщетность своих попыток, этот мужчина был так зол, казалось, его глаза сейчас выползут из глазниц, а покрасневшее лицо треснет. Он толкнул ее снова на землю. И в этот момент Ида поняла, что вокруг стало намного тише. Она быстро огляделась и увидела, как все торговцы и гости собрались вокруг.

– Не будь дура! Поньимать? Деньги, драхмы, драхмы, поньимать? – злость на лице мужчины сменилась на ехидную улыбку, он потер указательным и большим пальцем, показывая, что ему нужны деньги.

– Деньги! – Ида показала рукой на толпу и попыталась снова жестами объяснить, что ее ограбили. Слезы застилали глаза от такой несправедливости. – Мальчик! Туда, побежал туда, у него мои деньги! – Мужчина внимательно смотрел на нее, будто пытался понять, о чем она говорит. Потом присел перед ней, схватил за подбородок, покрутил ее лицо, хмыкнул и отпустил.

– Азкарети пой? – спросил он, вставая и жестом показывая, что она может подняться.

– Что? – недоуменно спросила Ида.

Мужчина указал на нее пальцем и повторил вопрос:

– Ты азкарети?

– Нет, я зараватка, – наконец поняв, о чем он спрашивает, ответила Ида. Да, в детстве ребята часто подшучивали над ней из-за слегка раскосых глаз и более смуглой кожи чем у других, называли азкареткой, но в остальном она была похожа на зараватку.

– Корочо, – хмыкнул мужчина, пытаясь рассмотреть очередные куски разбитой посуды. Но взгляд его стал задумчив, будто в этот момент он оценивал не ущерб, нанесенный глупой девчонкой, а что-то другое зрело в его голове. Он махнул собравшимся, изобразив ладонью два странных жеста, что-то пробормотал, и толпа начала расходиться, торговцы вернулись к своим прилавкам, покупатели к созерцанию товаров. Все словно забыли обо всем. И тут мужчина рассмеялся и в его глазах отразилась какая-то безумная идея. Ида почувствовала это, потому что он резко посмотрел на нее, кивнул сам себе и подошел к ней.

– Эла, кирия, эла истэ6! – и слишком проворно для своего грузного телосложения незнакомец схватил ее за шкирку и потащил в палатку, за прилавком.

– Нет, что вы делаете? Отпустите, мне больно. Помогите!

Ида тщетно пыталась вырваться из его охапки, кричала, визжала, но он ее будто не слышал. Никто не слышал. Все были заняты торговлей и весельем ярмарки. Да и если б услышали, пришли бы на помощь? Иду вдруг накрыло чувство несправедливости, разве так может быть, чтобы никому не было дела до происходящего? Разве это человечно? Вот Ишас бы пришел, не оставил ее. «Но он не пришел, хоть и должен был быть рядом» – проскользнула предательская мысль, отчего стало гораздо больнее дышать, нежели от крепкой хватки незнакомца. Но следом за этой появилась новая, остро пронзившая до дрожи все тело. Ида наконец поняла, чем придется платить. Это осознание лишило ее всякой силы сопротивления, она обмякла от своей беспомощности, а страх сковал все мышцы. Отец был прав. Она ничего не сможет сделать. Где-то на задворках памяти эхом пролетело: «покорись…ссссс».

Он втащил ее в палатку и толкнул на уложенные на полу подушки. Они смягчили падение, но тем не менее она сильно ударилась локтем. Ида обессиленно лежала, лишь сумев поджать к себе колени. Беззвучно катились слезы и мысли о безысходности сжимали горло. Нет, она должна встать. Она может ударить его – как учил Ишас – подсечь ногой, когда будет подходить, и сбежать. Лучше умереть, сопротивляясь, нежели то, что ее ждет. Не убоится она боли и восстанет. Но за спиной нависшего над ней мужчины ветром чуть подернуло полог палатки. Или то был не ветер? Показалось, в палатке стало темнее, а воздух – плотнее. Ида ощутила расползающийся по телу холод.

– Смертный, оставь дитя! – вдруг раздался голос, и мурашки пробежали от этого низкого тембра. Мужчина резко обернулся, но Ида не смогла рассмотреть того, кто говорил. Широкая спина торговца заслоняла обзор. Голос незнакомца отдавал темнотой. Вокруг словно пропали все звуки, лишь эхо бездны вторило за ним. Поэтому первая мысль, что Ишас все-таки пришел ее спасти, испарилась, не успев сформироваться.

– Пой аси? Никаси ту пари, тихмар7! – видимо, торговец ничего не почувствовал, потому что сделал шаг вперед и сжал руки в кулаки. Иде показалось, вокруг запахло тухлыми яйцами. Она попыталась незаметно привстать, оглядываясь по сторонам в поисках чего-то, чем сможет защититься.

– Как негостеприимно. Ну что ж. Отдай ее! Она не твоя!

Торговец что-то протараторил на своем языке, указывая то на нее, то на выход, но Иде было неважно. Потому что в палатке поднялся ветер, мужчина попятился, будто чего-то испугался – может, у незнакомца было оружие. Ида встала, нащупав трость, но раздавшийся голос заставил ее замереть от страха.

– У нас нет времени, прошу, уйди с дороги, – он сделал акцент на слове «прошу», будто непривычно ему было, горько произносить, – потом я тебя заставлю.

Незнакомец развернулся к Иде, схватил ее за руку, перехватив трость, которой она собиралась его ударить, и швырнул Иду на землю к ногам незнакомца, выбив из нее последний дух. Разум затуманился от удара и сознание постепенно стало покидать ее. Последнее, что она увидела, как ее спаситель – спаситель ли – наклонился над ней и сверкнул глазами. Если бы не ее состояние, Ида бы решила, что увидела красный огонь в его зрачках. Но ей померещилось. Она бредила.

Она провалилась во тьму.

***

И они спрашивают меня, за что я ненавижу смертных. От них воняет, смрад их похоти, алчности и корысти разносится по земле и отравляет все вокруг. Они пропитаны мерзостью. Их сердца окутаны скверной. Как сегодня – это гнездо чревоугодия. Но он понял – не знаю как, – он догадался, кто она. Что странно, не только я ее ищу? Но ему недостаточно было награды за находку, эта гнусная тварь, этот похотливый и горделивый червяк пытался овладеть ею. Мерзость смертных. Да и она хороша, наивная, безропотная, глупый агнец, решивший, будто остальные излучают такой же свет. Ах, дитя, ты так юна, поэтому твоя вера еще теплится в твоей невинной душе. Но скоро и ты поймешь, что в этом смертном мире нет места доброте и справедливости. Вы осквернили понятие свободы, отдав ее на растерзание своему тщедушию. Вы забыли, чем пахнет милосердие и сострадание, заглушив их вонью чревоугодия и гордыни. Вы уничтожили любовь, принеся ее в жертву сладострастию и прелюбодеянию. Вы утратили мир. Вы заменили душу телом. И ты, дитя, скоро сама все это ощутишь. Именно поэтому я не смог смотреть, как это животное, хотя в них и то больше чести, собиралось осквернить твой сосуд и разбить твою душу.

Нет, дитя. Это мой удел, мое призвание – показать тебе, каков мир на самом деле. Отец отправил тебя, как и меня, на эту землю в наказание. Иначе как назвать то, под что он тебя подписал. Поверь, твоя вера в Него ложна, как и Его любовь к тебе. Это не любовь. Ты не спасение. Ты наказание. Он создал спасителя. Я создам губителя. Но не бойся. Я за руку приведу тебя, единственную неоскверненную душу, к алтарю падения. Моя судьба – привести этот мир к его очищающему концу. И ты мне в этом поможешь. А я помогу тебе. Да будет так.