Приземления

Пинок в ухо. Закрываю глаза, терплю. Кашель выдаёт. Я в сознании. Читаю про себя медитации. Тоскливо, робко подумалось: продержаться бы… До…? Сквозь смеженные веки увидела: мимо отеля проплывает в небе геометрически и спектрально божественной красоты НЛО. Зависает над окном спальни номер сто пятьдесят семь; посылает мне в утешение своё нежное желто-розово-голубое свечение…

Удар по голове. Из последних сил сдерживая кашель, не раскрывая глаз, вижу: опустела комната. Лишь у одной из стен, освещённой из окна слева, стоит стол. На нём огромная стеклянная ваза полная цветов. Лилии, много белых лилий. Возвышаясь над ними, приветливо кивают мне кудрявыми кремовыми головками сибирская скабиоза и сныть полевая… Кашка… Маки… Тюльпаны — голубые, лиловые… В их тени притаился, желтеет угрюмо вех ядовитый… Входят три женщино-тени.

***

Этот навязчивый тройственный образ Совершенства с вечно меняющимися лицами уже много лет, многократно, являлся мне во сне и наяву: одинокие вечно втроём они переходили дорогу с полными вёдрами на коромыслах и спешили мимо с портфелями; охраняя, следовали в городских сумерках и летним днём выводили на тропинку из тёмного леса; подхватив, втаскивали в вагон уходящего поезда и с платформы махали вслед застиранными, заплаканными платочками…

…Бабушка, давно и тихо ушедшая из жизни земной, теперь с порога посылает мне крестные знамения.

…Красавица мать (умерла вскоре вслед за бабушкой, завещая мне перовую подушку, одну горсть сибирской земли и взгляд в небо; первое я отдала соседям, второе отняли таможенники, третье храню) склонилась надо мной так низко, что её длинные чёрные косы щекочут мне лицо… Понимая, чувствуя, каких усилий стоило ей прийти ко мне, — ни о чём не спрашиваю. Она сама произносит Слово, ветром лёгким шелестит по комнате:

— Галлы…

Потом ещё, растворяясь светлым облаком:

— Десятый век…

От этих странных слов (очевидно, дающих какую-то важную информацию о моём происхождении, или, может быть, о месте во времени наших с ней будущих встреч) утихает, уходит боль в затылке и за ухом; теперь я могу повернуть голову, чтобы увидеть тебя, третьим видением стоящую около вазы с цветами. О, моя дорогая подруга, старшая по разуму сестра, не оставляй меня. С ужасом и обречённостью думаю о… собственно, я забыла и никак не вспомню его имени — помню страх, и только страх перед ним.

А вот и он, появляется из кухни в своём диком неглиже.

Ты выхватываешь из букета веточку веха и замахиваешься на него. Обернувшись чёрным гадом, трусливо и недовольно шипя, уползает он из комнаты.

— Ничего. Ещё встретится в жизни твоей настоящий Франческо.

Ты, вероятно, оговорилась, имея ввиду: «настоящий друг?» Но так ли это, не успеваю выяснить: теперь и ты исчезаешь, а прекрасный корабль НЛО за окном улетает, растворяется в небе. Нет цветов на столе… Настоящий, то есть реальный Франческо помогает подняться с пола, говорит:

— Приведи себя в порядок, я выведу тебя в аптеку.

Едва ступая разбитыми ногами, приближаюсь к зеркалу в ванной: лицо черно-синее, губы в ссадинах, за ухом — липкая горящая рана…

— Одень это! — он подаёт мне тёмные очки, и мы выходим из номера.

Иду, пошатываясь, и нужно ли говорить — вид мой страшен. Голова гудит.

Дежурный администратор сидит в холле, уткнувшись носом в чтиво.

Проходя мимо, незаметно для Франческо оставляю на барьерчике свой травелл-паспорт.

Перед входом в аптеку Франческо приказывает:

— Кашляй!

Задание лёгкое, я и так кашляю. Слышу, как он обращается к старенькому аптекарю:

— Кодеин.

Потом мы переходим в другую аптеку, и там я тоже кашляю, а он покупает кодеин — для себя.

По пути в гостиницу — лавочка, где под звук моего кашля он покупает (или крадёт) бутылку водки. Перехватив мой быстрый умоляющий жест в сторону кассирши, скручивает мне руки за спиной, и в таком виде мы возвращаемся в гостиницу… А на улице, по причине крепких морозов, в цементных цветочных посудинах расцвёл жемчужными брошками иней… Если останусь жива, напишу потом в дневнике: «нет цветения прекрасней цветущего инея…»

…Администратор сидит в прежней позе, мой травелл-документ уже лежит рядом с ключом от номера сто пятьдесят семь. Теперь я знаю: мимо него можно проносить расчленённые трупы.

…В номере — прохладно, беспокойно, тоскливо; горит свет, работает телевизор. Франческо заглатывает таблетки водкой. В позе бедной родственницы я сижу на краешке стула, украдкой смотрю в окно, думаю о красоте снежных, филигранных цветов; о том букете на столе…

Вспомнилось со стыдом, что дарила я тебе цветы два-три раза; покупая, думала больше о стоимости, чем о красоте.

Я даже не знаю, например, какие цветы — твои любимые…

Вдруг лёгкий ветер поднялся за окном, алмазно сверкнули на солнце, взлетев, снежинки.

Через времена, километры и ветер

Твой ласковый голос стихами ответил…

— Я вот поеду в Нью-Йорк и вые… твою дочку, — тем временем, прихлебывая свой кофе, ухмыляется Франческо.

Молчу. Оскорбление и угроза воспринимаются особенно зловеще оттого, что он — в чём я, как говорится, убедилась, — неспособен к обычному половому акту, ни с женщиной, ни с мужчиной.

Иногда ведь, наверное, хочется о чём-то поговорить, хотя бы и с жертвой.

***

…Увидела раз голубые тюльпаны —

диковинка, сказка, заморские страны!

Как неба глубины, ладьи голубые,

как вести из детства, где дива — любые.

Купить их, по правде сказать, не посмела,

но, кажется, знаю, чьих рук это дело.

Цветущие клумбы, высокие травы —

ах, сказочник грустный с улыбкой лукавой!

Наивный и мудрый — такой он один…

Поведал он нам, как живёт мандарин,

он мир подарил нам обыденно-странный,

где Герда и Кай, и солдат-деревянный;

где куклы, и крыса, лапландский олень,

каналы и розовый северный день;

звенят колокольчики в гуще ветвей,

а в клетке печальный сидит соловей.

Зачем же губить голубые тюльпаны?

Зачем заточать их в застоя стаканы?

Забуду; и вспомню вдруг облачным

днём…

Пусть вечно стоят они в сердце моём.

(Инна Баданова. «Голубые тюльпаны», Лондон -1988.)

***

Но вот он забывается коротким сном. Спит скрючившись на краю кровати, уткнувшись членом в оранжевое полотенце. Подбираюсь к двери, пробую открыть — не поддаётся.

Где ключи — не знаю, искать, тем более обыскивать его, не рискую. Можно было бы выйти на балкон. Выйти и крикнуть:

— Помогите!

Услышать в ответ скрип затворяемых окон?

Подхожу к телефону, снимаю трубку. Не знаю кода, и вообще не умею обращаться с местными телефонами. Но — что ты думаешь? — Божье Провидение помогает, голос дочери отвечает с другого конца света. Сообщаю адрес отеля, прошу выслать денег. Мысленная зарисовка: администратор, получив деньги, поднимается и звонит в дверь номера, а когда дверь открывается, я выскальзываю наружу и с деньгами в руках убегаю, бегу в сторону аэропорта, по длинному коридору, хоронясь за повсюду растущими спинами дежурных- администраторов…

Франческо вскакивает, проклинает мой кашель. Молниеносно кладу трубку на место, не успев больше ничего объяснить девочке и, вероятно, вызвав у неё хрестоматийные воспоминания об очаровательной мотовке Раневской из «Вишневого сада».

…Он принуждает меня открыть рот, брызгает в горло каким-то спреем.

— Что это?

— Кокаин, — шутит он.

Шутит ли? Бормочет:

— Выйдешь за меня замуж. Завтра… Нет, сегодня. Сегодня же будешь сеньорой Ч.

Молчу — вернее, кашляю. Для него заключение брака — излишняя предосторожность. Моим же останкам столь лестный титул «сеньоры Ч.» не оставит никаких шансов на правосудие.

— …Где твой паспорт? Где паспорт?! — между тем злится сеньор Ч., роясь в моей сумке. Внимание его отвлекает телевизор. На экране репортаж из Румынии: людям, вслед за убийством сэра Чаушеску, раздают бананы — почему-то с Запада. Крупным планом — молодая женщина-румынка с ребёнком на руках, по-старушечьи повязаная платочком, с бледным и красивым лицом кинозвезды.

О чём она говорит, можно легко догадаться: до сих пор — имеется ввиду убийство Чаушеску и появление бананов с Запада — жизнь её была ужасна…

Слова ли, гармонический звук ли её низкого голоса, или кодеин от моего кашля подействовал на Франческо: глаза его наполнились слезами.

— …Я дурной человек, — всхлипывает он. — Я наркоман, вор и убийца. Я безнадёжен.

(«Безбожно убийцы начало…»)

Это было в Африке. Какой-то мальчик… А уже потом, в Турине… Нет- нет, во Флоренции… Он познакомился в кафе с девушкой, красивой девушкой Лаурой, пригласил её к себе в отель. Она хотела его — он это видел — а приняв за обыкновенного импотента, поступила неразумно, обидев его своим смехом…

— Ты не ревнуешь? — вдруг робко, даже заискивающе спрашивает меня Франческо. — Ведь я тогда был так одинок…

Как ни странно, я не ревную. Ну может быть, чуть-чуть. Ведь будь у них побольше времени — он мог бы посвятить ей превосходные стихи.

«Ма-а-ма» помогала замести мокрые следы: билет на самолёт, очередной первоклассный отель, новая просветительская миссия… Сыновья ещё не созрели для большого бизнеса.

— Загипнотизируй меня снова, — просит он, в попытке обнять извиваясь. — Я вздрагиваю. — Преврати меня опять в змея.

Я не умею гипнотизировать. Да этого, собственно, и не нужно.

***

…Продолжаю писать уже в помещении аэропорта.

Вчера утром (как выяснилось, на восьмой день описываемой встречи) он отправился побегать, одевшись для такого привилегированного занятия в отвратительно грязный наряд, отдалённо напоминающий спортивный. Прихватил с собою и велосипед, до того стоявший в углу номера.

За время их с велосипедом короткого отсутствия я собрала, как могла, свои вещи, подтащила сумку к двери, накинула плащ; и как только открылась дверь номера, впуская их — выскочила наружу и побежала (так мне, по крайней мере, казалось) по коридору, хоронясь за спиной случайно там оказавшегося китайца.

Спустившись к администратору, приклеенному к своему чтиву за барьером, я, помню, сказала:

— Мне нужно с вами поговорить.

Рядом, за окошечком кассы, стояла и автоматически улыбалась молодая итальянская корова.

Притворившись, будто не понимают по-английски, мне стали совать в ответ то травелл-паспорт, то какие-то таблетки, называя их «медисин».

Подошло ещё одно — главное — действующее лицо отеля, его владелец, зеленоглазый, блестящий красавец, который вручил мне одну за другой три свои визитные карточки, что-то говоря по-итальянски, наверное приглашая ещё не раз побывать в их заведении.

Разумеется, по правилам хорошего тона мне следовало давно уйти, а по правилам простейшей динамики, хромая пешком в сторону Малпензы* (*аэропорт Милана) и делая четыре-пять километров в час, за два дня и две ночи как раз прибыть к отправлению самолёта Милан — Нью-Йорк.

Но мне так не хотелось расставаться с ними, что, в конце-концов, первые двое заговорили по-английски с приятным лондонским акцентом.

Зеленоглазый Эдуардо Брандолезе увёл меня в заднюю комнатку. Пользуясь переводом дежурного-читателя, я рассказала (вкратце, конечно — по существу) о том, что происходило и что могло ещё произойти со мной в этом их отеле.

По улыбкам в ответ догадалась: они бы не стали меня оплакивать, а скромно похоронили бы за счёт мадам Ч.

Вызвали-таки полицию.

Полицейские ехали долго.

Брандолезе всё это время источал улыбки — видимо, понимая, что они ему к лицу. (Да, сейчас при всем старании я не смогла бы сравниться с ним красотой…) Чтобы показать, что в моём лице могли бы они потерять — как-никак, не муху ведь чуть было не прихлопнули, а человека! — Художника! — открыла портфолио с фотографиями своих работ. Услышала вежливое, избитое:

— Very nice. (Очень мило.)

Приехали полицейские. Молодые, с лицами пухлыми, равнодушными, к тому же так похожими один на другого, что не помню, было ли их двое, трое или четверо.

— Вы уверены, что он -Ч. — в номере? Там вон его ключ.

И уехали. Подниматься наверх не стали.

Помочь мне добраться до американского консульства, то есть транспортировать в город отказались: мол, это им дорого будет, ведь они не миланская полиция…

Упросила позвонить в консульство: там все ушли, было уже три часа пополудни. Разговаривала с дежурным офицером по имени Дэвид. Дэвид посоветовал в моей ситуации (имея ввиду отсутствие денег) остаться в отеле, снять номер и ждать помощи из Нью-Йорка. Разоблачил ложь полицейских, сообщив, что на самом деле отель располагает автобусом, который отвозит в Милан бесплатно.

Заказали разговор «коллект» с Нью-Йорком, передали моей дочке просьбу выслать денег, продиктовав адрес Миланского Центрального Почтамта, не их отеля почему-то. Дали трубку мне. Я говорила по-русски, но два слова: «садист», «онанист» были интернациональными, и кассирша отозвалась на них беззвучным смехом, показав четырежды восемь-с-половиной здоровенных зубов. Мы, можно сказать, становились подружками, а также у меня был повод подумать, глядя на неё:

«Иногда это счастье — быть толстой».

Прибежал администратор, сунул мне в руки журнал мод.

Промелькнули со страниц жёлтые, красные, чёрные, куцые наряды напрокат; затравленные взгляды манекенщиц… Через стекло, не до конца задёрнутое занавеской, вдруг увидела выходящего с вещами из отеля Франческо.

Пошла к администратору и сказала:

— А я видела.

Он же сделал вид, что не понял, и предложил почитать итальянскую газету. Я повторила:

— А я видела, как мистер Ч. выходил из отеля.

Он ответил:

— Да-да, он вышел.

Теперь их милость быстро менялась на гнев, и я просто не представляю, что было бы со мной дальше, если бы ещё раз не Божье Провидение: в заднем кармане джинс чудом сохранилась неотнятой скомканная пятидесятитысячелировая бумажка, которая решила судьбу предстоящей ночи.

Видела бы ты, как просияли ответственные лица при появлении свёрнутой ввосьмеро, почти истлевшей купюры! Что-то подобное можно было уловить в лице может быть только одной Рафаэлевской Мадонны, коленопреклонённой перед голеньким пухленьким младенцем, бессмысленно вцепившимся в подол её драпировки.

Выслушав длинную торжественную речь о том, какое мне оказано одолжение — девяностатысячелировый номер на восьмом этаже за полцены — отправилась туда спать. Этот номер был так же хорош, как и сто пятьдесят седьмой, но я не ощущала радости, как прежде. Закрыв за собою дверь изнутри, поняла что устала, и что вследствие побоев и таблеток «сахарина» не могу ни на чём сосредоточиться. Я очень испугалась, что такой и останусь: ведь почти всё можно преодолеть, если только не потерять рассудка… Сделала первый миланский набросок — вид из окна.

Вечером, по телефону вызвали вниз: какой-то щедрый чиновник из консульства (а может быть, сам консул) прислал два билета на метро. По возвращению в номер, буфетчик, окликнув, угостил тостом и чаем. Запомнилось его худое лицо; тёмные, грустные, всё понимающие глаза.

И вот, утром я приехала в Милан, в консульство. Пройдя, как и все, строгий досмотр на наличие, вернее, отсутствие бомбы в портфолио, приблизилась к стеклянному барьеру, откуда на меня смотрел улыбающийся голубоглазый чиновник-джентльмен. Он узнал меня по многочисленным автографам, оставленным на моём лице Франческо.

— Вы были изнасилованы? — спросил он с непонятным мне сладострастием, и глаза его, в ожидании ответа, превращались из голубых в жёлтые. Люди в очереди нетерпеливо подталкивали сзади. Я сухо попросила его выдать мне соответствующий бланк.

В конце концов, это ещё не суд.

Глядя мимо, официально разочарованно, он так же сухо поблагодарил меня за «внимание к преступным особам» и выразил сожаление по поводу того, что «консулат» (консульство) мне ничем помочь не может, так как я пока ещё не американская гражданка (а гражданства в США эмигранты ждут пять лет). Тем не менее я могла бы оставить свой «рипорт», то есть рапорт, в интернациональной, вернее, иностранной полиции.

Дал адрес, как оказалось, ложный.

Но я всё-таки нашла эту полицию: огромное одноэтажное, больше похожее на гараж, здание; а перед ним очередь за бланками для «рипортов»: многотысячная, и я не преувеличиваю, толпа — очевидно ничьих граждан.

Когда очередь приближается ко входу в полицию-гараж, её встречает группа бандитов, одетых в полицейские и в военные униформы; отгоняют людей назад, — так отгоняют скотину, — пускают в ход дубинки, при этом не говоря ни слова по-английски, и вообще ни на каком другом языке, кроме своего. Я поняла, что это глупая, бессмысленная затея: искать мистический конец очереди за мистическими бланками, в то время как нужно ещё где-то на Центральном Почтамте получить деньги из Нью-Йорка, — в консульстве дать взаймы отказались, не дали ни цента, и всё потому, что я не их гражданка. Плюнув (мысленно), отправилась пешком (дарованные два билета на метро кончились) искать почтамт… Молодая цыганка с грудным ребёнком на руках схватила за полу плаща. Вскрикнув я отшатнулась, пошла быстрее. Слышала её догоняющие шаги, страстный шёпот:

— Синьора… Манджаре…* (*поесть)…

Шла, отмечала глазами повсюду красоту готических архитектурных форм. Думалось: «памятники старины». Поднимая голову вверх, на скульптуры, видела каменные половые органы. Подсознанием робко нарисовала деревянный, православный крест на человеческой могиле; перекрестилась…

Нет выше памятника старины.

***

…Минувшей ночью, в номере за пятидесятитысячелировую бумажку, снилась старая, разваливающаяся церковь. Я шла, вернее, лезла по сгнившим деревянным лестничным ступенькам вверх, следуя за двумя священнослужителями в чёрном. На мне было длинное цветастое платье (оно на мне, я переоделась), на плечах — красная русская шаль (она в Нью-Йорке).

При восхождении наверх — под самый купол — священники прошли, легко поднялись по деревянной лестнице. Я же, едва ступив, развалила её, упала. Лежала на площадке между небом и землёй, лишенная возможности спуститься вниз или идти дальше, вверх, за моими поводырями в чёрном…

— Дорогая моя Бурный Поток* (*перевод имени «Инна»), женщина- чайка, затем — сошиал секьюрити номер такой-то.

Зачем, с какими призрачными надеждами, эмигрируя тогда из России, мы разлетелись в разные стороны?

…Во время прощального чаепития, вдруг, за окном, рухнула под корень старая берёза.

Стояла тихая весенняя погода.

***

ВТОРОЕ, ИЛИ ТУРИНСКОЕ ПИСЬМО

Я в ночном ресторане,

где циничных, насмешливых глаз

Тысячекратный салют,

да посуды гортанные звуки.

Холодок по спине:

неужели со мною начнется сей Час?…

Помоги. Огради меня, Боже,

от зоо —

логической муки…

В алкогольном угаре на память зову

дом-музей христианской любви,

Треугольник лица, взор коричнево-серый,

Монотонный показ акварельных рисунков,

темно-красное: «Спас на крови»…

Нательного крестика ржавая цепь —

как у всех староверов…

На крови не спасают. Её привидению

лучше уйти,

Призываю Единого Бога дать язычнику

акры пустынь*.

Там песок, завывание ветра, сухая трава

шелестит.

Доброй смерти, безгрешные корни.

In the name of the Father**…и сына…

et Spiritus Santa… Аминь.

(Октябрь 1989, Турин)

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

* где нет ни времени, ни места для размышлений (автор)

**во имя Отца (англ.)

ПИСЬМО ИЗ ФЛОРЕНЦИИ

С тех пор как я помню себя, Всё лучшее было сегодня. Разбудил воробьиной семьи разговор за окном. Автомобили, скрипя, тормозили… Откидной календарь подмигнул исторически скромною датой… Пришёл от тебя очистительный, обворожительный снег. Я побрёл по нему тридцатилетним, слегка сумасшедшим поэтом, Бормоча все известные русские фразы: «Достоевский… Раскольников… Пушкин… Чехов… Цветаева… Нина… Москва…» Моё сердце бешено билось, Дорогая, amore mia, Я хотел тебя видеть рядом …Я пишу из города Данте. С тех пор как я помню себя, Всё лучшее было сегодня (Ноябрь 1989, Флоренция)

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО ОТ ФРАНЧЕСКО

…Баланс… Невозможное, странное слово,

Ранним утром рисуя

голубую завесу железного неба,

Замечаешь на всём:

как веснушки, пустоты,

рваные дыры…

Монотонность их глазу болезненней

чем ослепленье.

Тебе

обитающей в каменном чреве

Нью-Йорка,

Сумрак улиц, зловонье предстают синтетической шкурой,

Жуткой мантией, прячущей

скверные тайны;

Лоскуты облаков перекрестят: изыдите, тени.

Этот вакуум чёрного, белого и

Голубого

Гробовою доской над прекрасными

трупами

жизни.

Полицейские правы в своем избежании

депрессий:

Ночь на службе у них,

и надежна ее чернота постоянства.

(Декабрь 1989, Милан)

***

Ночь. Посреди холодного, пустого миланского аэропорта Малпенза, мешая своим присутствием спокойной работе уборщиков, сидит худая, косматая женщина с темносиним лицом в красный горошек и — пишет, пишет, пишет… Если бы не эта отдача писанию, её можно было бы вполне принять за опустившуюся проститутку и выгнать вон… Подходит вооружённый (не знаниями) тип, просит предъявить документы. По предъявлению же просиял: «Русса? Русса!» И, салютнув, отходит.

В травелл-документе, правда, написано «украинка», но он-то отлично разбирается в международных связях…

***

«I love Nina, she shines like a thousand lights in the darkest of worlds»

(Я люблю Нину, подобно тысяче светил, она освещает темнейший из миров)

Надпись, — точнее впись, оказавшаяся на стр.110 одного из уцелевших экземпляров «Черновика».

— Когда это он успел?

***

Протянут над улицей

лазерный луч,

он прям, но сутулится,

зелен и жгуч.

Деревья давно

растеряли листву,

зелёный подарок

тот луч к Рождеству.

Он там, над домами,

— над жизнью парит,

внизу огоньками

пестрит Оксфорд-стрит.

Стихиям всем отдан

и вечно один,

на что ему мода

и буйство витрин?

Он к людям стремится

с надкрышечных круч,

он рвётся и злится,

зелён и колюч.

(Инна Баданова, «Луч». Лондон — 1988)

***

Малпенза, утро 17 января 1990 г.

Дорогая Инна Моисеевна.

Остаток ночи прошёл в общении с людьми.

…Ещё вчера вечером, спустившись откуда-то сверху, присел и затих в дальнем левом от меня углу вокзала юный хиппи из Калифорнии, Роберто.

…Вошла и спросила о чём-то — по-итальянски сначала — девушка Марни из Мичигана, со своей старой собакой, верной спутницей в путешествии, совершённом по Европе…