В одной лодке. Ночлежки Нью Йорка

– Мало ли что неблагодарные дети скажут.

В недалёком будущем меня саму будет ждать письмо от моей дочери, на случай вдруг я захочу к ней (к ним) приехать:

«У тебя чувство срочной необходимости уйти из твоей комнаты и я это понимаю, но…

Согласись, что нам не так хорошо вместе. Я напрягаю тебя. Ты напрягаешь меня. Давай договоримся о продолжительности времени, на какое ты у нас остановишься»

Июнь, 17, 2002. В июне 2002 я опять участвовала в выставке группы «Европейское искусство», по окончанию выставки вернулась к Кармен. Она была моему возвращению рада, и даже встретила, собственно, встретили меня вдвоём с неким её румынским другом. У неё за время моего отсутствия выросла гора немытой посуды в раковине, а самое забавное, однажды в окно влетел голубь, свил гнездо на холодильнике, и снёс (снесла?) яйцо. Но высиживать не стал (-а), не прилетал (-а). Жизнь на Ист 64 продолжалась. Я видела в окно голубку-мать, которая на подоконнике дома напротив высиживала, и высидела голубёнка, спасая и прикрывая от непогоды своим телом. Возможно, это была та самая, что оставила яйцо на холодильнике. Потом малец учился летать… Я писала об этом в моём дневнике, «Уроки полёта».

«…В окно вижу голубку- мать с голубёнком, которого она вырастила на глазах у меня. Высидела, спасая, прикрывая своим телом. Малец учится летать. Приготовилась рисовать, но увидела лишь взрослого голубя – мать. Затем писк внизу, и вижу: очевидно, голубь-отец, пытающийся вытащить малыша из мусорницы на колесиках. У меня была идея помочь. Но пока думала как помочь, пропустила прекрасный момент возвращения птенца на крыльях. Пока я это писала, он снова исчез, мать ждёт. Теперь, думаю, вернётся. Оказывается, отец – учитель полёта. Кстати, у меня есть (была) акварель «Не бойся, это небо», где сидят на подоконнике два голубя, взрослый и птенец, взрослый уговаривает птенца не бояться полёта. Эта работа подарена Мэру Канн, и где-то есть от него письмо с благодарностью. Акварель висит у него в офисе, пробуждая добрые чувства.

Все последующие дни голубёнок продолжал уроки полёта, и в его воспитании участвовало всё дворовое голубиное общество!

8 августа отец-голубь принес в клюве белое перышко и положил в гнездо. Мать и дочь (теперь видно по оперению, девочка) потеснились. Отец положил перо и улетел…»

Значит, прав был Сеттон Томпсон, описывая голубей как благородных существ. Ho вернулся на Ист 64 законный съёмщик, китаец, забыла имя, кажется, Дэвид. Он был готов разделить с нами студию, то есть аренду: ему спальня, нам прихожая – «китченет». Но всё испортила Кармен: открыла холодильник, увидела купленные парнем персики и слопала. Парню это очень не понравилось; и он попросил, вернее, приказал оставить квартиру немедленно.

Я:

– Кармен! Ну зачем ты съела его персики?

Кармен:

– А что тут такого? Я хотела есть.

Прощайте, голуби.

Кармен быстро нашла другую квартиру, она умела быстро находить, предлагала мне переехать вместе с ней, я отказалась.

***

«Надо вдохнуть жизнь в новый дом, у которого ещё нет своего лица»

(Антуан Де Сент-Экюпери, «Планетa людей»)

– Надо. Но где этот дом?

(Автор)

Норвежкa Лив, член моей кооперативной галереи, предложила мне в аренду комнатку в её нью-джерсийской квартире, которую вообще-то покупал её бывший муж (издал книгу, книга оказалась бестселлером, удачно распродана), эту квартиру он оставил ей после развода. Квартира четырёх комнатная, в одной Лив, в другой немолодая японка, в третьей Розмари, есть ещё часть залы, отгороженная занавеской – там спала на полу молодая японка, мне же досталась эта очень холодная маленькая комнатка у входа, которая служила прежде мастерской для Лив, то есть для её занятий скульптурой. Розмари – рыжеволосая ирландка шестидесяти лет арендовала у Лив комнату из-за местного, то есть нью-джерсийского священника, в которого была влюблена. Чтобы видеть его не пропускала служб, и «волонтерила» в храме. У самой же пустовала квартира-«кишка» в Манхаттене. Узнав об организованой мной выставке на Вест 49й, побывав на открытии, Розмари предложила мне пожить в её манхаттанской квартире: «Зачем тебе так далеко ездить…» Потом она вернулась, нашла какую-то офисную «парттайм»* (*неполный рабочий день, parttime) работу, священник был забыт, а вернее, оставлен в покое, и мы стали жить вместе.

Квартира-«кишка» на Ист Сайд. Моя кровать у входа, у Розмари в дальнем конце квартиры, с окном на север. Я просыпаюсь первая, готовлю кофе и ещё что-нибудь на завтрак.

– Розмари, к столу, омлет готов!

Выходит рыжеволосая красотка Розмари, выносит сосуд, наполненный её мочой (я не сказала что туалет был тоже у входа) – вылить в унитаз. Оборачивается и говорит, кивая на север:

– Эта квартира знала так много мужчин! Я даже не помню их имён…

Выливает мочу, моет руки и садится к столу.

МИШЕЛЬ. Снова я участвовала в выставке в парижской галерее. Во время посещения Лувра встретила Мишеля Гранье – клерка из Бордо, который, когда я вернулась в Нью-Йорк к Розмари, звонил мне по утрам в 8.30, а также присылал нежные электронные послания. Я ходила в Лигу через Центральный парк, видела первые весенние цветы, вспоминала Мишель. Нашим отношениям пришёл конец, когда я его поправила, ответив на комплимент «помню твои голубые глаза» – «Мишель, мои глаза не голубые, а hazel* (*карие), по французски noisette». Он обиделся, а может, притворился обиженным. Может быть, вспомнил что женат, married with children. Пришёл конец, но я часто вспоминаю Мишеля, и благодарю его за эту весну.

А Розмари …Сначала я ей платила вполне посильную сумму, 450. Потом она заявила, что потеряла свою офисную работу, и поэтому хочет чтобы я ей платила 750. Я платила ещё какое-то время, месяц или два. Потом встретила бывшего члена Клуба Русских Писателей, который уезжал в Россию на пару месяцев…

2003. ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ СО ЗНАМЕНИТОСТЬЮ Итак, в 2003 у меня был «саблет»* (*временное проживание, проживание на время отсутствия кого-л., Sublet) в квартире члена Клуба Русских Писателей Виктора. Или Виталия? Мне было поставлено условие: никаких посетителей, жить тихо-тихо. Я и жила тихо-тихо. Даже ходила на цыпочках по этой квартире. И сделала полдюжины акварелей с куклой, купленной на фли-маркете. Впрочем, у этой куклы было такое недоброе выражение глаз, что я не уверена в её назначении как игрушки. И после пережитых неудач наконец в страхе вынесла её на улицу.

Накануне возвращения Виктора (или Виталия), в поисках объявлений в русской газете, нахожу такое:

«Сдаётся комната женщине»

Звоню – мужской голос, спрашивает о моём возрасте. Пятьдесят? О, нет. Человеку на другом конце телефонного провода нужны молодые, очень молодые девушки, которым семнадцать-восемнадцать. Я: «почему семнадцать-восемнадцать?» Он: «потому что старые, пятьдесят и старше женщины надоедают рассказами о внуках». Тем не менее, изъявил желание встретиться, после того как в разговоре выяснилось, что у нас есть общие знакомые, а именно Завалишин* (*Вячеслав Клавдиевич Завалишин – русский поэт, публицист, автор книги о Малевиче, авторизованых переводов «катренов» М. Нострадамуса и т.д., 1915—1995.) Жильё любителя семнадцати-восемнадцати летних жильцов, вернее, жиличек, оказалось студией в Нижнем Манхаттане, стены которой увешены фото-портретами «селебрити»* (*знаменитость, celebrity). 86 лет хозяина —фотографа на пенсии, кстати, знаменитого, по его собственному признанию, Льва Максимова давали о себе знать завышенным интересом к теме эротики. Если ему верить, он переспал со всеми кинозвёздами, уж точно с теми, что изображены на фотографиях на стене: Софи Лорен, Клаудия Кардинале, даже Джина Лолобриджида. Места и способы соития… Однако, поскольку никакой другой комнаты для сдачи в аренду не было, а была лишь эта аудитория с сидящим на кровати рассказчиком, я поспешила уйти, на прощанье сделав односекундный «флаш»* (*вспышка, flush, в данном случае сленг: мгновенный показ груди), уступив просьбам сексуального фотографа, что-то слышала вслед, но не разобрала, не остановилась, а покинула его гнездо, чтобы звонить по телефону туда, где предлагалась брайтон-бичская студия в аренду. Сумма меня покорила: 350 долларов в месяц! Спешила посмотреть.

ЛАРИСА. Брайтон Бич: океан, крикливые чайки, толстые женщины, дешёвые продукты. Когда-то мы с дочерью наведывались сюда из Вашингтон Хайтс (что есть Верхний Манхаттен) – здесь, в/на Брайтоне, был культурный центр – галерея «Подвал» Кости Кузьминского*. (*Константин Константинович Кузьминский – 1940—2015 русский поэт, эссеист, диссидент, автор антологии русской поэзии «У Голубой Лагуны») Потом Костя купил дом в Пенсильвании, уехал, там умрёт. И вот, маленькая студийка на втором этаже частного дома. Толстушка Лариса сказала, она работает по уходу и тут не ночует. Хозяин моего «саблета» Виктор (или Виталий) должен был вернуться через пять дней, и я сказала толстушке, что могу придти через несколько дней, но та настаивала: «завтра», то есть в субботу. Вернувшись от Ларисы я написала записку Виктору «уезжаю, оставляю ключи внутри». Субботу и воскресенье провела в студии одна, рисовала, ходила гулять к океану. А в понедельник, вернувшись из Лиги, увидела Ларису лежащей на моей кровати:

– Как хорошо быть дома!

Оказалось, работала она по уходу лишь по выходным дням, в остальные дни приходила домой, и мне было предложено перебраться на диванчик в кухоньке. Я и перебралась на диванчик в кухоньке. Интерьер: на северной стенке кухоньки бумажное изображение Христа, а на южной, как раз напротив Христа – порнографическая картинка из календаря: раздетая ниже пояса дама с широко раздвинутыми ногами.

Лариса проводила ночи в созерцании ТиВи, а по утрам курила в окошко, гася окурки в стакане с водой. Запах от этого был ужасный. Я и просыпалась, собственно, от этого запаха. Днём, когда я уходила, Лариса заваливалась спать. Всё было бы ещё ничего, если бы она не тормошила меня по ночам, не будила бы в 2—3 часа ночи, требуя моего участия в созерцании сериалов по этому её проклятому ТиВи:

– Нинка! Ты спишь, что ли?!

– Да, а что? (А что ещё можно делать в это время суток?)

– Так она же разошлась с ним!

– Кто? С кем?

– Ну, та, которая приехала из Тамбова! Да ты что, не смотрела?

От недосыпания кружилась голова, днём случались обмороки. Порой Ларисе хотелось высказаться, правда, без притязаний на публикацию в серии «Жизнь замечательных людей», как Рае, а просто излить душу, и мне приходилось выслушивать. Подобно Рае, она родилась (на Украине) и росла, где-то училась, вышла замуж, родила- дважды, разошлась, приехала по гостевой в «Америку». (Кто пригласил? Кто вообще их приглашает?) И работает по уходу, выходит, «устроилась». Хвасталась, что напичкав своих пациентов/пациенток снотворным, ходит по магазинам или гуляет у океана. Впрочем, как оказалось, этот «уход на дому» не был единственным источником дохода: Ларису навещали подружки, их у неё было две, распивали водку на троих, и фотографировали по очереди кого-либо из их небольшой группы с мусором на голове, потом писали жалобы на хозяев, которые якобы не позаботились о ремонте потолка… Помню, Лариса получила чек на 7 000 (семь тысяч) долларов как «жертва упавшего с потолка на голову…» и поделилась с дочерью, живущей в южном штате. Это была её любимая дочь, а нелюбимая жила в Германии, нелюбимая потому, что уродилась брюнеткой: Лариса подозревала, что её подменили в роддоме. Наверно, говорила она, от каких-то азиатских родителей, а азиаты, наверно, заполучили в дочери светловолосую девочку. И Лариса делилась лишь со светловолосой дочерью, живущей в южном штате. Мужчины в её жизни: «У меня их было Море! Океан! Миллион!» Однажды, впрочем, поведала историю любви с неким Петром, которого она встретила на бордвоке* (*набережная, boardwalk), на лавочке, как она о нём заботилась, за всё платила, а потом его увела полька. Теперь, то есть в настоящее время, 2020, я встречаю, вернее, миную Ларису, сидящую на обочине рядом с чахлыми горшечными растениями, и продающую что-то в белых пакетиках (эти пакетики я заметила с противоположной стороны Брайтон Бич Авеню), а иногда заталкиваемую полицейскими в машину, и снова на обочине. Недавно, проходя по Брайтон Бич Авеню, слышала как она кому-то по телефону, не выпуская изо рта сигареты: