За туманной рекой

Город

«Семенов…»

Теплоход урчал и полз вперед, как огромное уставшее животное. Его размеренные движения и бархатистый голос Инги баюкали Лару, но когда она вдруг услышала «Семеновский мост», то вздрогнула. Даже название моста напоминало ей о беспроглядной бездне прошлого, которое постоянно пыталось дотянуться до нее кривыми когтями.

Лара нервно сжала кулаки. Пора бы ей прекратить искать знаки там, где их быть не могло.

Она чуть ли не до хруста в позвонках вскинула голову, чтобы посмотреть на приближающийся мост, о котором напевно рассказывала Инга. Лара буквально заставила себя это сделать, бросая вызов самой себе.

«Это просто похожее сочетание букв…» – твердила она себе, борясь с желанием прокусить губу, чтобы вспыхнувшая боль хоть немного отвлекла ее от другой боли.

«…желтое здание с белыми парными колоннами, откуда вышел мятежный Московский полк и поспешил на Сенатскую площадь в роковой день – 14 декабря 1825 года, – чтобы примкнуть к восставшим…»

Голос экскурсовода внезапно стал ужасно раздражать Лару. Та говорила столь уверенно, будто сама присутствовала при восстании декабристов, но пассажиры очень внимательно ее слушали. Даже девочка сидела тихо и не капризничала, а лишь молча глядела на Ингу, прижавшись к матери.

«Роковой день!» – поддразнила Лара, пытаясь скопировать несколько высокопарную манеру Инги. Ее никто не услышал, но взгляд темных глаз остановился на Ларе, хотя экскурсовод ну никак не могла услышать того, что проворчала девушка себе под нос.

Впрочем, это ее даже немного развеселило и отвлекло от тягостных размышлений. Машинально она разглядывала стены казарм, и ей хотелось завопить, что никакие они не желтые. Краска клочьями слезала с них, а по обшарпанным колоннам текла все та же зеленая вода.

– Проклятье… – процедила она, глядя, как прямо из воздуха материализуются фигуры, одетые в военную форму девятнадцатого столетия.

Развевались знамена, бряцали сабли и шпоры, гарцевали лошади, топали сапоги. Полк выглядел живым и настоящим, пока Лара, как завороженная, не вгляделась в происходящее на набережной.

Разгоняя белесый туман, под мерный стук барабанной дроби, на мост заходили мертвецы. Топот их ног и отрывистые крики доносились до Лары. Пораженная, она чувствовала всем телом, как вздрагивает мост и набережная.

Матовые белые черепа несколько сливались с ползущим туманом, но бодро шагавших выдавала форма, которая совсем не соответствовала приличному облику солдат и офицеров той эпохи. Сквозь разодранные мундиры мелькали кости, усохшие мышцы и сухожилия.

Девушка приникла к мокрому стеклу, пытаясь получше разглядеть полк призраков, но в тот же момент теплоход скользнул под мост. Лара развернулась, чтобы попытаться получше рассмотреть идущие тени, но город снова подшутил над ней: на мосту уже никого не было.

Но картина мертвого города оставалась неизменной: дома вот-вот грозили развалиться от распиравшей их изнутри воды, а пухлый густой туман сползал по гранитным набережным в мутную серебристую воду, растворяясь в ней.

Инга упомянула Гороховую улицу и даже дом с ротондой, который будто бы служил порталом в другой мир. Это была одна из популярных городских легенд, которую возненавидели жители самого дома с ротондой и трепетно полюбили поклонники мистических тайн. Лара знала куда более страшные и таинственные дома в Петербурге, в которых действительно происходили пугающие события, но ей хватало и того, что вся ее жизнь и так наполнилась ими. Только для нее это не было мистикой, а ее ужасающей реальностью, из которой не было спасения.

Она нигде не могла чувствовать себя в безопасности. Ни во сне, ни наяву.

Нелегкие воспоминания и мрачные образы превращали сны в кошмарную фантасмагорию. Лекарствам не всегда удавалось справиться с тревожностью и видениями, и Лара чувствовала себя загнанной в ловушку, из которой невозможно было выбраться.

Она боялась видеть сны, но когда ее мучила бессонница или она вынужденно заставляла себя не спать, она начинала видеть то, что было недоступно обычным людям.

Боже! Она бы отдала все на свете, чтобы превратиться в обычную, неприметную девушку, чтобы из-за каждого угла перестали выглядывать призраки и ночные создания. Как же ей хотелось выбросить из головы бесчисленные образы и то, что ей было известно.

Потусторонний мир прилепился к ней, словно неведомая тяжкая болезнь. Он пророс в ней, пропитал каждую клетку тела.

Бессонница способствовала более сильному высвобождению ее внутреннего зрения, чувства обострялись до пределов.

Накатила тупая давящая тоска: неужели теперь нигде не будет покоя? В детстве ей казалось забавным, что посреди комнаты мог материализоваться чей-то дух. Он мог выглядеть скорбным тихим и молчаливым, но мог и злиться, нервничать, даже попытаться напасть. Хотя, впрочем, особого вреда от таких не было, кроме оставленных на ее теле синих отпечатков невидимых пальцев или ладоней.

Ночами они нашептывали ей свои истории, о том, кем они были при жизни, делились своей болью. Поначалу Лара пыталась говорить с ними, ведь они нуждались в помощи. Их могли не слышать раньше, но теперь они могли все поведать ей.

Шепот бесплотных теней мог длиться часами и, спустя какое-то время, Лара просто засыпала, убаюканная этим еле внятным бормотанием. Но проблема была в том, что они находили ее и по другую сторону, во время сна, где она становилась еще более уязвимой. Если реальность, с ее грубым материализмом, еще могла как-то сдерживать их, то во сне неупокоенные души обступали со всех сторон, требуя внимания к себе.

И далеко не все были сдержанными. Приходили обремененные страшными деяниями. От них могло веять такой злобой и лютой ненавистью, что Ларе становилось плохо. Но они преследовали ее, чтобы она слушала их полные ярости тихие слова.

А у бессонницы был эффект медали с двумя сторонами. С одной – при бодрствовании, тени не приникали к ней всем существом, и она больше могла контролировать их воздействие, но с другой…

Стоило переусердствовать с бессонницей, как наступало то самое пограничное состояние: мерзкой тупой усталости, когда ты не спишь, но сознание готово вот-вот отключиться, потому что тебе плохо без сна. Физическая усталость и полусонное состояние, которое было неизбежным побочным эффектом, ослабляли Лару, снова делая ее уязвимой.

Она не могла спокойно жить. Не могла спокойно спать. Такое существование выбивало из равновесия, превращая жизнь в череду беспокойных видений. В редких случаях мелькали малодушные мысли о собственной кончине, но Лара тут же отвергала их. Она знала, чем обернется подобное желание. Ну уж нет. Самоубийцей она точно не станет, понимая, что тогда ее существование обернется бесконечным кошмаром, по сравнению с которым все предыдущее могло бы показаться сущим пустяком.

Время от времени, искусственным образом, с помощью сильных лекарств удавалось подавить сверхчувствительность к потустороннему, но оно все равно находило ее.

Точно, как та вода, что извергалась из разрушенных домов через трещины.

Приходилось признать, что ей никогда не стать нормальной. Нужно было только научиться регулировать время сна, чтобы организм мог хоть как-то восстановиться, либо продолжать принимать препараты, которые подавляли сознание. Но после них Ларе становилось не по себе. Она переставала чувствовать жизнь и очень боялась превратиться в безвольное существо.

Словом, что бы она ни делала – ей приходилось выбирать из нескольких зол меньшее. Видения настигали ее в любом случае, но она могла бы попытаться примириться с ними и с тем, что они будут с ней навсегда.

– Простите, у вас все хорошо?

Лара вздрогнула, когда посторонний голос вывел ее из оцепенения. К ней с соседнего сиденья обращался тот молодой мужчина в синем шарфе. Он смотрел на нее со смесью участливости и настороженности. Что ему сказать? Если правду – то эффект будет ожидаемым: от отшатнется от нее и отсядет подальше. Лара легонько дернула плечами, смущаясь:

– Почти.

Мужчина качнул головой с пониманием, и его карие глаза потеплели:

– Знаете, у меня тоже был период, когда я страдал бессонницей. Если долго не спишь, действительно, может всякое померещиться. Работа нервная, да?

Лара натянуто улыбнулась, вспоминая, чем она занималась в последнее время:

– Еще какая.

Лицо мужчины просветлело и на нем отразилось понимание. Он явно обрадовался, что все дело в бессоннице и работе, которая причиняет страдания. Увы, таких людей бы нашлось огромное количество. А когда ты не один такой, найти понимание по данному вопросу очень просто.

Другого человека легко понять, если у вас общая проблема. А это уже серьезный шаг к доверию.

– Меня Андрей зовут. А вас?

О, нет! Лара внутренне съежилась. Она не хотела никаких знакомств. Точнее, она их опасалась. Ей было известно, к чему приводит общение с ней. Андрей смотрел вопросительно на нее, ожидая, что она ответит. Наконец, Лара судорожно сглотнула, и произнесла свое имя. В конце концов, стоит ей снова сказать, что за окном раскинулся город мертвых, так он тут же перестанет хотеть расспрашивать ее о чем-либо.

«Это даже забавно», – подумала девушка с некоторой горечью.

– Все-таки немного загадочная история с этими приглашениями, – неожиданно сказал он. – Не знал, что город устраивает такие розыгрыши. Но как я понял, у них есть очень популярный ресурс с базой данных на огромное количество горожан. И кто хоть раз пользовался этим ресурсом, автоматически становится потенциальным участником розыгрыша.

Лара хмыкнула.

– Город действительно устраивает розыгрыши, – подтвердила она, подразумевая совсем иное. Она-то знала, что не регистрировалась ни на каких ресурсах.

Но тем не менее, оказалась здесь.

Город играл с ними, хоть этого никто не видел, кроме нее. И это удручало. Если она снова заговорит о том, что по набережным разгуливают призраки, то ей не поздоровится.

– А кто вы по профессии? – прозвучал вопрос, на который ей вовсе не хотелось отвечать. Лара начала жалеть, что поддержала разговор, но тут девушка в голубой шапочке сердито оглянулась на них:

– Извините, но я хочу слушать экскурсовода, а не вас, – проговорила она сбивчиво. – Вы мешаете!

Другие пассажиры с неудовольствием посмотрели на Лару. Она их явно раздражала. Андрей поднялся и пересел к Ларе на ее диванчик. Она вжалась в самый угол, но мужчина этого словно не заметил.

– Простите, – сверкнул он белозубой улыбкой. – Так мы сможем спокойно поговорить. Так кем вы работаете?

Лара терпеть не могла навязчивости. И ей ужасно не хотелось отвечать на вопрос, но Андрей смотрел так открыто и дружелюбно, что она сдалась.

– В данный момент – никем, – призналась она. – Признаться, я решила взять перерыв. Моя деятельность порядком меня измотала. И мне нужно время, чтобы восстановиться.

– О, вот как! – Андрей немного удивился, но кивнул. – Но я понимаю. Нелюбимая работа – словно каторга.

Девушка боялась, что он продолжит расспрашивать, чем же она занималась, но он внезапно сменил тему, придвинувшись чуть ближе, и ткнул пальцем в стекло.

– Глядите! – За окном проплывала Обуховская больница. – Представляете, у меня есть друг, который обожает всякие странные места. Пару лет назад он с приятелем забрался в какой-то заброшенный корпус этой больницы. Я не знаю, что там творится сейчас, но тогда он рассказал мне, как они бродили с фонариком по длинным коридорам со всяким хламом, снимали на камеру темные, пыльные палаты… Всюду валялись битые стекла, вещи, мебель, фотографии пациентов, пришедшее в негодность медицинское оборудование, перевернутые кровати… Словом, та еще картинка! Я видел отрывок того, что они наснимали. Признаться, жутковатое зрелище, хотя я не верю во всякую потустороннюю чушь!

Он рассмеялся и продолжил:

– Так вот, больше всего меня впечатлили именно фотографии пациентов, их лица, с застывшими взглядами. Эти снимки валялись там многие годы, покрывались пылью… А ведь это чьи-то жизни… И знаете, еще там были восковые слепки человеческих лиц, головы, набитые какой-то грязной ватой, обмотанные посеревшими от времени бинтами. Слепки выглядели чересчур натуралистично. Восковая кожа была с порами, морщинками. Понимаете? Будто это была настоящая человеческая кожа, а не воск, которую натянули на куклу. Даже мне стало не по себе. Вы бывали в Кунсткамере?

Лара кивнула. Она пыталась слушать его и безмолвно наблюдала за тем, как со стороны больницы в сторону реки несется взбудораженная толпа людей, одетых в белые просторные рубахи.

Андрей, конечно, этого не замечал. Для него все кругом, как и фасад Обуховской больницы, выходивший на набережную Фонтанки, было обычным. Только очень мокрым. Но ей виделось иное. С некоторой тревогой она наблюдала, как полуодетые мужчины и женщины подбегали к Фонтанке и теперь следовали за теплоходом вдоль набережной, спотыкаясь, падая, не сводя с него горящих глаз.

Некоторые их них скалили беззубые рты, кричали, и размахивали руками. Они хихикали и прыгали на цыпочках, изображая какую-то игру. Лара понимала, что они видят ее так же, как и она видит их. Одна из женщин с обвисшими от дождя волосами вдруг перелезла через ограду, расхохоталась и вниз головой ухнула в реку, подняв тучу брызг.

Девушка задержала дыхание, чтобы не вскрикнуть. Сквозь промокшие насквозь рубахи просвечивали изможденные тела. Ткань облепила их худые руки и ноги, отчего казалось, что на скелеты натянули больничную форму. Тем временем, люди столпились там, где под воду ушла женщина и перегнулись через ограду, всматриваясь в неспокойную реку. Они не выглядели испуганными, только – любопытными.

Женщины уже нигде не было видно. Люди долго не ждали.

Лара бессильно наблюдала за тем, как один за другим, взмахнув руками, они камнем прыгали вниз, исчезая в серебряных волнах.

Лара зажмурилась, сдерживая подступающие слезы.

Теплоход полз дальше, оставляя позади больницу и Обуховский мост.

Лара

Обычно все времена года для нее походили одно на другое, но это лето вырвало из привычного жизненного ритма.

Позади остались школьные экзамены и нудные нравоучения учителей, которые уверяли, что им лучше известно, как ей следует поступить. Но пройдет еще один год – и школа навсегда останется в прошлом.

А дальше? Институт? Новая жизнь?

Так хотелось взять все в свои руки и распоряжаться судьбой по собственному усмотрению.

По вечерам Гарпия, вернувшись с работы злая и раздраженная, принималась за свое любимое занятие и отчитывала Лару за недостаточно вымытые полы или клочки пыли за кроватью. Она могла взять тарелку, недовольно скрести по ней острым ногтем, а потом демонстративно протереть ее кухонным полотенцем, показывая, как нужно держать вещи в чистоте.

– Здоровая девица, – цедила Гарпия, и ее двойной подбородок принимался колыхаться. – До сих пор не научилась элементарным вещам! Ты никому не будешь нужна такая, уж поверь мне. Ходишь, угрюмая, в черных страшных тряпках. Ты не похожа на нормальную девушку! Удивительно, как еще сдала экзамены! Попортила ты нам кровушки. Я уж устала у директора появляться. Стыдоба!

Лара слушала такие разговоры рассеянно. Она всегда была виновата в глазах не только Гарпии, но и почти половины учителей, и даже не пыталась оспорить это. Так было гораздо проще: сделать вид, что согласна, если только ее не начинали расспрашивать подробно, на что она вообще рассчитывает и как намерена жить дальше.

– Молчишь? – голос Гарпии становился все выше. – Я работаю, содержу тебя, милочка, терплю твои выходки, твое идиотское поведение. Скажи спасибо, что ты – дочь моей сестры, иначе я бы сдала тебя в приют еще в детстве. Я заботилась о тебе, любила, как родную, пока ты оставалась такой неблагодарной. Ты ни разу не сказала мне спасибо за те долгие годы, что я потратила на тебя!

Гарпия никогда не забывала напомнить о том, что если бы она не была ее родственницей, то Лара бы сейчас прозябала в грязном общежитии и влачила жалкое существование.

– Да, тетя, – кивала девушка, думая совершенно о другом.

Обычно грозные нарисованные брови Гарпии хмурились еще больше. Она перебирала возможные варианты воспитательного воздействия, и отчитав Лару до полного своего изнеможения, отправляла ее с глаз долой, со словами:

– Из-за тебя опять давление поднялось…

Потом ложилась на диван и под звуки бразильского сериала деланно вздыхала.

Лара без возражений перемывала посуду, приносила Гарпии чай с ее любимым малиновым джемом, и отправлялась, наконец, к себе. Она знала, что за бразильским сериалом та непременно уснет.

Больше ее никто не мог потревожить. Из живых.

Она почти примирилась с тем, что в любое время из любого темного угла могли показаться черные тени. Да что там, они возникали просто из воздуха, будто ждали подходящего момента, чтобы проявиться. Особенно, когда девушка оставалась одна.

– Поговорим? Поговорим? – настойчиво твердили они, обступая Лару.

– Мне одиноко, – хныкала тень.

– А мне страшно! – ныла другая.

– Она будет говорить со мной! – и Лару обдавало ледяным холодом, когда в комнате возникал Угольщик, и тени помельче жались в угол.

У него не было лица, но Лара все равно чувствовала его пристальный колючий взгляд. Она назвала его так, потому что он был похож на огромный обгоревший кусок угля.

Лара часто наблюдала, как Гарпия в их деревенском доме разжигает печь дровами и углем, а потом на следующий день выгребает золу. Когда он двигался – с него осыпался похожий на эту золу плотный пепел, слоистым слоем укрывавший его бесформенное тело.

Когда Угольщик испытывал ярость, сквозь черно-серые слои пепла просвечивали трещины, горящие жарким пламенем изнутри.

Он мог молча обхватить ее, не слушая ее возражений, и гортанно рычать у нее над ухом, словно огромный зверь, если был недоволен. Он подпитывался ею, как мерзкий древний вампир, и она не могла ничего поделать с этим.

Сначала, когда она была помладше, он не трогал ее, только наблюдал, принимал разные обличья, пугал ее, возникая позади нее в темной комнате или преследуя в школьных классах.

После его появления у Лары могли появляться синяки на теле, особенно, если он был разгневан. Если Лара отказывалась говорить с ним, Угольщик мог что-нибудь разбить, и тогда ей влетало от Гарпии. Иногда она просыпалась от прикосновений, а наутро ее густые, красивые волосы были связаны в жуткий колтун, который невозможно было распутать, и приходилось вырезать несколько прядей.

Однажды волосы оказались так сильно спутаны, что Ларе все же пришлось обрезать волосы почти под корень. Пока парикмахер изумлялся тому, как такое вообще возможно было сотворить с волосами, по щекам девушки катились медленные капли.

Ее новая прическа вызвала у одноклассников бурю эмоций, от сдавленного хихиканья до язвительных замечаний. Не удержалась и математичка. Ее явно обрадовало, что Лара лишилась длинных и красивых волос, так как сама не могла похвастаться ими и всегда носила маленький пучок на затылке.

– Велегорская, как обычно, попыталась выделиться, – поджав губы, выдавила она. – Лучше бы она пыталась выделиться на уроках и не дерзила людям, которые желают ей добра. Вот увидите, такое поведение к хорошему не приведет. Не приведи бог, еще услышим о ней в сводке криминальной хроники.

Как-то на перемене, незадолго до экзаменов, Лара сидела одна на подоконнике. Проходящие мимо бросали на нее удивленные или насмешливые взгляды, но она смотрела сквозь людей.

– Да, Велегорская, – раздался знакомый голос, от которого она вздрогнула, и на подоконник рядом с ней запрыгнул Семенов. – Умеешь ты привлечь внимание. Ты это специально? Такой протест против системы?

Его зеленые глаза смеялись, но без ехидства. Лару потряс сам факт того, что он решил заговорить с ней и еще уселся рядом. Но она понимала, что самый популярный юноша в классе вряд ли удостоил бы ее внимания, если бы на то не была особая причина.

– Чего тебе, Семенов? – она попыталась придать голосу уверенность и, одновременно, безразличие. – Решил соригинальничать? И потом расскажешь своим дружкам, какая Велегорская дура?

Тимофей пожал плечами.

– И в мыслях не было. Я вообще давно хотел с тобой поговорить.

Лара фыркнула.

– Ты что – решил подкатить?

Семенов покачал головой.

– А ты язва, как я и думал, – произнес он так, будто немного восхищался этим. Но девушка решила не покупаться на такой дешевый фокус.

– Так не разговаривай со мной, – вскинула брови Лара. – Я тебя не трогала. Иди мимо, как и все.

– Хм, – на щеках Тимофея появились те самые ямочки. Девушка постаралась не обращать внимания на ореол очарования, который так и окутывал его. – Но мне интересно. И я наблюдал за тобой.

– Ничего себе заявление, – сказала Лара, изо всех сил стараясь не поддаваться. – Ты это всем своим подружкам рассказываешь?

Смеющиеся зеленые глаза вступили в поединок с холодными синими.

– Пока – только тебе, – ответил он, продолжая улыбаться. – Так почему такие перемены во внешности? Несчастная любовь? Или затянувшийся подростковый бунт?

– Ты не отстанешь, да?

Лара не знала, то ли злиться, то ли рассмеяться.

– Нет, конечно. Я же заинтригован.

– Ах, ну тогда пусть будет подростковый бунт. Гормоны, депрессия и все такое. Доволен?

Семенов внимательно изучил ее лицо и придвинулся чуть ближе:

– Нет.

– Ну все, – Лара фыркнула, соскользнула вниз с подоконника и подхватила рюкзак. – Мне пора.

– Постой! – Тимофей последовал за ней. – Ты после уроков занята?

Этот вопрос вызвал странный радужный сноп искр у нее внутри, но она не подала виду.

– Да, я занята. Нужно дома помочь.

Лицо парня разочарованно вытянулось.

– Тогда… До завтра.

– Ну пока! – Лара развернулась, ускоряя шаг. Сердце ее выстукивало бешеный ритм, будто она пробежала стометровку. Когда закончился урок русского языка и прозвенел дребезжащий звонок, она боялась и одновременно ждала, что Семенов захочет проводить ее домой, но этого не случилось.

«Приди в себя! – твердила Лара себе. – Так все равно лучше и для тебя, и для него…»

Но мысли возвращались к хитрым зеленым глазам и приводили в беспокойство.

Гарпия велела перегладить гору белья и начистить огромную миску картошки, а Угольщик шипел на нее, распластавшись на потолке. Он висел головой вниз и из безликой его головы свешивался длинный язык, как у варана: он злился, чувствуя симпатию Лары к тому мальчишке из класса, но Ларе было все равно.

Она бы начистила и целый самосвал картошки, если бы это помогло ей стать такой, как все.

Город

– Кажется, дождь почти прекратился, – сказал Андрей Ларе, указав на панорамную стеклянную крышу. – Хотите, поднимемся наверх, а то тут постоянно приходится протирать окно рукой.

Девушка внимательно посмотрела на него, но тот смотрел открыто и дружелюбно, а затем – на Ингу, и почему-то ей подумалось, что та скрывает что-то важное. Было в ней то, что настораживало, но она никак не могла уловить, что именно.

«Бред!» – Лара отмахнулась от странной мысли, и вслух сказала:

– Я не против.

Тем более, что время от времени другие пассажиры окидывали ее настороженными взглядами, словно она представляла опасность. А теперь, когда у нее появился союзник, Лара немного успокоилась и почувствовала себя увереннее.

Андрей встал и подал ей руку, помогая подняться. Этот галантный жест почти растрогал Лару. А еще она поняла, что ее давно не касался мужчина, и будоражащая дрожь пронеслась по телу. Он открыл перед ней и придержал дверь, пропуская вперед.

Навстречу дохнуло прохладной свежестью, и Лара с упоением втянула воздух всей грудью. В лицо все еще летели мелкие капли дождя, но затяжной ливень прекратился. К сожалению, жутковатый пейзаж почти не изменился, и девушка понятия не имела, увидит ли она когда-нибудь привычный облик города. Она не хотела думать об этом. Мерзкий густой туман все так же владел рекой и набережной, точно пытался скрыть что-то. Он раздражал своей навязчивостью и вездесущностью.