- -
- 100%
- +
Кисуля проводит руками по его груди, улыбается, почувствовав нетерпеливую дрожь тела, и медленно насаживается сверху, отодвинув в сторону стринги. И с этого момента ему становится ни до чего. Только физическое удовлетворение. Только желание быть поглубже и получить разрядку.
Он загонял её, утомил.
– Неистовый Макс, – устало, но довольно мурлыкнула Кисуля. – Истосковался, бедный.
Она не читает ему лекций, не ездит по мозгам. Не рассказывает, что не мешало бы трахаться почаще, чтобы потом не оттягиваться вот так, до потёртостей и горения. Под конец уже пошёл в ход лубрикант.
– Накончалась до тошноты. Ну, ты даёшь, Максик! – пихает она его в бок и влажно хихикает. Развратно, с горловыми переливами. Он выдоен досуха, а уставший член вяло, но всё же реагирует на этот кошачий призыв. Если ещё раз – это растянется на часы. Он больше не сможет кончить. Нечем. И лучше отпустить всё же Кисулю – ей и так досталось. Она не в обиде – Макс знает. Катька как щедро давала, так и получала. Автомат для оргазмов. Богиня секса. Благодатная почва.
– Мне остаться или уйти? – Кисулька лежит на животе и болтает ногами. Заглядывает ему в глаза и улыбается. Она слишком хороша, чтобы быть настоящей. Вот же кому-то сокровище достанется, надумай она однажды выйти замуж.
– Лучше уйди, – хрипло смеётся Макс и не отказывает себе в удовольствии ещё раз впиться в распухшие от поцелуев Катькины губы. – Вряд ли от меня уже будет толк.
– Дурень, – проводит она пальцем по подбородку, где легла тёмной порослью щетина. – Уже и не нужен никакой толк. Так, тёплый бок под подмышкой. Да уши свободные, если они тебе нужны. Ну, и утренний секс, конечно же. По утрам всегда так сла-а-адко.
Он на минуту задумывается. Соблазнительно. Но потом всё же отрицательно качает головой.
– Нет. Мне побыть одному нужно. Подумать. Я вызову такси.
Кисуля никогда не обижается. Встаёт с кровати и натягивает на себя вещи.
– Ну, если что, звони.
– Кать, – останавливает он её на пороге.
– А? – живо оборачивается девушка и смотрит на него вопросительно.
– У меня немного дурацкий вопрос. Но ответь на него честно.
Кисуля поднимает бровки вверх и складывает губки бантиком.
– Хорошо. Хотя я и так вроде никогда тебе не лгала. Не за чем. Ты тот, кому можно стопроцентно и железно верить и доверять. И правду тебе говорить легко. Потому что не строишь из себя невесть что и не дуешься, как младенец.
– Если бы не танцы, ты бы обратила на меня внимание? В толпе? Просто так? Как на обычного парня, которых тысячи?
Катька на мгновение задумывается.
– Это сложный вопрос, – встряхивает она волосами, что рассыпаются красивым каскадом по плечам. Из толпы выделиться сложно. Там мы обычные. Спешим, не смотрим по сторонам. Редко притягиваем к себе взгляды. Теряемся в массе. Ну, возможно, заметила бы. Ты парень видный, хоть как ни крути. На таких оборачиваются вслед. Говорю это прямо, потому что ты нос не задерёшь. Но… то, что я увидела тогда, навсегда останется здесь, – Кисуля прижимает кулачок к сердцу с точно такой же страстью, как и отдаётся сексу. – Там та же толпа. Танцоров много. И это как в метро или на остановке. Но каждый что-то значит, что-то представляет собой. И понять, рассмотреть, почувствовать, наверное, гораздо сложнее. Ты был тем, кто сразу же ворвался сюда, – она снова ударяет себя в грудь. – Не оставил шанса, не дал подумать, сравнить, оценить, поставить какой-то балл. Это как пуля навылет. Как любовь с первого взгляда. Утоление жажды с одного глотка. И уже не важно, кто там есть ещё и что они покажут. Они могут быть техничнее, виртуознее, опытнее, но тебе не ровня. Понимаешь?
Макс только кивнул, боясь, что враз пересохшее горло выдаст его. Откашлялся, прочистил глотку и всё же спросил:
– А если я скажу, что снова буду танцевать?
Он боялся её ответа. Боялся, что она вот так же честно посмотрит на него с сомнением или жалостью. Или соврёт, пробормотав какие-то ободряющие слова. Но Кисуля не подкачала. Она улыбнулась так, что затмила лампочку в люстре.
– Я буду первой, кто встанет в первых рядах кричать «Браво!». Я буду счастлива, Макс. Счастлива оттого, что ты вернёшься. Станешь собой. Настоящим. Тем, от кого рвёт крышу и становится так же хорошо, как от самого сумасшедшего секса с затяжным нескончаемым оргазмом!
Кисуля ушла. Её слова ещё долго стояли в ушах. Тешили его самолюбие – что скрывать. Но ему вдруг подумалось, что никакой секс не может сравниться с тем, как он сегодня прыгал на одной ноге за подстрекательницей Альдой. И никакой оргазм не может сравниться с тем, что он чувствовал при этом.
Живое тело. Напряжённые горячие мышцы. И крышесносный, умопомрачительный драйв от этого топтания по комнате. От того, как он прижимал хрупкое тело к себе. От того, как поправляли тонкие пальцы его чёлку. Нет, определённо, это было куда круче целого дня, проведённого с Кисулей в постели.
Глава 8
Альда
– Да, мама. Нет, мама. У меня всё хорошо, не беспокойся. Я прекрасно себя чувствую. Мне не нужен плащ. И любимые кроссовки тоже не нужны: я купила новые.
Маму можно слушать часами. Её хлопотливый голос утомляет. Но она мама, поэтому Эс покорно делает вид, что внимает. У них так принято: уважать старших. У них в семье – старый уклад, который вряд ли сильно изменился с течением времени.
Следы старой аристократии растворились в веках. Отголоски прошлого сохранились только в гордой фамилии Щепкиных и в одной-двух родовых чертах, что нет-нет да всплывали во внешности отпрысков. Они уже мало походили на портреты предков – смешалось, выветрилось фамильное сходство.
Одно оставалось неизменным: девочек Щепкины отдавали в услужение Терпсихоре1, а мальчиков – Марсу2 или Аполлону3. Как-то так повелось. Попытки «сходить налево» пресекались жёстко и на корню. Отступников предавали анафеме, а их осквернённые имена заносились в «чёрный список». О паршивых овцах семейства говорили только шёпотом и ужасались небывалой смелости: они посмели противостоять клану.
Родительская воля не обсуждалась: шаг влево, шаг вправо – расстрел. Слабостям не потакали. Из мужчин Щепкиных лепили мужей высочайшей пробы, как у редкого красного золота. Из девиц – высокоморальных леди. Девственно-холодных, эфемерно-прекрасных. Снежных королев, достойных войти в баллады и скрижали вечности своей непорочной чистотой и незамутнённостью.
Естественно, не все девы доживали до марша Мендельсона девственницами. Некоторые вообще не доживали до брачных уз, оставаясь одинокими. Но образ – всё, а физиология – ничто. Лучше остаться старой девой – холодной и неприступной, чем связать судьбу с плебеем.
Эсмеральде не повезло дважды: она родилась вторым ребёнком и девочкой. А старший брат стал той самой паршивой овцой, что не пала на алтарь военной профессии и не захотела рисовать. Валера стал программистом. Валеру отлучили от семейства, а Эс пришлось вынести на себе двойную ударную дозу родительской любви и пристального внимания. Чтобы не спрыснула. Не выкинула коленце. Ибо вольнодумие заразно.
Валера вырвался из душных семейных объятий в семнадцать, как только закончил школу. Вполне себе запланированный побег из тюрьмы – взлелеянный и тщательно продуманный.
– Никакой помощи! – бушевал отец и топал ногами. – Узнаю, что ты его подкармливаешь, паршивца, разведусь! – давил он на мать.
– Саша, ну как же так? – вопрошала растеряно мама, но против собственного диктатора пойти не посмела.
Эс тогда исполнилось одиннадцать, и Валерин побег от святых семейных ценностей казался ей чем-то совершенно фантастическим и нереальным.
– Он ещё на коленях приползёт, умолять будет, когдпоймёт, чего лишился!
Брат не приполз. Не вернулся. Ни разу не попросил ни копейки. Долгие годы она не знала о нём ничего: расспрашивать не смела, а говорить об изгоях не принято, разве что шёпотом да по углам. Эс скучала по Валере неимоверно. Он один понимал её правильно и никогда не обижал ни словом, ни делом.
Это в других семьях братья и сёстры как кошка с собакой. Вечно что-то делят и не могут найти компромисс. У них всё было не так. Он старший. Заботливый. Чуткий. И когда он исчез, мир стал другим.
Эс нашла его сама. Три года назад. Не так-то это и трудно, как оказалось.
– Тянка, – сразу же признал её брат, как только она нарисовалась на пороге съёмной квартиры. Детское прозвище вышибло слёзы. И Снежная королева растаяла, потекла рекой, как только надёжные руки Валеры заключили её в свои объятья. – А я на твои выступления ходил, – признался он, вытирая её слёзы. – Ну, что ты, ты же никогда не плачешь, стойкая девочка. Даже когда сдираешь в кровь колени или сбиваешь пальцы.
Иногда она всё же плакала. Так, чтобы никто не видел. Тогда она поняла очень ценную и нужную вещь: с Валерой она может не притворяться, быть собой. Может плакать или смеяться, шутить или грустить, пить чай в неположенное время и красить ногти в чёрный цвет. На несколько часов. Пока никто не видит и не осудит. Не станет качать головой или поджимать неодобрительно губы.
Они с Валерой делились всем. Есть в этом что-то прекрасное: тайно общаться без забрала и брони, не скрывая чувств и эмоций. Это он подбадривал, когда с ней случилась беда. Это он сказал ей самые нужные слова, когда стало понятно, что балериной ей больше не быть.
– Ерунда, Эс. Невозможного нет. Есть куча разных вариантов, как реализовать себя, даже если все, как попугаи, талдычат, что параметры несовместимы с жизнью. Это как виртуальная реальность: надо перебрать ключи и выбрать другой. Не искать тот, что ты потеряла, а подобрать тот, который идеально подойдёт к твоему замку.
– Отмычка? – ей всегда нравилось смотреть, как Валера жестикулирует при разговоре: увлечённо и живописно. Папа не зря бушевал: Валера всё же художник, хоть и программист. И его образное мышление никуда не делось. Ушло в другую область, не менее увлекательную. Жаль, что старые догмы не дают увидеть и расширить горизонты. Жаль, что папа так и не понял: веб-дизайнер и программист Валерий Щепкин идеально нашёл себя. Соединил два таланта воедино. И это куда увлекательнее, чем возить кисточкой по холсту.
– Нет! – упрямо мотнул головой брат. – Отмычка – воровской инструмент, способный любой замок вскрыть. Это неплохо, но неправильно, потому что нужен уникальный ключ.
И она нашла его. Ну, ей кажется, что нашла. Увидела правильный путь, по которому не только хочется идти, а расправить крылья и лететь. И почему-то зрела уверенность: у неё получится, обязательно получится задуманное!
Глава 9
Альда
– Ключи, – протянула она руку. Мягко, но твёрдо. У Коли на лице – застывший укор и упрямство. Обиженный, похожий на ребёнка. Вряд ли кто видел его таким. На людях он умеет складывать из лицевых мышц нужные комбинации. А тут разобиделся не на шутку.
– Я сделал что-то не так?
Святая наивность. Секс без презерватива – это для него в порядке вещей, оказывается. Главное – не проговориться. В то, что он «забыл» или «не заметил» Эс не верила.
– Всё так, Коля. Но мы договаривались. Мне нужно личное пространство, и я хотела бы какое-то время побыть в одиночестве. Ты душишь меня своим пристальным вниманием, – ну, вот. Она сказала эти слова. И мир не рухнул. Да и Коля выдержал. Почему она всё время боялась, что сделает ему больно? При всех его минусах Коля не тепличный цветок. Иначе бы не выжил и не смог добиться хоть каких-то результатов. Слабаки ломаются и не выходят на большую сцену.
– Это всё из-за партнёра, да? – злится Коля по-настоящему. У него даже кончик носа покраснел. Эс удивлена. Ревность и Коля не очень понятная ей совместимость. Ей казалось, он не способен на эти Отелловские страсти. – Решила меня выкинуть из своей жизни? Это ты так мстишь за то, что я иду дальше? Что у меня появился шанс?
– Остановись, – от металла в её голосе Коля быстро теряет запал. Эти властные замашки достались ей от отца. Она всё же его дочь. И в нужные моменты умеет замораживать ненужные вспышки эмоций или осаживать наглецов. – Не говори сейчас того, о чём потом пожалеешь, Николай Островский. Ключи! – требовательно протягивает тонкую руку и холодным взглядом наблюдает, как Коля, стиснув зубы, кладёт ей два ключика на брелке в ладонь.
Он выскакивает пулей. Хлопает дверью так, что её заклинило – сломалась «собачка». И Эс приходится ковыряться в замке, чтобы вырваться из плена, а потом приглашать знакомого слесаря, который починил ей дверь. Хмурый дядька улыбался в щетину, когда вынимал часть механизма.
– Эх, молодёжь, – ворчит он по-отечески. – Довела парня, да?
Эс молчит, но слесарю собеседник не нужен, он сам с собой неплохо ладит, бормоча под нос всякие приговорки да причитания.
Неизвестно почему, но душа у Эс танцует. Медленно кружится, выдавая осторожные па. Не то, чтобы она хотела насовсем избавиться от Коли, но определённой ясности в отношениях хотела.
Её вполне устраивала их жизнь почти без обязательств, а то, что Островский устроил ей в последнее время, больше напоминало семейную жизнь, к которой она была не готова. Какие-то обязательства. Расспросы. Контроль. Особенно сейчас, когда и так ничего не понятно. У него карьера, у неё – мечта. И как-то эти две величины не хотели приживаться. Конфликтовали между собой.
Думать об этом некогда. У неё теперь куча дел и забот. Немного помешкав, она впервые после аварии садится в машину. И вовсе это не страшно. К тому же, в тот день за рулём была не она, поэтому нет в душе её дискомфорта. Даже наоборот: некое облегчение: села – и поехала. И мир не перевернулся, и сердце не остановилось, а продолжает танцевать под неслышимую музыку, выдаёт что-то чёткое и правильное, красивое и эйфоричное. У Альды на губах улыбка. Альда… Ей нравится, как он её называет. Даже в этом Макс – оригинал.
Ей приходится звонить. Дверь в этот раз закрыта. Неужели испугался? Нет же, нет, быть того не может. Щелчок замка раздаётся ровно в ту секунду, когда она уже готова сдаться и уйти.
Он стоит, опираясь на костыли. Смотрит на неё исподлобья. Как ей нравятся его насупленные брови. Эти тёмные глаза, что готовы прожечь в ней дыру. Этот нос с чуть заметным шрамиком на переносице. Он чем-то смахивает на испанского гранда и корсара одновременно. Сейчас ему не хватает смуглоты, но эта бледность ненадолго – она уверена.
– Ну, раз пришла – заходи, – кивает небрежно и отходит в сторону. – Что это? – косится на супермаркетовские пакеты, которые она заносит вместе с собой. То ли она их, то ли пакеты её – не важно.
– Продукты.
Макс улыбается так искренне и широко, что у Альды сладко ёкает что-то внутри. Сердце сжимается в истоме, как экзальтированная барышня. Альда пугается. Нестерпимо хочется приложить руку к солнечному сплетению и сжать этот комок непонятной субстанции.
– Считаешь, я тут голодаю? – хмыкает он и, отобрав пакеты, ловко направляется в кухню. Она смотрит ему вслед. Сильный, мускулистый. Вон как легко прёт эти раздутые пакетищи да ещё с костылями.
Макс ставит добычу на стол и засовывает нос в каждый из пакетов. Иронично приподнимает бровь.
– Ах, да-да-да. Здоровое питание. Я ж тут совсем опустился, мышцы ослабли. Доходяга, короче. Дохляк-ляк-ляк.
Он и сердится, и иронизирует. Это хорошо. Сегодня он такой живчик. И музыка в сердце становится громче. Альда прислоняется к дверному косяку и жадно впитывает все его эмоции, смотрит, как меняется его лицо. На такое можно смотреть бесконечно. Искренний и живой. Настоящий.
– Улыбаешься? – супит Макс брови, но глаза его выдают – светятся мягким светом.
– Да, – пока он не спросил, она и не замечала, что невольно поддалась на его свет, потянулась, вынырнула из своей холодности.
– А кашку варить мне будешь? – спрашивает Макс, потрясая пакетом с овсянкой.
– Вряд ли. Кашку лучше по утрам. Боюсь, не смогу каждый день вставать так рано.
– А зачем мелочиться? Переезжай. Будешь контролировать каждый мой вздох, следить, не напакостил ли я, как шкодливый кот, не пью ли по ночам. Боюсь, я сам не справлюсь. Мне нужен тотальный контроль. Бери бразды в свои руки, пока я с ума сошёл и предлагаю.
Он всё так же посмеивался, но глаза следили за Альдой пристально, ловили каждое её движение. Сейчас главное не сфальшивить и не влезть на столб под напряжением, чтобы не шарахнуло. Она понимала: он её испытывает. Проверяет. Хочет понять, чего же на самом деле она желает больше всего.
– Я хочу, чтобы ты сам. Без давления. Прислушался к себе и понял, что хочешь перевернуть этот мир.
Альда пыталась подобрать правильные слова, а сердце почему-то рвалось из груди и мешало. Кажется, у неё даже румянец проступил – так она волновалась.
Макс насмешливо поднял брови, хмыкнул и взъерошил и так взлохмаченные волосы.
– И это говорит мне та, что дважды ввалилась в мой дом, нарушила порядок, диктовала условия. Дважды раздевалась догола и угрожала возвращаться вновь и вновь, пока я не передумаю.
– Иногда нужен толчок, – попыталась оправдаться. С ним никак не получалось быть ни твёрдой, ни холодной. Словно потеряла стержень и качается на ветру, как трава. Новое, непривычное ощущение.
– Нихерасе толчок. Да ты бульдозером разве что меня не переехала. Звезда балета. Из миномёта расстреляла. И пообещала шкуру спустить. Ты, считай, изнасиловала меня. Принудила.
Издевается. Ну, ладно.
– Заявление писать будешь? – склонила голову набок, внимательно всматриваясь в его лицо.
– Какое заявление? – на миг потерял он свой боевой сарказм.
– В суд. Про изнасилование там. Прочие вещи. А то я должна подготовиться. Учти: я никогда не сдаюсь и не проигрываю. Так что, боюсь, ты промахнулся.
– Смотри как заговорила! А то молчала всё. Я уж думал, у тебя с кукушкой проблемы. Подозревал, что ты из психушки сбежала.
Альда уходит глубоко в себя. Заныривает на несколько тягостных секунд. Макс чутко видит, как она меняется.
– Эй, ты чего?
Он порывисто вскакивает и хватает её за плечи. Встряхивает так, что мог бы вытрясти душу, если б она сейчас была на месте.
– Альда, Альда, я же пошутил, ну давай же, посмотри на меня. Ударь, если хочешь.
Он опять слишком близко. Стоит, прижав её телом к косяку. Так ему, наверное, удобнее стоять на одной ноге.
– Всё хорошо, – размыкает она онемевшие губы и пытается улыбнуться. Он не виноват. Он не знал. А то, что был жесток, – не специально же. Невыносимо хочется притронуться к нему. И Альда не может удержать руки. Проводит пальцем по шрамику на переносице, убирает прядь со лба. У Макса взволнованные глаза. – Ты не бойся. У меня нормально с головой, правда.
– А справка есть? – пожирает он взглядом её губы.
– Боишься, что заразно? – усмехается в ответ. Шутить сейчас – лучшее лекарство.
– Боюсь. Я вообще тебя боюсь. Спать не могу. Ты приходишь ко мне в снах и толкаешь в пропасть.
А теперь не понять: серьёзно он или продолжает подтрунивать.
– Я толкаю тебя вперёд, глупый ослик, – упирается обеими ладонями в горячую грудь, и Макс наконец-то отстраняется.
– И у тебя есть план? Ну, не считая здорового питания, – косится на стол, заваленный продуктами.
– Есть, конечно. Реабилитационный центр для людей с ограниченными возможностями.
Макс кривится, словно лимон сжевал. Альду таким не разжалобить.
– А ещё нас ждёт Грэг, – добавляет и видит, как у Макса вспыхивают глаза. Надежда? Радость? Ожидание долгожданной встречи?
– Он точно нас примет? – уточняет он. И сейчас по его лицу ничего не прочесть.
– Точнее не бывает. Если я что-то делаю или говорю, значит стопроцентно уверена в своих словах и действиях. А что, есть какие-то проблемы?
Макс молчит, затем, решившись, встряхивает головой.
– В последний раз, когда мы виделись, я послал его к чёрту, и Грэг сказал, что больше видеть меня не желает. Что… я больше не его ученик, а безвольная тряпка. Слабак.
– Он был зол. Прости его.
– Я-то простил. А вот он… – Макс тяжело вздыхает.
– Он сразу же согласился. Как только я произнесла твоё имя. Так что не всё так плохо в Датском королевстве. Собирайся.
Альда отклеивается от косяка и отправляется в комнату. Макс смотрит ей вслед – она чувствует и старается, очень старается идти легко и непринуждённо. И ей это почти удаётся.
Глава 10
Макс
У неё лёгкая походка. Интересно, сколько ей пришлось тренироваться, чтобы скрывать хромоту? Не подволакивать ногу? Ведь если не присматриваться, то заметить, что с ней не так, почти невозможно. Сколько силы воли нужно иметь, чтобы встать на ноги, пережить трагедию и мечтать?
Ею можно восхищаться. Если бы она не раздражала своей непогрешимой уверенностью и рациональными поступками. Она, наверное, покупки делает по списку, а расходы заносит либо в тетрадь, либо по-современному – в компьютерную таблицу. Какой-то калькулятор у неё вместо мозгов. Слишком собранная, точно знающая, какой следующий шаг сделать. Это бесит. И притягивает. Он сам толком не мог разобраться, что чувствует, когда видит её тонкий профиль. Одно мог сказать с уверенностью: эта девушка цепляет, как крюк.
– Я даже фамилии твоей не знаю, – заявляет Макс, как только устраивается на переднем сидении её авто. Шикарная машина. Он когда-то тоже любил гонять. А Альда, не изменяя своей холодности, ведёт аккуратно, педантично, останавливаясь на всех светофорах. – А то завезёшь меня куда-нибудь, не буду знать, на кого и жаловаться.
Альда смотрит на него искоса. В уголках губ таится усмешка. Сегодня она поживее будет, чем первые два раза. И это словно два разных человека. Отмороженное привидение и вот эта почти светлая девушка с туго затянутым пучком на затылке.
– Щепкина. Эсмеральда Щепкина. Вряд ли, конечно, ты слышал обо мне.
Она больше ничего не добавляет, но Макс понимает: не договаривает. Есть в её словах крохотное «но». Нужно расспросить Лизу – сестра фанатеет от танцев и любит балет. Возможно, слышала и об Эсмеральде Щепкиной.
Сегодня она не в своём дурацком свитере. Одета вполне прилично. Разве что широкая юбка скрывает ноги да свободный пиджак словно не с её плеча. Надо будет поговорить с Лизой. Пусть они поболтают как девочки между собой.
Макс ловит себя на мыслях, что планирует, думает наперёд. И уже впускает в свою жизнь странную Альду. Может, это и к лучшему. А там будет видно.
Они останавливаются возле реабилитационного центра, и Максу становится дурно. Хочется рвануть ворот рубашки. Так, чтобы вырвать пуговицу с мясом. Но на нём футболка и толстовка. Он бы малодушно сбежал, и лишь странная девушка, что сидит, положив худые руки на руль крест на крест, останавливает его панику.
– Послушай меня, – гипнотизирует она голосом. Тонкие пальцы ложатся на кисть. Тёплые пальцы с нежной кожей поглаживают успокаивающе. И то ли от этих мерных движений, то ли от тембра – спокойного и низкого, как гул больших барабанов, становится легче дышать. – Мы ненадолго. Никто не будет тебя рассматривать и мучить. Не сегодня. Всего лишь несколько вопросов и анкета. Нужно сделать этот шаг, понимаешь? Потом будет проще. Если захочешь, я всё время буду рядом.
– Захочу, – почему-то он решил ей довериться. Или вцепиться, как в якорь, который не даст пойти на дно. – Ты ведь это прошла? Выдержала?
– Мне было немного проще, – качает она головой. – Тяжелее было привыкнуть к мысли, что больше не смогу танцевать. Никогда не выйду на сцену.
– Не важно. Ты справилась?
– Да, – открыто Альда смотрит ему в глаза. Уверенность в её взгляде как укол, что вливается в вены надеждой и заставляет упрямо сжимать губы.
– Значит, справлюсь и я. Пошли.
Он больше не откладывает и не колеблется. Первым открывает дверцу машины. И радуется, что она не спешит ему на помощь, не мечется, как мать, не пытается подставить плечо, не путается под ногами, не жалеет. Оказывается, это очень важно. Жизненно необходимо – почувствовать пусть так, но почву под ногами. И поддержку на расстоянии.
Альда была права: никто его не покусал. И всё оказалось намного проще, чем он себе рисовал в больных фантазиях. И психолог оказалась женщиной с мудрыми глазами. А ещё он никак не мог понять, почему ничего не сделал раньше, сам. Наверное, до таких решений, как до некоторых книг, нужно дорасти. Созреть.
– Спасибо, – благодарит он Альду, когда она выруливает со стоянки. Он пока до конца не понимает, что чувствует. Усталость – однозначно. На такой крохотный шаг ушло слишком много сил.
– Пожалуйста, – принимает благодарность девушка с достоинством королевы. Не уверяет, что однажды он пришёл бы к такому решению сам. Не скромничает, что не за что благодарить. Это какая-то неведомая целостность. Монолитно-нерушимая, как высокая гора. И это опять выводит его из себя. Раздражает.
– Не могу сказать, что всё время буду таким послушным, – бурчит под нос. – Я не подарок.