- -
- 100%
- +
ГЛАВА 4. 24 ИЮЛЯ 2012 ГОДА – СОМНЕНИЯ
После звонка Юле я начала сомневаться… Марина взяла трубку и сказала, что Юльке делают химию, уже вливают с двенадцати часов. Я посмотрела на часы – у нас по алматинскому времени 18.15. Есть ли разница с Томском – не знала…
Марина рассказала, что они читали начало моей истории, и теперь вот ждут продолжения. И добавила, что пока Юля не сможет отвечать, но Марина читает ей вслух.
Я стала сомневаться – а это ли надо сейчас Юльке? Неужели мои воспоминания помогут ей сейчас? Нет, отсылать это я ей не могу…
И нахлынуло чувство обречённости: я хочу ей помочь, но в чём, как? Меня ведь попросила об этом Марина, но нуждается ли в моих советах Юлька? Страдания Марины – это не страдания Юли. Я же со своими вмешательствами – всего лишь сочувствующая. А нуждалась ли я в сочувствии тогда? По-моему, нет. Если кто-то меня в те моменты жалел, я начинала жалеть саму себя и реветь. Но жалость ли нужна была мне? Нет. Я была подавлена надвигающейся опасностью? Нет. Надо мной висела сиюминутная угроза уничтожения?… Но любая дверь жизни имеет один и тот же выход.
Меня волновали вопросы: когда это началось, почему именно мне выпал такой сценарий?
Я разговариваю сама с собой, пытаясь найти причины, породившие рак. Я переворошила прошлое, подобно шкафу со старыми вещами.
И тут на помощь пришёл Сергей:
– Ты пиши, пиши, как думаешь – кто захочет, разберётся. Но только так пиши, чтобы и тем, кто здоров польза была, ведь люди даже не подозревают, что их может ожидать. Никто не ожидает, что впереди.
– Но и я этого знать не могу…
– Понимаешь, если бы не ты сама – я бы и не знал, как себя вести рядом… ну, с человеком, заболевшим… Ты можешь помочь всем, если опишешь не только то, что с тобой произошло, но и что этому предшествовало.
Сергей в том разговоре со мной был будто не он, а кто-то другой, кто втолковывал мне алгоритм моих действий.
– Так ведь это с детства придётся начинать, и вообще… даже то, что я и рассказать никому не могла…
– Вот и пиши об этом. А вдруг это станет кодом для расшифровки этой страшной болезни?
– Но это – моя жизнь. Такой же точно путь вряд ли кто пройдёт. А, может, именно ход моей мысли и есть провокатор опухоли? В таком случае, я ненавижу себя…
– Я уверен, тебе придётся многих качеств коснуться.
И действительно, ведь у многих людей сложилось мнение, что в основе рака лежат обиды, но кроме них есть ещё и ненависть, недопонимания, страх с ограничением «а вдруг», и даже ложный оптимизм, за которой человек пытается прятать свои проблемы, и многое другое… Но как дойти до сути, до расшифровки, до кода?
Жизнь мне устроила остановку, но не для того, чтобы просто выспаться, а потом, если она позволит, снова впрячься в спешку.
Остановка нужна для того, чтобы взвесить и пересмотреть всё, что было, чтобы уложить свой опыт в слова, схемы, смыслы. Вся жизнь состоит исключительно из смыслов. Чем ты наполнил себя – то и несёшь по жизни. Но я часто думала о том, что не хочу быть старой, не хочу доживать до финальных титров фильма, в котором моя роль – какого-нибудь десятого по счёту осветителя. В юности я хотела быть режиссёром. По сути, и была им…
Встречая каждый Новый год, мы с детьми заполняли карту желаний – немного смешили Бога своими мечтами-планами. Вырезали из накопившихся за год журналов картинки, олицетворяющие наши мечты. Выбирали Оракула – он садился ко всем спиной и обозначал, кому отдать тот или иной «фант» с мечтой. Потом можно было выменять свой фант на кучу желаний. Распределённые по листам ватмана, украшенные рисунками, пожеланиями – эти большие карты весь год потом висели… в туалете – на самом видном месте. Почему в туалете? Там ты реально освобождаешься от прошлого и есть время спокойно подумать о будущем.
Так раз в год мы делали ревизию в себе, как в своём шкафу. И шкаф стал символом моего порядка в голове. Разложи по полочкам необходимое, выкинь то, чем не пользовался давно. Но бывало и так – достанешь кофточку, которую не надевала два года – пуговички красивые, да и сама вроде ничего, и выбрасывать жалко.
Так и в мыслях – не наведешь порядок вовремя, и есть опасение в хаосе блуждать, как в лабиринте прошлых иллюзий. А иллюзии – это не жизнь. Но в блужданиях проходят час за часом, день за днём. И это всё – шкаф твоего прошлого. Если на его полках нет места для будущего, значит, всё пространство заполнило прошлое, и будущее уже не придёт, нет ему места. И не остаётся времени на сегодня, а уж тем более на завтра.
Перебирая прошлое, я освобождаю место для будущего. Только так, анализируя, вспоминая события своей жизни, я наткнулась на то, что в каждом её эпизоде могли находиться провокаторы оживления этой злобной клетки. И, кто знает, если бы я предполагала, что стоит за обычными жизненными событиями, может быть могла вовремя распознать рак, и может быть, на одного человека стало бы меньше среди тех двадцати тысяч, которые каждый день умирают от этого недуга.
И я решила – буду заниматься раскопками своей биографии, буду ворошить, перебирать вещи своего «шкафа». Пусть даже это будет похоже на лепку кирпичей из песка… А Юльке пока отошлю какие-нибудь юморные истории, например те, что я читала, чтобы отвлечься.
Оказывается, я не умела смеяться. Не так – уголками губ, а открыто, нараспашку. Так открыто могут смеяться только дети. А я не умела. Может быть, этому учат в семье или в детском саду, но как-то это прошло мимо меня. Не помню, чтобы мама открыто смеялась и радовалась. За её строгостью, сдержанностью я видела порядок и дисциплину, считая, что излишний смех – признак дурного тона. И принимала слова мамы: «Ровно столько, сколько смеёшься – будешь и плакать!». Всплыла картинка из детства: однажды после последнего урока мы с одноклассницей дежурили – мыли полы в кабинете истории, и Ленка дурачилась, очень громко смеялась. В кабинет вошла учитель истории, строго глянула на нас, сделала глубокий вдох, так что у неё поднялись плечи, брови, и изогнулись вниз уголки губ, и низким грудным голосом на одном выдохе она произнесла, будто нависая над нами:
– Как вы можете так беззаботно вести себя, когда дети Генуи погибают…
Она вышла, мы замерли, а потом Ленка прыснула, но мне было уже не смешно.
Как-то уже после осознания болезни, мои друзья Таня и Женя Зинины мне прислали посылку с несколькими банками перемолотых ягод шиповника и вложенным письмом. В письме Таня советовала как можно больше смеяться, и каждое утро начинать с чтения анекдотов.
С некоторым скептицизмом я прочла парочку высланных анекдотов, а потом подписалась на рассылку юморных историй, которые всё больше смахивали на переиначенную нелепость «хочешь быть здоровым – будь им!».
Открывая каждое утро письма, мне вначале было не то, что не смешно, а даже противно. Казалось, зачем этой ерунде люди посвящают время, такое ценное для работы, для дел, для жизни.
«Так, что сегодня нам предложит рассылка? – говорила я то ли себе, то ли котам, сидящим всегда около меня, в какой бы комнате квартиры я не находилась».
Итак, вот например: «В буфете.
– Скажите, а салат сегодняшний?
– Я вам больше скажу – он ещё и завтрашний!»
Не смешно. А вот этот:
«Одесса. В церкви напротив офиса с утра без перерыва бьют в колокола.
– Сёма, ты не знаешь, чего они звонят целый день?
Сёма, меланхолично: – Видимо, дозвониться не могут…», «Решила по дому мужскую работу сделать сама, легла на диван, смотрю телевизор, тяжело, не спорю, но надо…»…
Даже губы растянуть в улыбке не получалось, всё думалось – о чём смеяться, если мелочность чужих забот такая ничтожная, если всё так не смешно в тебе. Можно, конечно, притвориться, что ничего не происходит, поднять кверху руку, как советовала мне одна из подруг, и резко опустить её, с выдохом… Но и это казалось нелепостью, обманом самой себя, придумкой, в которую не верилось. Это было похоже на детскую игру «понарошку». Я смотрела на прохожих, на продавцов в магазинах, в аптеке, на гуляющих мам с детьми, на радостных и балагурящих, на спешащих и обнимающихся – и… поймала себя на страшной мысли, что я не понимаю, как они это делают, как они радуются… Улыбающиеся, беззаботные – они просто раздвигают в сторону губы или у них происходит какой-то процесс внутри?
Однажды всё-таки открыла утреннюю рассылку и решила дочитать юмор до конца. Кое-что вызвало улыбку. В последующие дни начала постепенно втягиваться в это навязанное чтение, и вскоре поняла, что анекдоты мне стали раскрашивать чёрную полосу жизни цветными красками. Пришлось как будто заново учиться смеяться, познавать, что такое радость. Я бы сравнила её с крыльями за спиной. Это их взмахи включают, как тумблер, твою улыбку. И крылья трепещут до тех пор, пока взгляд не упрётся в то, что тебя опустит на землю. У тех, кому этого заряда хватает надолго – достаточно сил, чтобы какое-то расстояние жизни не идти, а лететь, не стоять, а парить.
Оказалось, для того, чтобы смеяться, надо просто читать глупые нелепые истории – в одиночестве, без чьих-либо присутствий, и – смеяться. Об этом я написала Юльке. И вдруг она меня ошарашила, как будто моими же мыслями вслух:
«Спасибо тебе за эти истории-штучки. Вначале читала и думала – какая же нелепость, а потом, как враскачку, начала смеяться. Отвлекает. Хоть на ненадолго, но отвлекает. А когда зашла мама в палату, я замолчала – что-то оборвалось, и я поняла, что при ней не могу смеяться так, как в одиночку. Что это, Ань? Может, потому что я привыкла жить одна? В последние годы была совсем одна. Нет, я была с Мариком, и заменяла ему и маму, и папу. Так сложилось, что не оказалось со мной рядом человека, за которым я была бы, как за каменной стеной…».
Юлька стала часто употреблять прошедшее время – «была». Об этом я ей написала.
«Ты пишешь „была“… Давай научимся „быть сегодня“, а не в прошлом времени. Ты есть сегодня, а в прошлом оставь то, что никогда не возьмёшь с собой в будущее. Анекдоты действительно нелепые. Каждый день читаю какие-нибудь дурацкие истории просто так…».
Воспоминания о себе я решила выслать Юльке как-нибудь позже, когда она хотя бы перейдёт в такую же категорию реабилитации, как и я.
Сама же всё хожу и «ворошу свой шкаф», вспоминаю – как готовились к первой химии.
ГЛАВА 5. ДЕКАБРЬ И ЯНВАРЬ 2010 – МАТЕРИАЛ, ДИЛЕТАНТ И тому подобное
После второй операции, перед выпиской ко мне зашла лечащая врач:
– Вам поставили третью стадию. Опухоль солидная, с метастазами в лимфоузлы. Мы удалили всё, что смогли увидеть. Вам назначат курс химиотерапии… Старайтесь не простывать. Любая инфекция для вас может обернуться развитием заболевания.
Она сказала это как-то вскользь. Позже я пойму, что она и так мне сказала много. А тогда я не осознавала ещё, что вся наша медицина – это разрозненные сектора. Думала – раз, врач, начавший моё лечение знает, что со мной – он же будет вести меня дальше. Но в каждом секторе узкий специалист делает свой объём и, в лучшем случае, передаёт тебя другому, в худшем – отправляет восвояси. Больной для врачей не является единым организмом, в котором всё должно быть взаимосвязано. Да и слово «больной» – при внимательном рассмотрении врача превращается в другие понятия – «пациент», а чаще «материал».
Я стала материалом, из которого вырезали несколько органов, и теперь остаток этого «материала» направляли на химиотерапию – адъювантный курс. Позже я узнаю из справочников, что всего существует два вида курсов химиотерапии – адъювантный, или лечащий, и паллиативный – поддерживающий. После шести курсов химиотерапии с платиной – то, что назначили мне, – больше никакого лечения не полагается, и уже иные манипуляции будут выполнять только функцию поддерживающую.
Сразу после новогодних праздников, на беседу с заведующей химиотерапии я пришла подготовленная – с блокнотом, вопросами.
Очереди в коридоре не было, я прикоснулась ладонью к двери. Там, за ней послышался голос, явно говорили по телефону. Решила подождать. Собираясь с мыслями – что спросить, чего не упустить. Не заметила, как прошло минут десять. Оттуда, из другого пространства раздался смех и радостные возгласы:
– Что ты, что ты! Платье невесты должно быть самое лучшее, и не менее, чем, ну, хотя бы за две тысячи долларов… Это твоя единственная дочь, не переживай – помогу-помогу, выберем и сумочку, и сапожки, и шубку… не переживай…
Она говорила, говорила и, похоже, не собиралась прекращать разговор. Я открыла дверь и вошла.
Сидящая за столом статная, черноволосая красавица возраста слегка за шестьдесят, увидев вошедшую, протянула руку, и, слегка отодвинув подбородок от трубки, негромко проговорила:
– Направление ваше…
Продолжая ворковать в трубку, прижимая её подбородком к плечу, она открыла журнал, списала туда мою фамилию, и ещё раз оторвавшись от разговора, вытянув подбородок от трубки ко мне, негромко произнесла:
– Тринадцатого января с вещами в девятый кабинет, – и слегка развернулась на крутящемся стуле, давая мне понять «на этом всё».
Я вышла за дверь, и на глаза навернулись слёзы.
«Почему так? Я в кино такое видела, но для другой ситуации, когда человеку в тюремной камере говорят – „с вещами на выход“… Почему вдруг здесь эта фраза оказалась уместной?».
И тут же вспомнила высказывание одного преподавателя – чем отличается профессионал от дилетанта: степенью ожидания. Если ты строишь планы в ожидании, и они не совпадают с окончательным результатом, значит ты – дилетант.
Ещё одно наименование меня вступает в силу. Собственно, чего я ожидала? Внимательности к своей персоне? У неё таких, как я, десятки в день…
На морозном воздухе декабря стало легче после глубокого вдоха. Впереди целая неделя. Откуда мне было знать в те минуты, что результаты анализов для госпитализации являются годными только десять дней, а к назначенному дню просрочка была уже далеко за…
Что-то я увлеклась многоточиями. Не потому ли это, что не знаю, чем заполнить вопросы, оставленные без ответов. Не знаю как мироустроить пространство, чтобы в нём люди относились к людям, как люди.
Проблемы одного человека порождаются не им одним, а цепью взаимодействий, событий, в которых, несомненно, центральным является человек. И если одно или два звена сработали не должным образом, запускается механизм разрушения. А где она, грань долженствования? Какой она должна быть в норме для одного и другого? И почему то, что дозволено одному, другому может стать камнем преткновения или точкой бифуркации? На чём эта точка держится: во мне ли, или в других людях, в воспитании, или на чём-то другом?
В цепи моих событий этим слабым звеном оказались моя уверенность, что это должно быть так, а не иначе. А могла ли я знать заранее, как это всё будет происходить?
В результате, когда в назначенный день, мы с Сергеем приехали на оформление в больницу, мои документы оказались под угрозой. Если бы не Сергей, который управленчески расставил всё и всех по местам, и ему одна из врачей бросила фразу:
– Вас бы к нам на работу, вот бы порядок был…
Но вернусь в дни перед химиотерапией…
Дома поселилось напряжение. Я видела, как не находит себе места Серёжка. Пришла в гости дочь Настя. Она уже несколько месяцев жила в гражданском браке с Глебом. За обедом я не выдержала и спросила:
– Насть, а вы с Глебом будете… ну, расписываться?
– Мам! Это моветон! И давай не будем об этом.
– Не понимаю – почему?
– Тысячи людей живут счастливо и без этой бумажки…
– Ох, Настя, – вмешался в разговор Сергей, – Это вы сейчас так смело рассуждаете, а ведь с его стороны это полная безответственность…
– Настя, а когда ребёнок будет…
– Знаете, что, родители, не начинайте, и очень прошу – при Глебе даже не поднимайте этот вопрос. Вот, что когда будет, тогда и будем решать.
Повисла пауза, в которой каждый ушёл в своё пространство. Настя попыталась разрядить обстановку:
– Да, я совсем забыла – я же фотоаппарат купила, – она вышла из комнаты и вернулась с массивной чёрной сумкой, размером с буханку хлеба.
– Ну-ка, ну-ка, покажи, – Сергей открыл сумку, вынул из неё новенький фотоаппарат и, имеющий опыт владельца фототехники, стал со знанием дела рассматривать опции, символы и свойства.
Настя очень позитивный человечек, и пыталась внести в атмосферу дома радость. Мы устроили фотосессию, смеялись, находя сходства между нашими профилями на снимках, и я рассказывала, как в детстве она любила говорить мне:
– Чего смотришь на меня? Похожая я на тебя – да?
Потом мы с Сергеем пошли в гипермаркет, и надо было видеть, как мой дорогой муж готов скупить всё с одной лишь целью, чтобы приехать домой и – всё вдруг оказалось бы, как прежде: никакой болезни, никаких операций.
Он мужественно делал мне перевязки, помогал затягивать бандаж, и было невозможно не заметить, как ему тяжело быть над всем этим, и не иметь возможности что-то изменить.
Он даже согласился сходить со мной в церковь, на что никогда раньше не решался. А теперь вот… как будто последняя соломинка. Надел крест на шею и не снимает до сих пор.
Мне пришлось отменить все частные уроки по гитаре и фортепиано. Как нарочно, именно в последнее время мой курс стал пользоваться популярностью – лист ожиданий был заполнен на несколько месяцев вперёд. Звонящим я могла объяснить только одно: пока занятий не будет.
Это «пока» мне было страшно произносить. На сколько времени растянется это «пока»? И мысли бродили всякие – «растянется ли?».
Мне пришлось «свернуть» уже начавшиеся курсы – кому-то я молча возвращала оплату, кто-то допытывался – когда можно будет продолжить, и очень настойчивым я говорила правду. Среди них были те, кто испуганно смотрел на меня, будто я в момент превращалась в прокаженную или убогую, и быстрее удалялся.
Жизнь начинала обретать совершенно незнакомые контуры. И что-то внутри подсказывало – надо доделать то, другое, третье… Доделать.
Предел, который маячил где-то совсем близко, стал стимулом. Я села планировать – в очередной раз смешить пространство. И вдруг появились странные мысли: «А если бы тогда не операция произошла, а наступил конец, – что бы изменилось вокруг? Мир остался бы без моих планов – и ничего не повлияло бы на следующий день без меня».
Моё присутствие и на самом деле ограничилось. В нашем с Сергеем музыкальном проекте «Наш Остров» ребята стали заменять меня, как ведущую, но сценарии я продолжала им писать. Вроде как ничего не изменилось – жизнь для других людей продолжалась. Я же перешла в отстранённую категорию.
Итого: пациент, материал, дилетант, наблюдатель.
ГЛАВА 6. 13 ЯНВАРЯ 2011 – КВОТА
Наслышанные о том, что мест для госпитализации, называемых квотами, дают совсем мало, мы с Серёжей приехали пораньше, около семи утра, и были уже не первыми. Около здания, в темноте ещё не наступившего утра, на улице перетаптывались с ноги на ногу несколько человек. Все в очередь, но в разные кабинеты. В полвосьмого дверь открыла техничка, и разрешила ожидать прихода работников регистратуры в тёплом помещении.
В назначенном девятом кабинете недавно установили Интернет. Эта связь с республиканским центром была настолько обложена таинством, что, скорее, сходство можно было провести со связью с Богом. Священнодействие назначения кодового номера больному, определённому на госпитализацию, производилось при закрытых дверях, минут по десять. Вот и мне назначили кодовый номер. По совету «бывалых» заплатила, и назначили. Теперь я стала пронумерованной. Дальше – приёмный покой. А там находились больные, которым не достались места ещё со вчерашнего дня. Когда осталось одно свободное койкоместо в химиотерапию, в очереди началось оживление. Но странное ощущение не покидало – и здесь очередь. За чем очередь? За правом на жизнь?
Чтобы занять себя чем-то, сидя в очереди, я чиркала в блокноте первые попавшиеся мысли, из которых поучилась вот такая считалка: «Нам, с присвоенным кодовым номером, уже видно – где ад, где рай… На поверке – кто жив, кто помер: – Рассчитайсь! – кричат, – Рассчитайсь! И уже не по имени-отчеству, и не важны ни званья, ни чин… Всё, что прочила жизнь – отсрочено на год, если свезёт – не один. И ни взяток не дать, ни податей. И читается между строк уравненья „куплю равно продано“, где знак равенства ставит Бог. И молитвами нощно, денно открывается истины путь, по прожжённым втекая венам за единственным прикупом – будь!»…
Это место досталось мне. Может, потому что я не переживала, как другие. В какой-то момент открылась дверь, и высунувшаяся из-за неё голова произнесла мою фамилию.
Эта считалочка вспомнилась 25 июля 2012, когда пришло очередное письмо от Юли.
«Привет, Аня.
Два дня лежала пластом – вчера, пока капали, и сегодня. Из ощущений – ничего особо плохого, тошнота и слабость, живот побаливает, но все, в общем-то, терпимо. Из огорчений – начали вылезать волосы на руках. В выходные пойдем за париком, но я как-то не представляю себя в нем – скорее куплю какой-нибудь безумный бандан. Про лекарства, врачей и прочее – у меня, видимо, работает инстинкт самосохранения, даже не интересуюсь – какая у меня стадия, что именно капают… Как-то это все – потом. Сейчас – лечиться. И вообще чувствую себя космонавтом на орбите – у тебя было так? Все как будто в тумане, чуть в другом измерении, а здесь – только я и болячка, с которой во что бы то ни стало нужно договориться.
PS. Читаю твои еврейские анекдоты, бывает очень смешно, спасибо)))».
Я ответила в тот же день:
«Мне парик пригодился всего два раза, всё остальное время ходила в мусульманских шапочках, а в основном была вот такая…» – я прикрепила вложением к письму свою рожицу с лысой головой. «Если не против, давай вышлю тебе такие же шапочки, у вас они вряд ли продаются – они мягкие и не раздражают кожу. С Леонидом передам, он вроде бы к вам собирался приехать на этой неделе.
От тошноты мне помогали солёные хлебные палочки, свежемороженая клюква и замороженные дольки лимона. А ещё пусть ваши посмотрят в книжных магазинах книгу Серван-Шрейбера «Антирак», или вот ссылка на неё…
Ты знаешь, когда у меня разбухала печень – прикладывала на это место тёплую пелёнку, это же помогало при проблемах с кишечником. А ещё представляй себе: взяла свою печень в руки, прополоскала в чистой проточной воде и поставила на место. Ерунда, кажется, а помогало. Это моя подруга-психотерапевт Галя научила. Ощущение другого измерения постоянно было. А ещё… я как будто держусь за воздух… ну, то есть, ощущение, будто за что-то держишься, а на самом деле, этой опоры, или троса, нет. Это будто тонкая нить между тобой и небом… Держись за воздух!».
От Юльки пришёл коротенький ответ:
«От тошноты мне помогают малосольные огурчики. Мама мне их прямо в палате засаливает – и такой запах стоит, м-м-м… А воздух – это небо… Получается, ты держишь небо за верёвочку. Я тоже попробую».
Ощущение другого измерения… да, оно было постоянно.
В жизни «до» я была похожа на ткань с рисунком. Рисунок этот формировался много лет: там штрих, сям, там цветочек, там веточка, там петелька, там цвет яркий, где-то темнее, где-то светлее. А потом в одно мгновение кто-то встряхнул эту ткань, и все рисунки с неё осыпались. Теперь эта ткань стала бесцветной, и даже местами можно было рассмотреть её потертость с тонкими нитками.
Но когда я сейчас для самой себя проговаривала фразу «в жизни «до» – запнулась. А «после» называется ли это жизнью? Хотя, как выясняется, и так живут, ко всему человек приспосабливается.
Перед первой химией, зайдя в палату, там за дверью осталось моё прошлое. Всё моё прошлое.
В палате две койки. Одна заправлена и немного смята, на тумбочке маленькая иконка Божьей матери, салфетки, чистый стакан. По оставленным вещам моей будущей соседки трудно определить её интересы, возраст. Следом зашла кастелянша, занесла матрац и постельный комплект.
– Ой, а кровать-то они тебе не заменили, а там глянь-ка дыры какие, – добродушно возмутилась кастелянша.
Только в этот момент я заметила доски и картонки, уложенные вместо сетки кровати.
– Как же спать-то… – не унималась сердобольная.
Дверь открылась и вошла сияющая маленькая женщина почтенного возраста:
– А вот и ко мне соседку привели! – она прошла к полотенцу, и, вытирая руки, поглядывая на действия кастелянши, сердито сказала, – Спать-то на такой кровати невозможно, а химию сделают – и ни уюта, ни терпежу, не перевернуться даже…
Кастелянша попередвигала в разные положения доски и картонки вдоль и поперёк кровати, повздыхала и вышла из палаты.
– Я на этой кровати ночь переночевала, так думала, она никогда не кончится, – будто извинялась соседка, – А сегодня выписали Наталью, я на её кровать перебралась… Меня Раиса Алексеевна зовут…
– Меня – Аня, – поперхнувшись от неожиданного поворота разговора, выдавила из себя я.