- -
- 100%
- +
– Могу попробовать создать петлю повторения, – кивнул Ключ. – Но это ненадолго. Час, не больше.
– Хватит. Лео, – она посмотрела на него. – Ты идёшь с нами. Твои глаза понадобятся, чтобы отличить курьера от засады.
Лео кивнул. У него не было сил возражать. Внутри всё было пусто, кроме тяжёлого, холодного кома там, где раньше была совесть. Он убил человека. Теперь шёл подставлять себя снова. Но отступать было некуда. Это был единственный способ выжить и, возможно, понять, в чью игру они все ввязались.
Через час, в грязных, чужих одеждах, с цилиндром, завёрнутым в брезент, команда вышли на пустынный, заваленный мусором запасной путь товарной станции. «Мёртвая ячейка» 734 была здесь. Они оставили свёрток, активировали ретранслятор и заняли позиции в радиусе пятидесяти метров, образовав неслышный периметр. Бульдог – у развалин диспетчерской, Искра и Ключ – в тени разрушенного крана, Лео – за горой ржавых бочек с видом на подъездные пути.
Они ждали. Минуты тянулись, как смола. Лео сканировал пустое пространство. Он видел лишь холод ночи и смутные следы давно ушедших людей. И тогда он появился. Не курьер. Человек в длинном плаще, с цифровым планшетом в руках. Он шёл быстро, уверенно, прямо к ячейке. Его аура была… ровной. Серой, как асфальт. Без страха, без волнения, без любопытства. Как у робота. Или у человека, настолько уверенного в своей неуязвимости, что эмоции стали ненужным балластом. Он вскрыл ячейку, взял цилиндр. И вместо того чтобы уйти, поднёс планшет к губам и что-то сказал.
И тут Лео увидел нечто, от чего кровь застыла в жилах. Это не было эмоцией. Это был рисунок. Тончайшая, едва уловимая сеть из бледно-синих, мерцающих линий, которая вдруг проявилась на всём пространстве станции. Она исходила не от курьера. Она исходила отовсюду. Из-под земли, из куч мусора, из самых теней. Линии сходились на них, на их укрытиях, как координатная сетка прицела. Это не были эмоциональные шрамы. Это были технологические следы. Пассивные датчики, «пыль наблюдения», активированная в момент получения сигнала от цилиндра.
«Курьер» был не целью. Он был приманкой. Активатором.
– Ловушка! – выкрикнул Лео, выскакивая из-за бочек. – Всё поле! Это всё датчики!
Его голос прозвучал громко, нарушая тишину. Курьер даже не обернулся. Он просто нажал кнопку на планшете.
Воздух завибрировал. Не слышимо, а ощутимо. Звуковая волна, лежащая за гранью человеческого восприятия, ударила по ним, как молот. Лео почувствовал, как его кости затрещали, вестибулярный аппарат взвыл. Мир заплясал, перевернулся, расплылся в серую муть. Он увидел, как Бульдог, выбегающий из диспетчерской, схватился за голову и рухнул на колени. Увидел, как Искра попыталась поднять руку, сделать гравитационный жест, но её движения стали беспомощными, медленными, как в кошмаре. Ключ просто скрючился на земле, зажимая уши, из которых уже текла кровь.
Ультразвуковой подавитель. Инфернальное, безличное оружие, против которого не работали ни мышцы Бульдога, ни воля Искры, ни гений Ключа.
Лео попытался бежать, спотыкаясь, падая. Его зрение, перегруженное, выдавало калейдоскоп кошмарных образов: пульсирующую синюю сеть, серые силуэты, возникающие из ниоткуда – люди в масках и лёгкой броне, без опознавательных знаков. Он почувствовал укол в шею. Холодок, расползающийся по венам. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма накрыла с головой, – это как «курьер» спокойно, деловито упаковывает цилиндр в специальный кейс, даже не глядя на поле боя.
Сознание вернулось к Лео волнами. Сначала – ощущение. Жёсткая вибрирующая поверхность под спиной. Движение. Глухой рокот мотора. Запах: антисептик, пластик, чужой пот и под ним – сладковатый химический аромат седативного. Потом – звук. Приглушённое дыхание. Чей-то стон. Скрежет шин по разбитому асфальту.
Он попытался пошевельнуться. Руки связаны за спиной пластиковыми стяжками. На глазах – плотная, не пропускающая свет повязка. Он лежал на полу какого-то транспортного средства. Фургона. Грузовика. Мысль пронеслась, холодная и ясная: они взяли всех. Он осторожно повернул голову, пытаясь уловить больше.
– Искра? – прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым от сухости во рту. Ответа не было. Только тяжёлое, прерывистое дыхание где-то рядом. Возможно, Бульдог.
Лео попытался приподняться на локтях, оценить обстановку. В этот момент рядом раздался лёгкий, почти вежливый щелчок. Он не успел даже понять, что это. Новый удар, на этот раз – точечный и безболезненный. Ощущение крошечного жала в бок. И снова – нарастающий гул в ушах, волна неодолимой тяжести, смывающая сознание обратно в чёрную, бездонную пустоту.
Последней мыслью, прежде чем всё исчезло, было странное, почти отстранённое наблюдение: они не просто везли их. Они контролировали. С точностью до сантиметра и секунды. Они знали, когда он очнётся. Значит, у них были датчики. Значит, у них был полный контроль.
И тогда, в самой глубине тонущего разума, всплыло слово, сказанное Моли, и обрело новый, леденящий смысл. Куратор. Они больше не были охотниками. Они были образцами. Доставленными по адресу.
Сознание вернулось к Лео не вспышкой, а медленно, как поднимающаяся со дна мутная вода. Сначала – физика. Холод. Леденящий, пронизывающий до костей холод бетона под щекой. Боль. Острая, режущая боль в запястьях, которые были вывернуты и стянуты за спиной тем же неумолимым пластиком. Потом – звук. Монотонный, давящий гул большого двигателя где-то рядом начал затихать, переходя в шипение пневматики. Фургон остановился.
Двери сзади распахнулись с глухим металлическим скрежетом. Свежий, но отравленный городской воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом их страха. Грубые руки вперёд схватили его под мышки и за ноги. Его не понесли. Его поволокли. Без церемоний. Жёсткая, неровная поверхность била по бокам, рвала уже и так изорванную одежду. Он услышал рядом похожие звуки – тяжёлое дыхание, приглушённые стоны, шарканье тел по земле. Бульдога. Искру. Ключа. Всех.
Повязка на глазах не пропускала ничего, но его дар, казалось, пробивался сквозь физическую преграду. Он не видел, но чувствовал пространство вокруг. Высокие, давящие стены. Закрытый двор. Ауры их похитителей – холодные, серые, безликие, как у того курьера. Ни злобы, ни удовольствия. Чистый, стерильный профессионализм. И ещё… запах. Не городской смог. Слабый, но различимый запах стерилизации, химической чистоты и… под ним, едва уловимый, сладковатый душок органического разложения. Противоречие, от которого свело желудок.
Их втащили внутрь другого здания. Воздух резко сменился. Тёплый, искусственно кондиционированный, с едва слышным гудением скрытых систем. Пол стал гладким, скользким. Их волокли дальше, поворачивали. Лео мельком ощутил чьё-то присутствие за стеклом – сонное, безразличное. Охрана? Персонал?
Потом – лифт. Но не обычный. Двери открылись с тихим шипением вакуумного замка. Пространство внутри было большим, как грузовой отсек. Их вбросили внутрь. Тела грузно шлёпнулись на металлический пол. Лео ударился головой, в глазах поплыли искры даже сквозь повязку. Двери закрылись. Тишина. Или почти тишина. Лёгкий, едва уловимый гул, исходящий отовсюду.
И лифт поехал. Не вверх. Вниз. Долго. Очень долго. Давление в ушах менялось, стало закладывать. Они спускались минуту, две, три… в самое нутро земли. В подземелье, которое не было заброшенной станцией. Это было нечто иное. Технологичное. Живое.
И тогда, сквозь гул и свист в ушах, он услышал их. Крики. Не здесь, в лифте. Где-то далеко, за толщами бетона и стали. Сначала один – пронзительный, детский, полный такого чистого, неразбавленного ужаса, что по коже Лео побежали мурашки. Потом другой. Приглушённый, словно из-за герметичной двери. Плач. Не нытьё, а надрывный, безутешный плач, который обрывался, словно его… выключили.
Лео замер, его собственный страх отступил на секунду, затопленный леденящим океаном чужого отчаяния. Это не были крики боли от побоев. Это был ужас непознанного. Ужас перед чем-то, что страшнее смерти. Ауры, которые он ловил на миг, были не просто испуганными. Они были… разорванными. Распадающимися. Как у Моллюска, но гораздо, гораздо свежее и болезненнее.
Бульдог где-то рядом глухо застонал, услышав то же самое. Искра не издала ни звука, но Лео почувствовал, как её обычно стальная, собранная аура дрогнула, дала тончайшую трещину ужаса.
Лифт наконец остановился. Тишина, наступившая после гула, была оглушительной. Давление сменилось. Воздух стал ещё стерильнее, ещё холоднее. Двери открылись. Их снова поволокли. Теперь по длинному, очень длинному коридору. Шаги похитителей отдавались эхом. Чувствовалось огромное, пустое пространство по сторонам. Потом поворот. Ещё один. Запах сменился – появились ноты дорогой полировки, дерева, чего-то антисептического и… озон. Как после грозы.
Ещё одни двери. На этот раз тяжёлые, деревянные. Их приоткрыли. Руки, державшие Лео, разжались. Его швырнули вперёд. Он полетел, не имея возможности сгруппироваться, и ударился о ковёр. Не о голый пол. О глубокий, упругий, бесшумный ковёр. За ним шлёпнулись другие тела. Бульдог тяжело, Искра и Ключ – почти беззвучно. Двери за ними закрылись с мягким, но окончательным щелчком высокоточной механики.
Тишина.
Абсолютная. Ни гула систем, ни далёких криков. Только их прерывистое дыхание и бешеная дробь сердец. Воздух здесь был тёплым, сухим и пахло… ничем. Как будто его отфильтровали от всех запахов, включая жизнь.
Лео лежал лицом в волокнах ковра, всё ещё слепой, оглушённый, избитый. Его дар, перегруженный и искалеченный, медленно начал прощупывать пространство. Комната… большая. Очень большая. Высокий потолок. Мебель – массивная, дорогая, с острыми геометрическими линиями. Он чувствовал её холодный, отполированный лак. И… в центре. За большим, монолитным предметом (стол?). Присутствие.
Оно не было похоже ни на что, что он чувствовал раньше. Это не была аура в привычном понимании. Это было… отсутствие. Чёрная, непроглядная дыра в эмоциональном поле комнаты. Не пустота страха или апатии. А активное, поглощающее отсутствие. Как если бы кто-то вырезал кусок реальности и заменил его абсолютным, ледяным нулём. От этой «дыры» не исходило ни страха, ни злобы, ни любопытства. Ничего. Только тихий, неумолимый холод, заставляющий душу сжиматься.
И из центра этой пустоты раздался голос. Мужской. Спокойный. Чистый. Лишённый каких-либо интонаций, как озвученный текст.
– Снимите с них повязки. Дайте увидеть, куда они попали.
Руки снова прикоснулись к Лео, не грубо, но и не нежно. Повязку сдёрнули. Свет, ворвавшийся в глаза, был приглушённым, но после долгой темноты резанул как лезвие. Он зажмурился, потом заморгал, пытаясь сфокусироваться. Он лежал на полу огромного, минималистичного кабинета. Стены – тёмное полированное дерево. Огромное окно во всю стену, но за ним была не панорама города, а… тьма. Искусственная, бархатная тьма, в которой плавали микроскопические светодиодные звёзды, имитирующие космос. В центре комнаты стоял монолитный чёрный стол, похожий на алтарь. А за ним, в кресле, спиной к фальшивому космосу, сидел Человек. Одетый в безупречный костюм тёмно-серого цвета. Лицо – средних лет, правильных, ничем не примечательных черт. Волосы коротко стрижены. Взгляд… взгляд был самым страшным. Он был направлен на них, но в нём не было ничего. Ни гнева, ни интереса, ни превосходства. Как будто он смотрел на образцы породы, доставленные для анализа. Это был не монстр. Не тиран. Это была машина в обличье человека. И Лео понял, глядя в эти пустые глаза, что именно такие люди и создают самые чудовищные миры. Не из ярости. Из холодного, бесстрастного расчёта. Человек за столом сложил пальцы. Его губы едва заметно дрогнули.
– Добро пожаловать, – сказал он тем же безжизненным голосом. – В «Эдем». К финалу вашего пути. Теперь поговорим о том, что вы украли. И о той цене, которую вы за это заплатите.
Глава 7. Судный день
Тишина после его слов повисла в воздухе, густая и тягучая, как сироп. Страх в комнате был осязаем. Ключ, прижавшись к ногам Искры, дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, его взгляд бегал по стенам, ища несуществующий выход. Бульдог лежал, сжимая и разжимая свои огромные кулаки, связанные за спиной; из его груди вырывалось низкое, животное рычание – звук загнанного в угол зверя, который знает, что ловушка смертельна.
Но больше всего Лео поразила Искра. Она не смотрела на человека за столом. Её взгляд был прикован к узору на безупречном ковре в сантиметре от её лица. Её тело, всегда собранное, готовое к пружинистому движению, сейчас было неестественно скованным. Не от физической слабости. От паралича. От ужаса, который проникал глубже костей. Она не просто боялась. Она узнавала что-то. Что-то настолько чудовищное, что даже её железная воля дала трещину. Лео поймал краешек её ауры – она не была разорванной, как у подопытных. Она была свернутой, съёжившейся, как лист на огне, и пронизанной ледяными, острыми шипами чистого, первобытного отвращения и страха.
Человек за столом наблюдал за этой немой пантомимой с лёгким, почти отеческим интересом. Потом он усмехнулся. Улыбка была широкой, открытой, но до мозга костей фальшивой, как у актёра в плохом театре.
– Ох, не смотрите так трагично! Вы же проделали фантастическую работу! – его голос приобрёл шутливые, панибратские нотки. Он развёл руками, как будто демонстрируя сцену. – Серьёзно! Из семнадцати независимых команд, которые за последние два года пытались сунуться в «Химеру», вы – единственные, кто не только проник внутрь, но и вышел с ценным грузом. Ну, почти вышел. Если не считать небольшого… апокалипсиса, который вы там устроили. – Он покачал головой, делая вид, что упрекает шаловливых детей. – Ущерб, конечно, колоссальный. Но что поделать! Ремонт – это просто строка в бюджете. А вот талант… талант – редкость.
Он медленно откинулся в кресле, достал из ящика стола не пистолет, а массивный, красиво отделанный револьвер старого образца. Начал неспешно его рассматривать, будто любуясь работой мастеров.
– Вы знаете, как меня зовут те, кому положено знать? – спросил он, не глядя на них. – Янус. Милое имя, правда? Римский бог начинаний, дверей, переходов. С двумя лицами: одно смотрит в прошлое, другое – в будущее. Я, знаете ли, большой поклонник элегантности классической мифологии. Я – тот, кто стоит в дверях. Между старым, гнилым миром, и новым, чистым. Я – переход. Архитектор перерождения.
Он поставил револьвер на стол, дулом в их сторону, но пальцем не касался спускового крючка. Просто поставил, как бумажник.
– И вы, мои дорогие гости, невольно стали частью этого великого проекта. Данные с «Химеры»… это не просто отчёты. Это – калька. С неё мы снимаем мерку со старого человечества. Со всеми его слабостями, болезнями, несовершенствами. Чтобы создать новое. Сильное. Рациональное. Выживающее. Это же прекрасно?
Бульдог не выдержал. Он поднял голову, его голос прозвучал хрипло, но яростно: – Прекрасно? Ты… ты тварь. Ты мучаешь людей. Испытываешь на них своё железо. Как скот!
Янус повернул к нему голову. Его улыбка не исчезла, но в глазах что-то дрогнуло. Лёгкая искорка раздражения, мгновенно погашенная холодной вежливостью.
– О, «скот»… Грубое слово. Неточное. Скорее… сырьё. Необработанная глина. – Он прищурился. – Ты знаешь, что говорит Писание? «Напрасны усилия плавильщика: зло не отделяется». Иеремия, если не ошибаюсь. Но, видишь ли, в том-то и дело. Плавильщик в те времена был просто ремесленником с примитивными инструментами. У меня инструменты… получше.
Он щёлкнул пальцами. Звук был тихий, но отчётливый, как выстрел.
Из потайной двери в глубине кабинета, которую Лео раньше не заметил, вышли двое. Не серые, безликие охранники. Это были амбалы. Два абсолютных близнеца, под два метра ростом, с телами, больше похожими на сшитые вместе мышцы, чем на человеческие. Их лица были пустыми, глаза – стеклянными. Ни ауры, ни эмоций. Только физическая масса, управляемая одной волей.
– Эти ребята – часть нового подхода, – с притворным сожалением сказал Янус.
– Чистая биология, усиленная до предела. Без лишних мыслей. Без сомнений. Идеальные исполнители. Иногда… для наглядности.
Он кивнул в сторону Бульдога.
Амбалы двинулись. Их шаги были тяжёлыми, но удивительно быстрыми. Они даже не потрудились развязать Бульдога. Первый просто наклонился и со всей силы ударил его коленом в лицо. Раздался отвратительный, влажный хруст. Второй подхватил Бульдога под мышки, поднял его огромное тело, как тряпичную куклу, и всадил два коротких, сокрушительных удара в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких Бульдога со стоном.
– Стойте! – крикнул Лео, его голос сорвался на визг. – Прекратите! Он же…
– Он же что? – мягко перебил Янус, глядя на Лео с любопытством. – Сильный? Выносливый? С его кинетическим ударом? – Он усмехнулся. – Примитивная сила, мальчик. Как дубина пещерного человека. В новом мире ей нет места.
Амбалы методично, без злобы, без эмоций, избивали Бульдога. Каждый удар был расчётливым, ломающим что-то: ребро, ключицу, руку. Бульдог пытался сопротивляться, вырываться, но в его связанном состоянии, против двух таких монстров, это было бесполезно. Он не кричал. Он хрипел, захлёбываясь кровью. Его аура, всегда такая тёмная и устойчивая, теперь пульсировала алыми вспышками невыносимой боли и угасающей ярости.
Лео смотрел, и его охватила леденящая волна беспомощности. Он мог видеть боль, видеть, как угасает сила Бульдога, но не мог ничего сделать. Его дар был бесполезен против этой холодной, систематической жестокости. Искра зажмурилась, её плечи дёргались. Ключ плакал, уткнувшись лицом в ковёр.
– Пожалуйста! – закричал Лео, и в его голосе уже не было ничего, кроме чистой, детской мольбы. – Остановите их! Мы сделаем всё что угодно! Отдадим данные! Всё!
Янус вздохнул, как взрослый, уставший от истерики ребёнка. Он поднял руку. Амбалы мгновенно замерли, отступив на шаг от изуродованного, дышащего хрипами тела Бульдога.
– Видишь? – сказал Янус, обращаясь к Лео. – Контроль. Это ключ. Не грубая сила, не эмоции. Контроль. – Он снова взял в руки револьвер, покрутил его. – Данные ты мне уже отдал, мальчик. Они у меня. А вот вопрос… что мне делать с вами? Вы – переменные в уравнении. Непредсказуемые. А я не люблю непредсказуемость.
Он направил дуло револьвера не на Лео, не на Бульдога. Он направил его на Искру, которая всё ещё не поднимала глаз.
– Ты, например, – сказал он ей, и его голос вдруг потерял всю игривость, став плоским и металлическим. – Ты должна была исчезнуть в прошлый раз. Бывшая «искра» надежды, потухшая в канализации. И вот ты опять здесь. Со своими… питомцами. Это дурной вкус. Надоедливость.
Палец лёг на спусковой крючок.
Лео застыл. Время остановилось. Всё, что он видел – это чёрное дуло, направленное на склонённую голову Искры, и пустые глаза Януса. Всё, что он слышал – хриплое дыхание Бульдога и бешеный стук собственного сердца. Слово «надоедливость» повисло в воздухе, холодное и окончательное. Палец Януса на спусковом крючке был расслаблен, почти небрежен.
И вдруг – движение. Резкое, но плавное. Дуло револьвера качнулось в сторону, прочертив в воздухе короткую дугу. Остановилось, нацелившись не в Искру, а в грудь Бульдога, который, истекая кровью, пытался поднять голову.
Выстрел грянул в тишине кабинета, оглушительно громкий. Не резкий хлопок, а тяжёлый, сокрушающий бах!, от которого задребезжал воздух. Пуля не была какой-то особенной. Она была обычной. Но попала точно в сердце.
Тело Бульдога дёрнулось, будто по нему ударили молотом. Его взгляд, полный боли и ярости, на миг встретился с Лео, и в нём промелькнуло не удивление, а что-то другое – странное, почти спокойное понимание. Потом свет в глазах погас. Огромная гора мышц и силы осела на ковёр, став просто мёртвым грузом. Хрипы прекратились. Воцарилась тишина, ещё более глубокая, чем до выстрела.
Шок ударил волной.
Искра подняла голову. Медленно. Её глаза, широко раскрытые, уставились на тело Бульдога. Ни слёз, ни крика. Её лицо стало абсолютно пустым, маской из белого мрамора, на которой треснул только рот. Она смотрела, и казалось, что её разум, её душа, всё, что делало её Искрой, вытекает через эту трещину, оставляя лишь оболочку. Она не смотрела на Януса. Она смотрела на свою самую страшную неудачу, лежащую в трёх метрах от неё.
Лео не мог дышать. Воздух словно превратился в бетон. Он видел, как угасла мощная, тёмно-багровая аура Бульдога, сменившись на тусклое, быстро рассеивающееся серое марево. Нет. Это слово застряло у него в горле, не в силах вырваться. Его друг. Его защитник. Тот, кто всегда был скалой. Ушёл. Из-за одного движения пальца.
Ключ завыл. Низко, по-звериному. Потом его голос сорвался на что-то вроде бормотания, быстрого, истеричного. Лео едва разобрал слова: «…Господи, прими раба твоего… и упокой душу его… со святыми…» Он повторял это снова и снова, уткнувшись лбом в ворс ковра, его тело билось в мелкой дрожи. Янус наблюдал за этой триадой реакций с научным интересом. Затем он усмехнулся, но в этот раз усмешка была тонкой, почти невидимой.
– Молитва, – произнёс он, перебивая бормотание Ключа. Его голос звучал задумчиво. – Интересный механизм совладания. Ты думаешь, у Бога есть время слушать твой лепет, мальчик? В мире, где я могу вот так… – он щёлкнул пальцами свободной руки, – оборвать одну нить быстрее, чем ты произнесёшь «аминь»?
Он ловко раскрутил барабан револьвера. Пустая гильза со звоном выпала на полированную столешницу. Он достал из кармана жилета один патрон, вставил его в прорезь, щелчком вернул барабан на место. Звук был чётким, индустриальным.
– Видишь ли, в молитве есть фатальный изъян, – продолжил он, будто читая лекцию. – Она предполагает существование слушателя, наделённого… милосердием. Свободной волей. Способностью вмешаться. Но настоящая сила, абсолютный контроль – они не нуждаются в милосердии. Они и есть конечная инстанция. Зачем взывать к небу, если небо – это я?
В этот момент тишину кабинета нарушила мягкая, мелодичная вибрация. На краю стола загорелся светодиод, и раздался приглушённый, но настойчивый звонок. Янус нахмурился, мимолётная тень раздражения скользнула по его лицу. Он поднял миниатюрный коммуникатор ко уху.
– Говори.
Он слушал несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым. Потом его взгляд медленно переполз с коммуникатора на Искру, которая всё ещё смотрела в пустоту.
– Очень… интересно, – тихо произнёс он в трубку. – Обработайте. Доклад – через час.
Он положил коммуникатор. Его настроение, казалось, переменилось. Циничная игривость уступила место холодной, сосредоточенной задумчивости. Он снова взял в руки револьвер, но уже не целился. Просто вертел его в пальцах.
– Любопытный поворот, – сказал он, обращаясь напрямую к Искре, словно Лео и Ключа не существовало. – Только что мне сообщили об одном… открытии. В архивах «Химеры», которые вы так кстати вскрыли, нашлись следы. Не только протоколы. А следы следов. Кто-то очень умный, очень давно, провёл операцию по извлечению ключевого актива прямо из-под носа у охраны.
Актив звали… доктор Аркадий Фадеев. Главный идеолог и ведущий нейро-инженер «Проекта Хризалида».
При этих словах Искра, казалось, чуть-чуть съёжилась. Её пустой взгляд дрогнул.
– «Куколка», – Янус усмехнулся. – Прекрасная аллегория, не правда ли? Гусеница, заключённая в кокон, чтобы выйти оттуда совершенно иной – прекрасной, сильной, предназначенной для полёта. Так он видел будущее человечества. Через боль, через переплавку сознания и тела. Романтик, в своём роде. Но романтики – ненадёжные активы. Слишком много сердца. И когда стало ясно, что проект выходит из-под контроля совета директоров… доктор Фадеев исчез. Вместе с ключевыми чертежами финальной стадии. Мы искали его. Долго. Безуспешно.
Он встал из-за стола и медленно обошёл его, приближаясь к ним. Его шаги были бесшумными по глубокому ковру. – И вот теперь, спустя годы, вы, Искра, появляетесь с бандой уличного отребья и устраиваете погром в том самом месте, откуда он сбежал. И данные, которые вы похитили… они пахнут его почерком. Старыми шифрами, которые знали лишь несколько человек.
Он остановился прямо перед ней, заглядывая в её остекленевшие глаза. – Когда я дал тебе дом, – его голос стал тише, но от этого только опаснее, – когда вытащил тебя из той сточной канавы, где ты гнила заживо, брошенная теми, кто должен был тебя любить… ты не сказала «спасибо». Когда я устроил тебя в Vanguard, как ты того хотела, исполнил твою детскую мечту о плаще и славе… ты не проявила благодарности. Только холод, амбиции и эту твою вечную, глупую независимость.
Он наклонился ещё ниже, почти шепча. – Может, я был к тебе слишком строг? Но разве не милосерден? Без меня ты была бы трупом в коллекторе. Я дал тебе силу, цель, место в мире. А ты… ты отплатила мне тем, что украла у меня моего главного учёного. Спрятала его. Словно какую-то жалкую собачку. И всё это время, пока ты играла в благородную разбойницу, помогая всяким отбросам… ты хранила при себе ключ к моему величайшему проекту.