Страсть писателя. Повесть и рассказы разных лет
- -
- 100%
- +
«Ты куда? – спросил он. – А бабло?»
«Какое бабло? – переспросил я, хорошо понимая, что в ту минуту он мог забрать у меня не только моё бабло, но вообще что-либо ценное, что у меня имелось.
«Ставка, которую ты собирался играть», – продолжил он холодно.
«Пятьсот фунтов, которые я хочу разыграть, – ответил я сухо, но с испугом, – я поставлю в букмекерской конторе, в независимости от того, как ты к этому относишься».
«Не будь дураком, мой дорогой, – ответил Бенни, не поведя ухом, – Ты во много раз больше выиграешь, если поставишь у меня – к тому же ты мой друг».
Сказано – сделано.
Я отсчитал перед ним громадную для меня сумму с надеждой, что всему, чёрт возьми, есть пределы. Вторую половину дня я был так занят отчётом и присутствием господина ревизора, что и мысли не возникло уйти и следить за скачками, результаты которых я узнал из вечерних газет. Хладнокровно читал я второй раз подряд имя скакуна-победителя, и в то время как комок у меня в горле поднимался всё выше и давил, я понял, что разбогател на семь тысяч фунтов – моя лошадь принесла 14 к 1.
Коротко изложу заключительную часть этой грустной истории, хотя мало-мальски чуткий читатель уже догадался, что к чему. После того как я сам себя поздравил, подарил самому себе дюжину шёлковых платков, коричневую широкополую шляпу и дорогие солнечные очки, я отправился в «Зубы льва» ждать Бенни и деньги. Я был не единственный, кто его ждал. Постепенно нарастало шушуканье. Бенни то и Бенни сё, Бенни и на кошку никогда не ставил, кто-то сломал Бенни ногу с целью отомстить за пятьдесят фунтов, которые сам ему и дал, Бенни потерял свой шанс, Бенни арестовали, Бенни всё профукал, и т.д. и т.д.
Не помню, сколько я проплакал из-за такого конца, а главное, не помню, по какой именно причине. Суть в том, что спустя какое-то время я забыл о потерянном выигрыше, забыл о действительных расходах, забыл самого Бенни. И вот это всё является мне опять – вот этим августовским днём, спустя столько лет, в сопровождении одетого в синий бархат Бенни, вальяжно облокотившегося на бледный розово-зелёный фонограф и держащего в одной руке бокал, а в другой – вечернюю газету. Газету он, впрочем, скорее мял, чем читал. Он поздоровался со мной со свойственным ему видом человека успешного и так, словно мы расстались не далее как вчера. У меня не было никакой особой причины разбивать лёд, но всё же я спросил, как поживают лошади. Хандру с его лица как рукой сняло, словно он долгие годы ждал этого вопроса. Он отпил глоток и, не отводя взора от моих глаз, сказал: «Знаешь, моя страсть к лошадям поутихла… Теперь я пишу истории. И не только пишу, дорогой мой, – я их продаю». Он самодовольно улыбнулся и доверительно продолжил: «Можно даже сказать, это теперь мой доход. Вот только что у меня приняли рассказ, напечатают через месяц, я уже получил гонорар. Во внутреннем кармане пиджака у меня лежит чек, так что я тебя приглашаю. Ян, дорогой, ещё два таких точно, пожалуйста». Я не могу вспомнить, отказался ли я, но такие дела мне очень и очень не по душе. Впрочем, даже если я и отступил шага два назад, я тут же снова выступил вперёд, решив, что как я никогда не бегал от Бенни в прошлом, так и теперь не было в том никакого повода. Итак, я выступил вперёд, пытаясь угадать, какими тропами он намеревался меня водить в этот раз. Предложения он мне делает соблазнительно-грязные.
«Не спросишь, а что я пишу?» – обратился он ко мне, вернувшись из бара с двумя полными бокалами. «Ладно, это долгая история – но вот в рассказе, который я продал, сказать о чём там речь или хотя бы сюжет вкратце? Во-первых, название,» – невозмутимо продолжил он, наблюдая за моим смущением. «Он называется «Львиная доля», и там два обычных, самых обычных персонажа. Вот, как ты и я, и один съедает другого. Проще говоря – один думает, что другой его ест, а этому последнему наплевать на того беднягу, что чувствует себя жертвой. Чтобы ты понял, что происходит, назовём жертву – неправильный термин, но так уж принято, милый мой, так принято – назовём, повторяю, жертву «один», а того, другого –»другой». Рассказ, на фоне которого разворачивается действие и раскрываются характеры, – простенький сюжет о невыполнении соглашения (в данном случае речь о невыплаченном пари). На переднем плане – характер «одного», который убеждён, что тот, «другой», отобрал у него всё ценное, что у него было. И вот как-то вечером, когда они встречаются в пабе, вот как мы сейчас, и положение «одного» кажется ему совершенно безвыходным, этому «одному» кажется, что пришёл час расплаты. В чём он того, «другого», только не упрекает! Хочешь узнать, в чём он его обвинит?» – мягко спросил Бенни, в то время как я давно был цвета его газеты. «Сказать тебе одним словом? Он обвинит его во всём! Да, во ВСЁМ… Излишне говорить, что попытка эта не увенчается успехом, ибо «другой» никакого отношения к делу не имеет, как любой мало-мальски чуткий читатель уже и так понял. Так-то.»
Я выскочил из бара в полной уверенности, что зло обрело живой плотский облик. Взволнованный, мчался я по улице между автомобилями, и ничто не могло меня остановить. Мерзавец! Не хватало ещё, чтобы он и дальше надо мной смеялся. Он должен мне семь тысяч фунтов и он ещё смеётся над самым главным и тайным, что у меня осталось.
Я дрожал всем телом, пока торопливо поднимался по лестнице в свою контору, не осмеливаясь даже представить себе то, что вскоре должно было стать горькой правдой. Когда-то в минуту слабости я наверняка признался ему в своей тайной болезни. В писательстве. Я писал рассказы, которые тайком от моих знакомых предлагал в разные литературные журналы и тщетно ждал, чтобы их напечатали. И вот эта скотина надо мной смеётся. Я задыхался от страха и несправедливости, пока бежал вверх последние метры, отделяющие меня от моей конторы. История, которую он мне рассказал, – я её знал. Я не только её знал – я её закончил писать накануне. Этот рассказ написал я – клянусь чем угодно!, – и он ждал меня в ящике письменного стола, чтобы я переписал его начисто.
Не было необходимости переворачивать все ящики и передвигать мебель, пытаясь найти то, что я давно потерял: на том месте, где должен был лежать мой рассказ, была только пара заметок, на бумажках и бумажных носовых платках, на которых я так долго собирал мой материал. Не осталось ничего. Столько сил. Бессонные ночи, сердцебиение. Гастрит. Деньги мои ты украл, ладно, но это? Я должен потребовать объяснений. Немедленно. Пока железо ещё горячо…
Я вернулся в паб под первыми каплями летнего дождя ещё быстрее, чем бежал раньше. Этот монстр был ещё там. Он отказался что-либо обсуждать, утверждал, что его оскорбляет моё поведение, точнее, мой побег – я и в прошлом много раз его подводил – короче говоря, я давно ему должен был пять фунтов, и ещё эти два напитка, которые он заказал, перед тем как я таким недостойным образом убежал. Я даже не мог схватить его за его бархатный воротник, не то что за горло с криком «Мразь!», а ему ведь снова удалось взять меня под контроль, полностью подчинив своей воле.
В тот момент, в блеске августовской молнии, я подумал, что такие истории или заканчиваются решительным ударом или не заканчиваются никогда. И наверно я показался бы щедрым и благородным, если бы, вернувшись, заплатил ему пять фунтов, которые, конечно, я ему задолжал, угостил бы его ещё одним напитком и оплатил бы те два последние, которые он выпил сам, пока меня не было.
1990 г.сборник «Мне снятся друзья»Бонус
А. Сурунису и тем, кто с ним играл
Шевроле пятидесятых, с изогнутыми контурами, медленно подкатил к охраннику у ворот. Нулис включил первую передачу и помахал солдату бумагой c машинописным текстом. Тот лениво поднял левую руку, останавливая нас, и в то же время протянул правую, чтобы взять бумагу.
«Начинается», – пробормотал Нулис, улыбаясь охраннику.
«А это там кто?», – спросил солдат, качнув бумагой в мою сторону.
«Мой помощник, всё в порядке».
«В порядке, да? – он нагнулся к окну. – Мне он не кажется в порядке».
«Я отвечаю», – сказал Нулис и выключил радио.
«Ну ладно». Он выпрямился и с серьёзным лицом стал изучать разрешение, которое держал в руках.
Это было разрешение с пространной формулировкой, подтверждающее, что хоть наше предприятие и не было богоугодной миссией, оно не было и ничем порочным. Самый бедный солдат мог купить в рассрочку двадцать четыре тома Большой Энциклопедии Франклина. Он подписывал контракт, платил десять долларов вперёд и через месяц получал первый том. Продолжал платить в рассрочку и, если не отчаивался на полпути, через два года становился обладателем труда, равного Британнике. После подписи и первого взноса в знак доверия он получал экземпляр Библии. Их-то мы и возили с собой, чтобы можно было хоть что-то дать в нужный момент.
Естественно, в разрешении не было ни слова, что нам позволено въезжать в военные части, но мы ссылались на тот факт, что нигде не было написано, что это нам запрещено. Нам, как и большинству охранников, этого было достаточно. Но иногда мы наталкивались на кого-нибудь, кто, изнывая от скуки, начинал интересоваться и цепляться к мелочам. Как вот этот теперь.
Он вновь склонился к окну, тыча в меня огромным пальцем. Он явно решил мной заняться.
«Нет, этот мне не кажется в порядке… И вообще, он шпион. Вот на кого он похож, на шпиона».
«Он нормальный парень, говорю тебе. Нормальный».
«А что же он молчит, если он нормальный?»
«Потому что он немой».
«И ты хочешь мне тут сказать, что раз он немой, он не может быть шпионом? Ты за дурака меня держишь? Ну, говори!»
«Да нет, конечно… Ну что, мы можем проехать? Нам сегодня нужно доехать до Гейльбронна».
«А, доехать до Гейльбронна… Вот разворачивайся здесь, уезжай, и доберётесь до Гейльбронна».
Лицо Нулиса посерьёзнело, что случалось в критические минуты. Сейчас как раз была такая.
«Разрешение у тебя в руке гласит, что мы продаём энциклопедию. Это образовательный проект, если ты ещё не понял».
«Здесь нигде не написано, что ты можешь приехать в часть и нас дурить, – его нос покраснел, пока он старался убедить нас в том, что мы и без него знали. – Нигде не написано, что ты можешь въехать в часть и дурить наши прелестные отполированные задницы своими энциклопедиями».
Нулис пытался держать лицо: «Ладно тебе, там сказано, что мы имеем право продавать энциклопедию в военных частях где угодно на территории немецкого государства».
Партия была проиграна. Противник не желал уступать.
«Мы что, устроим здесь соревнование по смекалке? Ты меня испытываешь? Да? Испытываешь? Здесь нигде не сказано, что ты имеешь право въезда на территорию военной части. И на этом твое дело закрыто. Задний ход. Давай отсюда!»
Нулис выворачивал машину, ругая весь генштаб обороны, который в силу своей глупости позволял американскому охраннику запретить нам продавать Большую Цветную Энциклопедию Франклина в американских частях. Он крепко сжал пальцы в кулак, вытянул средний и помахал на прощание.
Мы бесцельно побродили по маленькому городку и стоя съели по сосиске.«А ты и вправду похож на шпиона, – сказал Нулис и предложил пойти посмотреть фильм. – Сейчас идёт новый французский с Джин Сиберг».
Мы выходили из кинотеатра, посмотрев «На последнем дыхании». Магазины закрывались, и служащие, как шальные, мчались к трамваям, велосипедам и автомобилям, пытаясь выиграть пару секунд.
Мы припарковались у «Ферлибтес Херцхен». Внутри толпились девки, шумные солдаты, разные придурки. Раз с прибылью за сегодняшний день не вышло, может, удастся какому-нибудь пьяному американцу продать энциклопедию? А может и нескольким, никогда не знаешь. Так у нас уже было.
Мы быстро утратили желание заниматься торговлей и стали играть в 165 на жребий, кто будет платить за пиво.3
Кого мы уж точно не ждали, это нашего сегодняшнего врага. Он приблизился к нам со стаканом в руке и насмешливой улыбкой.
«А, вы здесь, мои красотульки!»
«А что, и здесь есть проходная?» – спросил Нулис, тряся кости в кожаном чехле, чтобы выбросить число больше 153.
«Ты что, думаешь я не видел твой вонючий палец, которым ты мне помахал? Ты знаешь, что я могу дать тебе в харю?»
Нулис проиграл и заплатил за пиво. Все молчали. Я заказал ещё два.
«Да ладно, шучу, – продолжил тот, – иди, сядем за один стол. У меня к тебе предложение».
Мы увидели свободный стол у фонографа. У него стоял офицер-негр, непрерывно бросая в него монеты и покачиваясь в ритм выбираемых мелодий.
«Сколько, ты сказал, ты хочешь за Библию?» – спросил наш новый приятель, как только мы сели.
«Мы её не продаём, мы её дарим… Мы продаём энциклопедии», – ответил Нулис и сразу же, отбросив надменность, стал объяснять условия и выгодное предложение. С обычными уловками продавца.
«Брось. Мне не нужна энциклопедия. Меня не интересует ни одна драная энциклопедия на свете… Так что с Библией?»
«Что значит – что?»
«Я хочу купить штук десять».
«Невозможно, – жёстко ответил Нулис, но глаза его заблестели охотничьим блеском. – Они нам нужны как бонус».
«Да ладно, не будь придурком. Ты получишь деньги».
«Говорю же, невозможно… А кроме того, они дорогие».
«Сколько?»
«Ну… понимаешь. У них есть своя цена».
«Сколько, чёрт побери?»
«Семь долларов за штуку».
Мы за них платили по доллару, а также всегда могли распространять энциклопедии без Библии. Такие случаи бывали.
«Ты, кровопийца! – солдат поставил кружку на стол. – Никакая Библия в мире не стоит семь долларов».
Нулис хладнокровно достаёт Библию из сумки, где хранились квитанции, контракты и прочие бумаги. С очень профессиональным видом.
«А вот эта, тем не менее, мой дорогой, стоит семь долларов… Посмотри! По краям страницы золото, подлинное золото, кожаный переплёт, настоящий, видишь?.. В общем, слушай. Десять я тебе не продам, если возьмёшь – то все, у нас в машине тридцать четыре экземпляра. Ты берёшь все, и мы делаем скидку».
«Скидку сколько?»
«Ну бери по пять за штуку».
«Я даю половину», – говорит американец самодовольно и уютно располагается в кресле, потягивая пиво из кружки.
В конце стойки какой-то пьяный плакал, умоляя, чтобы ему позволили убить свою любовницу.
«У тебя все деньги при себе?» – холодно спросил Нулис.
Тот вытащил ручку и стал подсчитывать на салфетке.
«Ладно тебе, – с презрением процедил Нулис, – восемьдесят пять долларов всё вместе».
Американец продолжил умножать тридцать четыре на два с половиной доллара.
«Нормально, у меня столько есть, – сказал он, как только увидел результат, и снова откинулся назад. – И если решено, то я их загружу, потому что через полчаса мне надо быть на месте».
«Где твоя машина?» – спросил Нулис.
«У двери».
Нулис резко встал, с ним и солдат.
«Сейчас я принесу наши. У меня машина на стоянке. Через пять минут вернусь, – Нулис второпях вышел уладить то, что у нас называлось «беспредметной сделкой».
Американец казался довольным. Он попросил долить пива.
«Может, ты хочешь чего? Я угощаю».
Нет, я ничего не хотел.
«Ты неразговорчивый, да? – он вернулся с полной кружкой. – Другой за тебя разводит беседы».
Я объяснил, что Нулис в этом деле лучше.
«Ерунда, никто не может быть лучше тебя самого».
Он был ходячим куском мяса. Такой самодовольный и готовый попасть к нам в когти. Вместо этого я возразил, что признавать достоинства другого есть неотъемлемая часть справедливости.
«Да ерунда, ерунда… Ну что там, что он тянет?»
Нулис показался в дверях и сделал нам знак, чтобы мы вышли. Солдат опорожнил кружку до последней капли, сдвинул пилотку набок и двинулся к выходу.
Нулис велел ему подъехать к нашей машине и открыл багажник шевроле. Потом вытащил и передал три коробки, перетянутые чёрной изолентой, и четыре отдельные экземпляра.
«Десять штук в коробке и четыре. Всего тридцать четыре. Теперь ты давай».
Тот отсчитал четыре бумажки по двадцать долларов и одну в пять.
«Отлично, – Нулис с царским равнодушием положил деньги в карман. – «Знаешь, а вначале я тебя за придурка посчитал».
«А ты мне по-прежнему таким и кажешься, – парирует тот, заводя свежевымытый автомобиль. – Единственное, в чём ты был прав, это что вот этот вот не шпион. По-моему, он голубой. И смотри, чтобы я больше тебя не видел у наших ворот, иначе ни от тебя, ни от него мокрого места не останется».
«Ладно-ладно, дружок, не злись. Ты меня больше не увидишь».
Не успел он свернуть на первом повороте, как мы умчались.
Мы заехали на стоянку, где нас ждали Святые Писания, оставленные там «на полчасика» за пять марок. Мы бросили их на заднее сиденье, заправились и уехали в зимнюю ночь.
«Ишь ты, подлец, хочет поживиться на Библии!»
Держа руль, он вытащил две двадцатидолларовые бумажки и протянул их мне.
«Мы хоть их дарим… Пять я оставляю на расходы по сделке».
Мне вспомнились воскресные вечера дома. Дед, после того как убирали со стола, не позволял мне отойти от него, пока я не выслушивал отрывок из Писания, с которым он не расставался. Он читал сам, тихим голосом, если не приближаться, так что это звучало, как непрерывная колыбельная. Я думал про свои игры, и уже час спустя ничего из этого чтения не помнил. А сегодня, если бы меня спросили, я бы рассказал всё дословно. Удивительное дело!
«Не знаю, насколько удивительное», – сказал Нулис и включил радио.
Стал накрапывать мелкий дождь вперемешку со снегом. Я до упора включил печку, а на повороте дороги показались огни близлежащего города. Их отражение.
«Наверно, ты скучаешь по старику, читающему сказки маленькому мальчику», – серьёзно произнёс он немного погодя.
1990 г.сборник «Мне снятся друзья»Стратегия скуки
Блестит алюминий, люминесцентные лампы и линолеумный пол. В этот безлюдный час, когда авиабилеты дешёвые, а цены таксистов кусаются, музыка из невидимых динамиков делает пространство ещё более пустым.
Бармен ночной смены ведёт себя так, словно перед ним толпа жаждущих клиентов пополудни. Он переставляет бокалы и бутылки, бессмысленно жестикулируя, двигает предметы, которым давно пора бы уже отправиться на покой, то и дело самодовольно поправляет чёрную бабочку, подчёркивающую его свежевыбритое и блестящее лицо. Он чрезвычайно болтлив, стараясь поддержать у единственного клиента хорошее настроение.
Клиент, в сером свитере с треугольным вырезом и в тёмно-синем однобортном пальто, заказывает второй кофе и продолжает давить окурки на полу, игнорируя пепельницы, которые бармен подсовывает ему под зажжённые сигареты.
«Задержка рейса», – сообщает он ему с лёгкостью человека, видавшего все виды опозданий. –»Задержка рейса… Сегодня вечером все будут задерживаться».
Клиент с неудовольствием ставит чашку. «Что ты сыплешь внутрь?» – спрашивает он, касаясь стоявшей рядом вазы с искусственными маргаритками.
«Что значит «что сыплю»? Колумбийский и немного американский».
Клиент отодвигает чашку и говорит: «Сделай мне чай».
Бармен, словно он плохо понимает иностранный язык, смотрит на него вопросительно: «Ты какой хочешь?»
«Ну если у тебя никакого нет, сделай что-нибудь другое».
Глаза бармена оживляются. «Хочешь горячее вино?.. Я сахара добавлю и ломтик корицы». Он описывает это, сам разгорячившись, как планируемый им грог, и добавляет: «Это то, что тебе надо, это лучше всего».
Одинокий гость подносит к носу край бокала, держа его за ножку, чтобы не обжечься, поднимает, как дегустатор, и рассматривает содержимое на свет. «Ты добавил тёртую корицу… Вот аромат и улетучился», – он презрительно произносит это «вот». Темнеет. Огни гаснут. Не по одному, а все сразу, словно давая знак человеку, предостерегая от его удара.. Был свет, и наступила тьма. И потом стон, крик, шёпот.
Бармен говорит: «Вот поэтому люди опаздывают». Фраза повисает без ответа, и он торопливо добавляет вслед тому, кто только что сидел перед ним: «Два кофе и вино».
Здесь и там зажигающиеся в зале спички делают пространство бара ещё темнее, и клиент, передвинувшийся немного вправо, произносит изменившимся голосом: «Если я тебе заплачу сейчас, как ты можешь быть уверен, что я тебя не обсчитаю?»
Бармен громко хохочет и, чтобы почувствовать себя увереннее, отвечает голосом Карагиозиса4: «Ты дай, а я их понюхаю. Я пойму по запаху…»
Стали утихать протесты тех, кто ещё ждёт задерживающегося рейса, и на их застывших лицах играют лучи света карманных фонарей службы безопасности.
«Ты здесь? – тихо спрашивает бармен, вглядываясь перед собой. – Отвечай, чёрт возьми, и перестань постоянно исчезать».
«Зажги какую-нибудь свечу… что-нибудь».
Бутылка падает, задев пару других рядом, на пол, но не разбивается .
«Где-то должен же быть фонарик».
«Давай, включи его и налей что-нибудь, выпьем. Я плачу. С темнотой приходит холод», – говорит клиент туда, где ещё недавно раздавался голос бармена.
«Я не пью в это время… Если тебе холодно, говори. Говори сам, говори со стойкой», – отвечает бармен и размещает сверху на высоком бокале фонарик. Приглушённый свет, отражаясь на потолке, освещает два лица.
«Батарейка просрочена, что твоя корица, – произносит посетитель, убирает фонарик с бокала и кладёт его на стойку, освещая полки с бутылками. – Ну так что с тем напитком? Принесёшь?»
Фонарик медленно гаснет, и бармен говорит: «Вот поэтому я боюсь самолётов, чёрт побери, и не хочу работать по ночам».
Бутылка звенит во мраке, пока он ищет бокалы.
«Что это мы пьём? – спрашивает клиент и поглаживает бутылку, будто она ему выдаст секрет.
«Я боюсь, что у меня… Я боюсь».
«Да ну, брось, – отвечает клиент со скукой. – Все мы однажды умрём».
«От этого легче, что ли?.. Если ты мёртвый, всё кончено. Ты уже ни о чём не можешь пожалеть. И мне это не нравится».
На некоторое время воцарилась тишина. Её прервал короткий шлепок губами посетителя, который вдруг произнёс: «Ты уверен, что бутылка была полной? Наливаю-наливаю и ничего не пью!»
«Понятия не имею, – равнодушно ответил бармен. – Ты отмечаешь, сколько ты выпил?»
«Я? Ты же всё время держишь бутылку».
Бармен зажёг сигарету, держа спичку в руке, пока она не погасла. «Кого ты сказал, ты ждёшь?» – спросил он, глубоко затягиваясь, словно кончик зажжённой сигареты мог осветить тёмную комнату.
«Никого, – ответил его гость. – Я пишу книгу… Действие в главе, в первой главе, происходит в аэропорту ночью».
«А почему? Что такого в аэропортах ночью?»
«Ну вот а сейчас, к примеру? Такой вот абсурд!»
«Так ты журналист, да? – вздохнул бармен. – Тоже профессия!»
«Кто-то же должен», – произносит писатель, великодушно не обращая внимания на путаницу в профессиях.
«Вот и я говорю. Это такая работа, про которую думаешь – слава Богу, что её делает кто-то другой».
«Скажи-ка, ты, может, хочешь меня оскорбить?» – резко спрашивает писатель.
«И в мыслях не имел, – говорит бармен, и слышится звук новой бутылки, которую он ему пододвигает, недооценив высоту стойки. – Я просто хочу сказать, что в темноте мало что удаётся».
Те немногие, кто кроме них ещё сидят в зале, разом замолчали. Только синие отражения слепящих фар автомобилей, мчащихся по шоссе, напоминали об их присутствии.
«Скажи-ка, – спрашивает бармен, – что ты обо мне думаешь?… Не сейчас, конечно, а вот до того, как ты меня увидел… Думаешь, я дурак? Я вот тебя спрашиваю, потому что у вас, у журналистов, есть чутьё, и вам видно, когда человек – дурак… Вот сейчас, к примеру, когда я с тобой веду философские беседы, ты можешь представить, какое у меня выражение лица, где руки? Можешь ты вообразить, что сейчас, вот в эту самую минуту, мы с тобой вот говорим, а тут за стойкой стоит на коленях изумительная возрожденческая красотка – знаешь, такая, с мелко завитыми волнистыми пышными тёмно-каштановыми волосами, с тонко очерченными губами – она стоит тут на коленях, и соски её груди – знаешь, такого редко-вишнёвого цвета – прикасаются к складкам моих брюк из ворса, и от того, как её окрашенные в розовый ногти скользят по моему паху, можешь ты вообразить, я тебя спрашиваю, насколько она обезумела от любви, что ждёт её за ширинкой моих обтягивающих брюк?»
Писатель, или то, что должно быть в темноте писателем, молчит.
«Что ты вообще, бедняга, можешь вообразить, – бармен шепчет, перегнувшись через стойку и выделяя каждое слово, – ты при включённом-то свете не представишь, где уж тебе теперь?»
Свет медленно зажигается снова, прерывисто и с коротким визжащим шумом люминесцентных ламп. Пассажиры, кажется, выходят из летаргического сна или глубокого запоя. Делают пару шагов на месте, удивляясь, что тело ещё стоит на двух ногах, трогают голову и со смешанными чувствами находят её на своём месте.
К месту, где стоял клиент, подходит полицейский и спрашивает бармена, указывая на пол: «Это что здесь?»