Не стреляйте в партизан…

Для нас все оставалось тайной. Было у нас какое-то целомудрие, которое не позволяло интересоваться многим сверх меры, в отличие от циников XXI века. Именно целомудрие. Помнится, после удачной операции у Поварчиц, перед Новым, 1942 годом было голодно в лагере. Даже раненого Карасева нечем было покормить. И мы с Верой Некрашевич пошли в ближайший поселок разжиться едой. В обратный путь тронулись уже поздним вечером. Повалил снег, стежки замело, и мы сбились с пути.

Блуждать в таком случае по лесу бесполезно, и мы заночевали под разлапистой елью. Лежали спина к спине, только бы теплее было. Никаких других помыслов и в голову не приходило. Это уже лет через сорок после войны при встречах с товарищами, бывало, раздавались шутки: «Молодо-зелено, не могли сообразить, как согреться!» А мы и в самом деле не могли соображать иначе. Мы по-доброму относились друг к другу. К девушкам, женщинам – предельно бережно.

Случалась и любовь на войне. Полюбили друг друга – куда денешься? Становились мужем и женой. Мои друзья – комбриг Михаил Герасимов, начальник штаба бригады Дмитрий Удовиков, командиры отрядов Николай Попов, Иван Конотопов, Михаил Каштанов – нашли себе спутниц жизни в партизанах. Женились без регистрации в ЗАГСе, причем на всю жизнь. И браки были прочными, долговечными.

В 1943 году командование бригад издало официальные приказы: считать таких-то (фамилии, имена, отчества) мужем и женой. После освобождения от немецко-фашистских захватчиков по этим бумагам нужные документы оформляли в ЗАГСах. Но это было потом. А тогда партизанские браки, браки по любви, не нуждались в формальных бумагах. Они были сильнее любого свидетельства ЗАГСа и печати райисполкома, потому уважались в партизанской среде.

Бывала любовь и на стороне. В деревне или на хуторе девчата молодые, и партизаны не старики. Жизнь диктовала свое. А вот за насилие – расстрел перед строем товарищей. Но такое было очень редко.

Однако война ведь не только убивала человека, живущего на земле. Сколько не родилось, не появилось на свет новых жизней! Если посчитать в целом по всему государству, то это десятки миллионов. И в XXI веке человечество пожинает плоды той войны. Нет большего укора войне, чем не появившиеся на свет новые человеки.

Обязательно нужно сказать о детях в партизанских отрядах. И не только о маленьких солдатах большой войны. Юные Герои Советского Союза Саша Чекалин, Марат Казей, Валя Котик, Леня Голиков… Они известны, им поставлены памятники.

А сколько было тысяч маленьких партизан, не получивших такой громкой известности! Они фактически были в каждом отряде, в том числе и в нашем соединении. Алексею Коту из Пинщины, когда началась война, было всего тринадцать лет. Мы его звали «Алеша Малый», поскольку, как и я, он ростом не вышел. Да и возрастом к тому времени – тоже. А за три года боев и походов парнишка стал закаленным бойцом, получил государственные награды.

Впоследствии Алексей Николаевич был председателем Лунинецкого райисполкома, первым секретарем Ивановского райкома партии. За проявленный в мирное время организаторский талант удостоен ордена Ленина. Николай Владимирович Голуб потом возглавил Дрогичинский райком партии. Сергей Николаевич Маркевич долгое время работал председателем колхоза в Ивановском районе.

Но до этого еще надо было дожить. Кто мог гарантировать, что Сережа Маркевич вернется с операции, когда вывесили красный флаг в полицейском гарнизоне в большой полесской деревне Мотоль!

Коле Гойшику было дано задание подорвать эшелон. С задания он не вернулся. Увидев, что эшелон близко, и поняв, что не успеет поставить заряд, он с миной в руках бросился под поезд и пустил его под откос.

И после этого теперь у кого-то поворачивается язык бросить в их адрес мерзкое слово! Даже о Марате Казее, который по праву является национальным героем Беларуси и которому поставлен памятник в сквере у Оперного театра в центре Минска. Этот пятнадцатилетний мальчик, попав в безвыходное положение, не струсил, уложил из своего автомата полтора десятка фашистов и полицаев. Когда кончились патроны, он подпустил их совсем близко и взорвал последнюю гранату.

Лет через двадцать после войны в Минске проходил суд над одним из гитлеровских прихлебателей. Даже тогда бывший полицай не сдержался и стал возмущаться, вспоминая Марата Казея: «Такой упрямый. Одной ногой стоит в могиле, а взорвал гранату и убил еще несколько наших».

Я хочу сказать и о тех детях, которые не стреляли, не бросали гранат, не подносили патроны на поле боя. Они тоже переносили все тяготы партизанской жизни: холод, голод, бомбежки, артобстрелы. Взрослому тяжело, а каково ребенку в семь-восемь лет! У многих погибли родители, еще в те годы было надорвано здоровье.

Сегодня они, маленькие солдаты большой войны, уже сами старики, пенсионеры. А сказывается это на их пенсии? Сыны полков и юнги признаны участниками Великой Отечественной войны.

Дети блокадного Ленинграда, малолетние узники концлагерей защищены законом и пользуются какими-то льготами. Это справедливо, по совести. А дети, пришедшие вместе с родителями в партизанские отряды, или сироты, родителей которых убили фашисты, остаются ни с чем даже через 60 лет после войны.

Много сделано в Беларуси по защите детей, слов нет. Но нашелся же кто-то, кто внес и «провел» поправку к «Положению о комиссии по делам партизан и подпольщиков»: не рассматривать материалы о признании партизанами детей, родившихся после 1933 года, т.е. тех, кому было 8–10 лет.

Представьте себе такую картину: в партизанский лагерь ворвались каратели. Они разве требовали паспорта и метрики? Родился до 1933 года – расстрел, появился на свет после – останешься в живых… Абсурд. А не абсурдный ли вопрос задавали некоторые чиновники: «Разве они ходили в атаку?»

Не ходили они в атаку, как и сыны полков, как не ходили в атаку повара и писари. Но сыны полков, писари, повара – участники войны. Пользуются соответствующими льготами. А партизанские дети, кому сегодня уже по 70 лет, не могут получить льготные лекарства.

Мне тяжело читать письма детей-партизан. Официально они не признаны таковыми, но я называл их и буду называть партизанами, потому что имею на это право. Например, считаю партизаном Юлия Яковлевича Кучинского. Его отец и мать были врачами. Перед войной отец служил в Белостоке и перевез туда семью. Он был уверен, что, если начнется война, то боевые действия будут проходить на вражеской территории.

Военный хирург Яков Антонович Кучинский погиб в 1941 году. Его жена Юлия стала связной отряда Коржа. Выполняла задания вместе с сыном. В его фуфайке прятала секретные бумаги. Потом мать и сын были в отряде имени Чапаева.

Мальчик помогал ухаживать за ранеными и больными. В походах вместе с партизанами спал на снегу, брел по пояс в ледяной воде во время выхода из блокад. С тех пор у него всю жизнь болят суставы. А его спрашивают, ходил ли в атаку…

В результате военных лишений стал инвалидом Эдуард Янович. Когда выходили из окружения, он бежал вместе со своей сестрой. Они держались за руки. Очередью из немецкого автомата убили сестру, а Эдуард остался жив только потому, что был ниже ростом и пуля сорвала шапку. Но он не считается пострадавшим на войне.

А разве ничего не стоят те немалые суммы советских денег и облигации, которые он, будучи мальчишкой, собирал в деревнях и которые самолетами отправляли на Большую землю в фонд обороны! Пусть бы нынешнее российское правительство хоть толику ему вернуло, написал он в одном из писем и добавил: «Но я не жалуюсь и не пеняю на свою судьбу, ведь я в маму, а она, как вы помните, никогда и ни на что не жаловалась».

Обидно, что мы не смогли защитить их в мирное время. В войну защитили, часто рисковали жизнью ради этого, последним с ними делились. Более того, к мирной жизни их готовили, потому в партизанских отрядах создавали школы.

И каждую добытую тетрадку, каждый лист чистой бумаги, подходящую книжку старались не «пускать на раскурку», а несли в эти школы. Кирилл Трофимович Мазуров в своей книге «Незабываемое» привел данные о том, что в партизанских «зеленых» школах только на территории нынешней Брестской области занимались более 30 тысяч детей.

В глазах этих детей мы видели наказ и напутствие: прогони фашиста! Кто после этого смеет утверждать, что они не внесли вклада в Победу! И пусть никому мои слова о «наказе и напутствии» не покажутся высокопарными.

Отступая в глубь своих зон во время жестоких блокад, мы в первую очередь эвакуировали детей, мирное население. Ценой этой эвакуации часто становилась жизнь партизан, оставленных в заслонах для прикрытия.

В той борьбе участвовали все поколения. В феврале 1943 года гитлеровцы проводили против нашего соединения карательную операцию под названием «Горнунг». В деревне Новины (теперь это Солигорский район) они пытались заставить двух пожилых крестьян показать дорогу к партизанским лагерям.

Это были братья Михаил Самуилович и Иван Самуилович Цуба. Михаил Самуилович отказался, и его сразу же расстреляли. А Иван Самуилович завел фашистов в болотные топи, примыкавшие к реке Лань. И тоже был убит.

Но и каратели назад выбраться не смогли. Часть их погибла в топях, остальных уничтожили партизаны. Братья повторили подвиг Ивана Сусанина. Теперь им установлен памятник. Деревня Новины носит название Дубы.

В той борьбе участвовали все конфессии. У нас в соединении среди пинских партизан были и священнослужители. Настоятель Успенской церкви в деревне Одрижин Ивановского района отец Василий Копычко своими проповедями во время богослужений, которые часто проводил ночью, укреплял веру в победу. Во время службы он знакомил со сводками Совинформбюро, собирал и передавал в отряд продовольствие, медикаменты. В его доме нередко встречались партизанские связные и даже командиры.

Закончил войну отец Василий в отряде, был отмечен государственными наградами. А еще он всю жизнь берег портсигар, подаренный комиссаром бригады имени Молотова Ф. Куньковым. На портсигаре выгравирована надпись: «Копычко В.Д. За помощь партизанам в борьбе против немецких захватчиков».

И не надо акцентировать внимание на том, что священнику был вручен портсигар, который ему, мягко говоря, был не очень-то нужен. Просто во время войны не так просто было найти нужную для подарка вещь. Главное все-таки заключалось в надписи на портсигаре. Отец Василий после войны долгое время служил настоятелем Свято-Никольского храма в Гомеле, был отмечен высокими церковными наградами.

Протоиерей Александр Романушко летом 1943 года был приглашен на отпевание убитого полицейского. Батюшка поначалу колебался, но потом решил поехать. На кладбище собралось много народу, пришли на похороны и вооруженные полицейские. Облачившись в епитрахиль, батюшка заявил:

– Дорогие братья и сестры! Я понимаю большое горе матери и отца убиенного, но не наших молитв и «со святыми упокой» заслужил своей жизнью во гробе лежащий. Он изменник Родины, убийца невинных детей и стариков. Вместо вечной памяти предаю его анафеме!

Люди стояли словно пораженные громом. Отец Александр обратился к полицейским:

– К вам, заблудшим, моя последняя просьба. Искупите перед Богом и людьми свою вину и обратите свое оружие против тех, кто уничтожает наш народ, кто в могилы закапывает живых людей.

Присутствовавшие на похоронах полицаи не посмели тронуть его. Многих из них священник привел в партизанский отряд. Александр Романушко впоследствии тоже участвовал в боях, ходил в разведку. Был награжден медалью «Партизану Великой Отечественной войны». Два его сына сражались вначале в партизанском отряде, затем на фронте, оба вернулись домой орденоносцами.

Священник Иоанн Лойко во время храмового праздника принародно благословил трех своих сыновей в партизаны. А сам остался со своей паствой и погиб в Хоростово вместе со своими прихожанами. За лечение раненых партизан, за распространение листовок был убит гитлеровцами священник Николай Пыжевич из деревни Старое Село.

Протоиерей Иван Рожанович сам пошел на встречу с карателями, когда над деревней Сварцевичи нависла угроза уничтожения. Он сказал им, что просит защиты от партизан, коих в деревне несметное количество. Эта уловка удалась. Каратели срочно убрались прочь.

Это примеры из нынешнего Солигорского района Минской области.

Активно помогал партизанам протоиерей Косьма Раина из Пинского района. В условиях оккупации он продолжал говорить в молебнах «о стране нашей, властех и воинстве ея», укрывал раненых, собирал продукты для отрядов, отпевал погибших, расстрелянных, крестил детей.

Два его сына Петр и Павел были отважными партизанскими разведчиками, потом воевали на фронте, были награждены орденами и медалями, а после войны продолжили дело отца – стали священниками. Петр служил в храмах Беларуси, Подмосковья, в Александрии (Египет), в Сан-Франциско (США). А Павел руководил приходским советом в том же храме, где почивает прах его отца, и написал книжку «За веру и Отечество».

Военная судьба свела меня еще с одним прекрасным человеком – ксендзом Франтишеком Купшем. Он жил в деревне Челонец, недалеко от Хоростова, малой родины В.3. Коржа. Пользовался большим уважением у сельчан, много помогал им, в том числе и как человек, знающий медицину. Помогал и нам, партизанам. Мы в свою очередь тоже оберегали его и встречались только конспиративно.

Обращаться к ксендзу можно было только с личного разрешения Коржа. Осенью 1942 года такая потребность возникла у меня. Страшно разболелся зуб. А Купш знал и стоматологическое дело. Мы с ординарцем скрытно подъехали на конях к дому ксендза. Он сразу усадил меня в дантистское кресло, вскрыл больной зуб, заложил мышьяк. Впоследствии мне еще несколько раз приходилось просить помощи. Мы подружились.

Весной 1943 года во время гитлеровских карательных экспедиций Купш ушел к партизанам. В апреле меня вызвали на совещание, которое в штабе Минского партизанского соединения проводили К.Т. Мазуров и М.В. Зимянин. Там я рассказал не только о боевой и политической работе наших отрядов, но и о Франтишеке Купше.

Вскоре в расположение пинских партизан пришел М.В. Зимянин. Поинтересовался Купшем и посоветовал беречь его. А еще через некоторое время за Франтишеком Купшем из Москвы прилетел самолет. Из сообщений по радио мы узнали, что наш добрый знакомый выступал на втором Всеславянском съезде. Потом он бы л назначен главным капелланом первой дивизии имени Т.Костюшко в Войске Польском, которое было сформировано в СССР и воевало бок о бок с соединениями Красной Армии.

В августе 1944 года я шел по главной улице города Пинска. Навстречу – группа польских офицеров в конфедератках, во главе – полковник. Я не поверил своим глазам. Это был Франтишек Купш. Он сразу меня узнал. Мы обнялись. Вместе пообедали, вспомнили боевых товарищей, помянули погибших. А потом главный капеллан уехал в свою дивизию, которая отправлялась на фронт.

Партизанская война явила такие образцы героизма и самопожертвования, которые смело можно поставить в один ряд с подвигом Александра Матросова. Героический поступок совершил боец нашего соединения Шауло.

Группе партизан, в которой он состоял, было приказано провести диверсию на железной дороге. Поначалу все шло, как принято говорить, по плану. Незаметно подобрались к железнодорожному полотну, заложили под рельс мину. Но прошел эшелон, а мина не взорвалась. Тогда Шауло пополз к насыпи, чтобы проверить заряд. В это время из-за поворота показался другой эшелон. Опытный партизан понял, что он не успеет снова установить мину на путях. Но уходить в лес тоже не стал. На глазах товарищей он своими руками взорвал заряд перед самым паровозом. Военный эшелон пошел под откос.

Хочу добавить, что партизаны предпочитали не сдаваться в плен и не выдавать товарищей. Выходя из боя, мы обязательно старались вынести раненых и убитых. Ведь попавшему в руки немцев партизану грозили пытки и неизбежная мучительная смерть, а убитого полицаи могли опознать, после чего страшная кара обрушивалась на его родственников.

Взаимовыручка в наших рядах была обязательным правилом. Не случайно в Беларуси до сих пор жива поговорка: «Молчит, как партизан на допросе». Так что не стреляйте в партизан из XXI века. Нехорошо. Им и так досталось.

Мне после войны не раз приходилось беседовать с теми, кто прошел и партизанскими, и фронтовыми дорогами. И каждый раз слышал, что в партизанах было куда труднее. На фронте знаешь: враг там, на западе. Партизан должен ожидать его появления с любой стороны и в любой момент.

Чего больше всего боялись партизаны? Смерти? Нет. Я больше всего боялся ранения. Раненным можно попасть в плен. Потому, кроме автомата, всегда носил за поясом пистолет. Восемь патронов в обойме, девятый – в канале ствола. Все-таки на один выстрел больше. И в мозгу зарубка: последний патрон мой, живым не сдамся.

Мне даже во сне не могло прийти в голову, что попаду в руки врага. Воевал бы с фашистами еще десять тысяч дней, но не сдался бы. С этой мыслью жил и в 1941-м, и в 1944-м. Меня считали смелым. Видимо, потому, что всегда был впереди. Наш комиссар Никита Бондаровец как-то спросил меня:

– Почему ты все рвешься туда, где опаснее? Смерти ищешь?

И я честно ответил:

– Потому что я боюсь быть позади. Сзади не видно противника, не знаешь, как поступать.

Признаться, что было страшно, не так просто. А ведь было. Помню бой за райцентр Ленино. На рассвете проникли в гарнизон. Бесшумно сняли часовых. До вражеских казарм оставалось метров тридцать. Стояла тишина. Даже собаки не лаяли. Какая-то зловещая тишина. А внутри – прямо колотун.

И тут – ракета, первый выстрел, вперед! Полетели гранаты в окна казармы. Вся дрожь исчезла с первым выстрелом. И так не раз. Бой – привычная работа, подготовка к бою – привычное напряжение. Но я заметил, что погибали, как правило, те, кто откровенно боялся смерти. А в разведку ходить с несмелым человеком – одна мука. Посмотришь на напарника, который дрожит как осиновый лист, сам уверенность потерять можешь.

Во время войны мы думали не только о боях. Часто говорили о том, как будем жить после победы. Вспоминается октябрь 1941 года. Немец уже почти иод Москвой. Мы в глубоком тылу врага. Голодно. А у костра – неспешные разговоры о жизни. Рассуждают молодые партизаны: «Когда война кончится, наемся от пуза хлеба, сала, борща». У тех, кому 40–45, другие запросы, особенно если «на должностях» успели побывать.

Положенцев так говорил: «Пойду в ресторан. Закажу борщ московский, ростбиф или цыпленка-табака, икорки, балычка, водочки графинчик, ну, конечно, салатики всякие там, чай с лимончиком…». Мы, молодежь, даже и слыхом не слыхивали, что за еда такая – балык, цыпленок-табака. Никогда не едали подобного.

Мои мечтания были попроще: мне бы винегрета за 17 копеек, супа овсяного за 33 да биточки по-казацки и компот. То, что пробовал хоть раз в два-три дня в годы своего студенчества. Тогда со мной в конце концов согласились все: даже такой студенческий обед был бы в тех условиях объедаловкой. Хотя бы раз в несколько дней.

Но разговоры были не только и не столько о еде, но и о послевоенной жизни. Мы были единодушны в том, что бюрократов, подхалимов, прочую нечисть вычистим, как плесень.

А Корж слушал и сказал: «После войны будет, как половодье весной. Талая вода поднимет весь мусор. Пожалуй, мусор будет плавать наверху, а все ценное, как золото, будет на дне». Как далеко смотрел, провидец! И с таким пришлось столкнуться. Но разве в этом вина партизан?

Разве есть вина партизан в том, что их скупо награждали? Не о себе говорю. Я, слава Богу, обиженным себя в этом смысле не считаю. Своим первым орденом, самым дорогим для меня, орденом Красного Знамени, я был награжден указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 августа 1942 года. Согласно этому указу только два пинских партизана были удостоены столь высокой награды: Василий Захарович Корж и я.

Я был счастлив этим безмерно и горжусь до сих пор. Правда, получил орден уже после войны, хотя и была попытка вручить мне награду еще во время партизанских действий. Весной 1944 года Василий Иванович Козлов привез из Москвы на Любанщину большое количество орденов и медалей для партизан. Но я в то время был за Днепровско-Бугским каналом, где шли ожесточенные бои.

Тогда группа подчиненных мне партизан нарвалась на засаду и погибла. Прошел слух, что погиб и Нордман. Дошел слух и до штаба соединения, где штабисты, привыкшие все фиксировать, сделали соответствующую пометку против моей фамилии. И по оплошности не убрали ее впоследствии, когда выяснилось, что слух ошибочен.

В сентябре или октябре 1944 года в Минске в театре имени Янки Купалы проходила торжественная церемония награждения партизан. Я тоже сидел в зале и ждал. Но меня не вызвали. После церемонии подошел к президиуму:

– Как же так? Меня наградили еще летом 1942 года…

– Приходи завтра в Дом правительства, там разберемся.

В Доме правительства находился тогда и Верховный Совет БССР. Назавтра я туда и заявился. Мне показали карточку с отметкой: погиб в апреле 1944 года в боях на Днепровско-Бугском канале, поэтому и не включили в список тех, кому вручали награды в театре.

Я своим личным присутствием засвидетельствовал, что не погиб, что стою перед ними. После этого мне отдали мой орден, и я ушел. И ношу его с гордостью. Так что, повторяю, я не обижен.

Но давайте посмотрим на ситуацию в целом. Вы часто встречали партизан с двумя-тремя наградами за партизанские заслуги? То-то же. И это за три года боев и лишений. Даже медаль «Партизану Великой Отечественной войны» – уже высокая награда. Но ею отмечены только 127 тысяч мстителей из 1 миллиона 400 тысяч партизан. Разве это справедливо? Уже потом, во время годовщин Великой Победы, исправляли положение.

Был в музее на Поклонной горе в Москве. Если исходить из экспозиции музея, то главный герой партизанской борьбы – выросшая из спецотряда бригада «Неуловимые», которой командовал Герой Советского Союза Михаил Семенович Прудников. Не спорю, Прудников – весьма заслуженный человек. Но почему нет в экспозиции Коржа, Ковпака, Шмырева, Козлова, Лобанка, Федорова?!

Без этих людей и того, что они сделали на начальном этапе войны для развертывания партизанского движения, прудниковского спецотряда могло и не быть. Не хожу больше в тот музей. Нельзя фальсифицировать историю. Мы всегда будем воспринимать это как оскорбление памяти.