Кто здесь?

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

– Вам понравился вчерашний концерт, сэр?

– Да, Николь, я, вообще, очень люблю фортепьянную музыку. И хорошо знаю этого пианиста. Бывал на его концертах в Москве… Тот молодой человек – ваш муж?

– Муж. А женщина, с которой вы были, очень красивая.

– Это моя двоюродная сестра, Энни. Но насчет красоты вы здорово хватили. Мы в детстве всегда называли ее обезьянкой, и она не обижалась. Я и сейчас ее так часто зову.

Что-то вроде довольной улыбки появилось у нее на лице.

– Нет, вы не правы, сэр, ваша сестра очень милая и своеобразная.

Энни так уверено сказала ему вчера после того, как они случайно столкнулись с Николь на ступеньках концертного зала: «Она тобой увлечена». – «С чего ты взяла? Это просто мой секретарь». – «Ой-ой, секретарь! У нее от этого устроено что-нибудь по-другому? Она, знаешь ли, слишком откровенно на меня взглянула». – «Как взглянула?» – «С ненавистью. Успокой ее потом, объясни, что мы просто родственники».

– Что у нас на сегодня, Николь?

– Совещание второго отдела, которое вы назначили на десять. Потом у вас встреча с военными.

– Помню.

– Еще, заболел ваш заместитель, у него острый бронхит. Еще к вашему сведению, Блюма срочно вызвали в Вашингтон. Его секретарь сказала мне, что позвонили прямо ночью.

– А кто вызывал?

– Звонили из Белого дома.

Торнвил удивленно поднял брови, Николь в ответ сделала то же самое. С чуть комичным выражением.

Он всегда смотрел ей вслед, когда она выходила из кабинета, и кажется, девушка это чувствовала.

С Блюмом Стенли Торнвил был знаком почти двадцать лет, с первого своего дня работы в контрразведке. Тот его и принимал на службу, и стал тогда первым начальником. А потом так и остался им на многие годы. И когда Стенли работал в Германии, а потом в России, его патроном в Центре оставался Блюм. Никогда никаких служебных недоразумений между ними, ничего похожего на недоверие или взаимное недовольство. А в политической контрразведке очень трудно долго сохранять такие отношения – слишком каверзная работа. Ну, например, когда нет никаких улик о сотрудничестве собственного дипломата или нелегала с местной спецслужбой, а подозрительные признаки есть. Надо возвращать такого деятеля в страну, по сути дела – ломать ему карьеру. Торнвил как резидент обязан этого требовать, а его патрону в Центре приходится доказывать необходимость отзыва формально ни в чем не провинившегося человека. Много таких хлопот он доставил Блюму за двадцать лет. И тот ни разу не фыркнул в ответ, не упрекнул в перестраховке. И когда там, в России, на вербовку выстроилась целая очередь всякого правительственного ворья, сколько потребовалось усилий, чтобы убедить Центр не кидать деньги налогоплательщиков всякой сволочи, которая продает не только настоящие, но и фиктивные секреты, объяснять, что нельзя покупать всю дрянь подряд. Блюм всегда ему верил. А он поверил Блюму, кажется, в тот самый первый день их знакомства. Время доказало, что они во всем были правы. Теперь, поднявшись до уровня первого заместителя директора Центра, Блюм и его перетащил наверх – полковник Торнвил, начальник Управления внутренней политической контрразведки страны. Высокое место.

Он проработал в этой должности только еще два месяца. Собственно говоря, этот срок ему и дали для того, чтобы войти в курс дела.

Что за странный ночной вызов его патрона? Стенли еще раз задал себе этот бесполезный вопрос, но потом очень скоро забыл, включившись в дневную гонку. Забыл до вечера, когда секретарь Блюма, позвонила ему и сообщила, что тот ждет его у себя.

Странное дело, Блюм не очень-то постарел за эти многие годы. Наверно потому, что и тогда не выглядел молодым. И лысина у него не выросла, и мягкие темные волосы по ее бокам не убавились. А главное – глаза. Подвижные, с постоянной какой-то веселой готовностью, большие, карие, очень умные.

– А, Стенли! Садитесь, Стенли, присаживайтесь… Ну как, были вчера на концерте? А я не пошел, ленюсь я с возрастом, мой дорогой, ленюсь. Хотел отоспаться, и на тебе, – ночной звонок из Белого дома. Кофе не желаете?

– Нет, спасибо.

– Я тоже его сегодня слишком много выпил. Удачный концерт?

– Очень.

– Н-да, н-да… так вот, – Блюм потер свой большой лоб, на который не хватало ладони. – У нас любопытное дело, Стенли. Любопытное… и весьма паршивое. – Он вдруг заморгал глазами и, прикрываясь рукой, широко зевнул. – Простите, мой друг, не спал почти, и эти разговоры, там, в Вашингтоне, они же ничего не делают быстро… Да. Вы тот несчастный случай с работником президентского аппарата помните? Ну, месяц назад?

– Чакли, кажется? После банкета упал в нетрезвом состоянии на кухонный нож, живот пропорол?

– Именно, пропорол. Нас это тогда не касалось, бытовая драма. Хотя никому не было понятно – как это он на него упал?

– Помню, и меня это слегка удивило.

– Вот, а меня тогда еще удивило, что рана очень глубокая и обширная. Но я подумал – всякое бывает… Н-да, так вот только вам, Стенли, информация сугубо конфиденциальная: тот парень сам себя ударил ножом в живот.

– Именно это они вам сегодня и сообщили?

– Не только это… А давайте все-таки выпьем кофе, а?

– Ну, давайте.

Блюм позвонил, и почти тут же принесли.

– Тогда уж и по глоточку рома? Конец рабочего дня, – он проворно достал бутылку из шкафчика, – вы его сначала понюхайте, Стенли. – И налил ром в два маленьких стаканчика. – Ямайка, а? Ямайка! Ваше здоровье… М-му!.. Вкусно?

– Вкусно.

– Да, они тот случай замяли, президентские выборы ведь на носу. Замяли, а вчера поздно вечером у них новое дело – Мэри Кэмпбелл, помощник вице-президента, слышали фамилию?

– Нет, по-моему.

– Ну, есть такая. Точнее, была. Вчера поздно вечером у себя дома покончила самоубийством. Догадываетесь? Нет? Ударила себя охотничьим ножом в живот. Глубокое ранение с попыткой взрезать кишечник. Умерла минут через пятнадцать от обширного кровотечения. Это уже от общественности скрыть не удастся. В сегодняшние газеты дело еще не попало, но завтра будет.

– Дома она находилась одна?

– Почти.

– Что значит – почти?

– А не совсем пока ясно. Перед этим она позвонила своему приятелю, отменила его ночной визит к себе. Но тот обеспокоился тем, как она с ним говорила, и все-таки приехал. У него собственный ключ. Ну и – по его словам – нашел ее на полу в гостиной. Сразу вызвал полицию и скорую помощь. Его допросили, проверили. Парню около тридцати, он небольшой адвокат. Кэмпбелл постарше его лет на пять. В интимных отношениях они состояли года два.

– У полиции на него что-нибудь есть?

Блюм мотнул головой:

– Абсолютно ничего. Но нам он понадобится. Вы его, Стенли, завтра же потрясите как следует. Ох, устал я с этими господами из Вашингтона, все надо из них выуживать! Темнят, намеками изъясняются. Еще по глоточку?

– Спасибо. Вы сами-то, патрон, не темните. Что это за ритуальные самоубийства?

– Вот именно, мы ж все-таки не в Японии. Я так им и сказал. И, говорю, выкладывайте, что у вас на этих самоубийц имеется. Психическая эпидемия среди работников Белого дома? Нет, отвечают, ни Чакли, ни Кэмпбелл к психиатрам не обращались. Нормальные люди, в отклонениях не замечены… М-мм! Как греет внутри этот ром, а?

– Греет. А в чем замечены?

– Вот, тут история, которую они мне по капле два часа рассказывали. Утечка информации, если коротко. И довольно серьезная. Частные разговоры на уровне вице-президента и самого президента. Закрытые планы аппарата, связанные с политическими ходами, которые должны укрепить их позиции перед выборами. По сути дела – государственный шпионаж.

– И нити вели к Чакли и Кэмпбелл?

– Совершенно верно.

– Куда эта информация шла потом?

– В штаб нового независимого кандидата, по их сведениям. Но прямых доказательств нет.

– А, к этой темной личности?

– Личность, мой дорогой, действительно темная. Но сколько обаяния, да? И как он набирает обороты?

– И непонятно на чем.

– Непонятно, но часть страны уже им очарована. Тут тоже весьма щекотливый момент для нас. В предвыборные дела мы вмешиваться не можем. Но, с другой стороны, утечка государственных секретов от действующего президента – это наша непосредственная сфера. Так что мы обязаны инициировать расследование. Вам оно и поручается.

– Еще какие-нибудь детали?

– Да, есть. Оба покончивших с собой работника аппарата шпионили крайне торопливо и грубо.

– То есть понимали, что могли попасться?

– Вот именно. Оба отправили себя на тот свет, когда чувствовали, что до разоблачения остаются считанные дни. Каждого уже почти вычислили. Кэмпбелл, в частности, должна была уже сегодня ответить на ряд вопросов в присутствии самого вице-президента.

– Странная история.

– И ничего подобного, заметьте, в нашей практике никогда не было.

Удивительный поворот в его жизни. Нет, не это дело, по которому он сейчас летит в Вашингтон. А вчерашний вечер, когда он, вернувшись от Блюма в свой кабинет, неожиданно для себя предложил Николь где-нибудь поужинать. «Да», – коротко прозвучало в ответ. А когда они сели за ресторанный столик, и он спросил, не отвлекает ли ее от семейных забот, она ответила, что со вчерашнего вечера уже не семейная женщина. Она объявила мужу о разводе. И тут же, посмотрев ему в глаза, объяснила: «Нельзя же жить с одним человеком и быть влюбленной в другого»… Все чудесно и просто. Какими и должны быть настоящие чудеса. И так же просто она спросила его, прощаясь сегодня утром: «А ты не думал, что в твои сорок лет уже пора иметь детей?»

В аэропорту его ожидали работник президентского аппарата и лейтенант уголовной полиции.

– Сначала я хочу поговорить с этим парнем, приятелем Кэмпбелл, – заявил Торнвил. – А потом подъеду к вам в администрацию.

Оба вежливо в ответ кивнули.

– Вы уверены, что этот парень не сам прирезал свою подругу? – спросил он лейтенанта, усаживаясь в полицейскую машину.

– Практически да, сэр, хотя полного алиби у него нет. Строго говоря, он мог появиться в ее квартире минут на двадцать раньше, если бы сразу после ее звонка к ней отправился. Но мотивы, сэр? Что им было делить? К тому же, на ручке ножа нет его отпечатков, нет следов борьбы в квартире. Слишком быстро и профессионально ему надо было бы сработать, сэр.

– Она не была беременной?

– Нет, сэр, – качнул головой полицейский. – И вообще, когда вы увидите этого интеллигентского хлюпика, сами поймете. Боится сейчас больше всего, чтобы его адвокатское имя не попало в прессу.

«Действительно хлюпик, – подумал Торнвил, когда увидел в кабинете худенького с мальчишеским лицом парня, – хотя физиономия довольно смазливая. И одет дорого и модно». А потом, когда назвал себя и свою должность, заметил откровенный испуг на его лице.

– Да вы не волнуйтесь, – успокоил он, – идет обычное расследование. Нам надо просто выяснить все детали.

– Мой бог, но причем тут политическая контрразведка?!

– Ваша приятельница работала в президентской структуре. Поэтому мы тоже обязаны вас допросить. И обменяемся любезностями: ваше имя в связи с этой историей не попадет в прессу, а вы обязуетесь не разглашать наш сегодняшний разговор.

– Ну, разумеется, я могу дать подписку.

– Обойдемся. Скажите-ка для начала, где и когда вы с Кэмпбелл познакомились?

– Два с половиной года назад. Мы заканчивали один и тот же университет в разное время. Познакомились на его юбилее.

– Угу, а как долго…

– Почти с того момента.

– Не знаете, у нее не было никого помимо вас?

– Нет, господин полковник, – уверенно ответил тот и на вопросительный взгляд Торнвила пояснил: – Она была слабее меня… ну, вы понимаете? К тому же, выматывалась на работе.

– Я уловил. Почему вас взволновал ее отказ встретиться в тот вечер?

– Она очень странно со мной разговаривала.

– Вот это и объясните.

Тот задумался, вынул платок, потом снова сунул его в карман.

– Это нелегко объяснить, сэр… как будто она говорила из другого мира.

– Интересно, но поточнее. И текст, что именно она вам сказала?

– Совсем немного, она сказала: «Мы сегодня не встретимся». Отрывисто и жестко, почти что враждебно. Я спросил: «А когда?», и услышал в ответ странный звук, просто меня испугавший. Вроде смеха, но не смех… Бывает, что в лесу прокричит что – то странная птица – что-то неизвестное и тревожное, неприятно чужое. Вы никогда не слышали?

– Слышал.

Тот опять без всякой надобности достал платок.

– Потом она полувопросительно произнесла: «Когда…» и повесила трубку.

– А перед этим между вами не было недоразумений?

– Нет, все было прекрасно, хотя в последние месяцы… – он неопределенно поводил платком в воздухе, – она несколько изменилась.

– Вот-вот, расскажите мне спокойно, какой она была и что именно изменилось.

– Постараюсь, сэр. Мэри, мне всегда так казалось, была не очень сложным человеком. Прагматиком, который ставит перед собой очень понятные задачи. Я ведь за семь лет адвокатской практики немного научился видеть людей, и в университете много занимался психологией. Если говорить по Юнгу – экстравертный мыслительный тип простого склада.

– То есть никакого самокопания, ясные карьерные цели, в том числе по средствам их достижения, да? Слабая эмоциональная реакция на события. Искусство служит только для отдыха, чтобы лучше работать? Здоровый организм – для того же самого… – Человек напротив подтверждающе покивал головой. – И без комплексов?

– Совершенно верно, сэр, без никаких. Простые схемы.

– Прочный тип личности. Вы говорили, в ней что-то стало меняться?

– Да, в последние четыре месяца или немногим больше. Сейчас вспоминаю… четыре с половиной месяца назад мы сидели с ней в ресторане. Она выиграла тысячу долларов в лотерею и пригласила меня это отметить. Ей всегда нравилось говорить о своей работе, карьерных планах, а тут вдруг, когда я сказал, что, отработав в Белом доме, она получит потом шансы на блестящую адвокатуру, Мэри задумалась, а затем произнесла: «Нет! Что за пошлые идеи!». Я, разумеется, очень удивился и спросил: «Какие же идеи не пошлые?» – «Те, что над нами». Потом несколько секунд она пристально на меня смотрела, как на незнакомого, и перевела разговор на другую тему. Я совсем ничего не понял, но не придал всему особого значения.

Он на минуту замолк с отсутствующим взглядом, как когда люди глядят внутрь собственной памяти.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Что-то в ней странное появилось. Какая-то ничем не вызванная внутренняя сосредоточенность стала ни с того ни с сего находить… и одновременно – снисходительная реакция на мои слова. Как на ребенка, который говорит чепуховые вещи. – Он торопливо взглянул на Торнвила. – Она не была умней меня, сэр. И никогда не претендовала на это. Даже в профессиональном отношении. Устроилась в Белый дом благодаря хорошим родственным связям. Она всегда понимала свой уровень.

– А тут возник покровительственный тон?

– Что-то очень на это похожее.

– У нее в последнее время появлялись лишние деньги? Может быть, были дорогие покупки? Планы по этому поводу?

– Нет, сэр, ничего такого не было.

– А новые знакомые?

Молодой человек отрицательно покачал в ответ головой.

– Хорошо, все пока. Возможно, вы еще понадобитесь.

Отпустив его, Торнвил пригласил лейтенанта.

– Проверьте всех родственников Кэмпбелл на предмет возможной передачи им наличных денег на хранение. В том числе, негласно проверьте их счета: не было ли за последнее время значительных поступлений? А мы, со своей стороны, проверим ее собственные банковские счета по всей стране и по Интерполу.

– Понял, сэр, сделаем.

– Тогда, здесь я закончил. Пусть меня отвезут в президентскую администрацию.

Какая она замечательно красивая, его Николь. И совершенно открытая. Вышла замуж, потому что у него были очень богатые родители. «И за год поумнела, – сказала она. – Стала чувствовать, что продажный поступок нужно вернуть пока не поздно. А тут ты к нам свалился. О-чень вовремя!».

Торнвила провели в кабинет того самого сотрудника, который встречал его утром. Тут же пришел и представился еще один.

Стенли не очень разбирался в их внутренних чинах, но понимал – за негромкими этими званиями стоит реальная сила. Впрочем, и его собственная должность тоже весьма немаленькая.

– Кое-что я уже от Блюма знаю, – начал он, – но нужны детали. Непонятно, ведь, пока, что именно нужно брать в оперативную разработку. Давайте поэтому уточняться.

Оба ему в ответ кивнули.

– Нам, конечно, сразу стало ясно, что в штабе независимого кандидата у вас есть свои источники информации. Я в это деликатное дело лезть не собираюсь, но должен понять, насколько достоверно, что информация от Чакли и Кэмпбелл уходила именно туда?

– Не источники, как вы сказали, а один совершенно надежный источник, – ответил тот второй, что позже пришел в кабинет. – И, к сожалению, все слишком достоверно.

– Почему «слишком»?

– Потому что мы потеряли этого человека вчера вечером. Он погиб в автокатастрофе. Выскочил на встречное движение на повороте, заклинило тормозную колодку. И нас, кстати, интересует, что вы как профессионал об этом думаете, вам ведь, наверное, э-э… приходилось?

– Мне лично не приходилось, и к счастью даже не приходилось отдавать такие приказы. Но в профессиональном смысле – это один из стандартных приемов по ликвидации.

– Значит, они нашего человека вычислили. Хотя нам совершенно непонятно – как.

– Возможно, что кроме Чакли и Кэмпбелл у вас еще кто-то есть из их агентуры. И он выдал вашего человека.

– Не тот случай! – категорически вмешался его утренний знакомый. – Нам самим до сегодняшнего дня была известна только его кодовая фишка.

– Кто-то же знал и действительное имя.

– Да, двое, но эти люди… полковник, вы слишком часто встречаете их фамилии в газетах, на самых первых полосах. Надеюсь, понятно?

– Так, третий труп в нашем фильме, – ни к кому не обращаясь, раздумывая, произнес Торнвил.

– Не скроем, полковник, мы чувствуем себя как на горящих углях.

Николь тоже почему-то думала, что он должен был убивать людей, работая в резидентуре, и очень обрадовалась, когда он сказал, что ничего подобного с ним никогда не случалось.

– Если с этими тормозными колодками работали профессионалы, мы ничего не докажем, – сообщил Торнвил.

Ему тут же ответили, что и нельзя предпринимать таких действий: слишком рискованно обнаруживать, кто этим интересуется.

Николь в юности готовилась стать балериной. Потом разрыв коленных связок и не совсем удачная операция. Если бы не это несчастье, она могла бы быть уже известной артисткой. Да, но тогда он ее бы не встретил. Какая у нее безумно красивая спина…

– Что вы об этом думаете, полковник?

– Странно.

– Что именно?

– Вы, несомненно, хорошо проверили квартиру Кэмпбелл? Все ее бумаги, служебный сейф?

– Разумеется, как и в случае с Чакли.

– И ничего особенного?

– Деньги, вы имеете в виду? Денег мы не обнаружили.

– Не только деньги.

– А что еще?

– Паспорта на новые имена. Должны же были они подумать о побеге, раз так грубо и спешно работали.

Оба чиновника озадачено посмотрели друг на друга.

– Возможно, они хранили их где-нибудь в номерных сейфах? – предположил встречавший его в аэропорту.

– Возможно, – согласился Торнвил. – Мы это проверим. Дадим по факсу фотографии в банки. Их самих и всех родственников, до которых только доберемся.

– И близких знакомых! – торопливо порекомендовали ему.

Торнвил ответил снисходительным взглядом:

– И их, разумеется. Только ведь паспорта и деньги могли положить в номерные сейфы совсем другие люди – связные из штаба независимого кандидата. А им при встрече просто сообщить, где все находится.

– Дьявол! Так мы ни до чего не доберемся!

– Ну-ну, зачем же вешать нос. Да еще в первый день расследования.

– Вы правы, полковник. Чем мы можем быть вам еще полезны?

– Мне понадобятся сведения об этом независимом кандидате. Все сведения. Понимаете? Все, что вам известно, а не то, что поступает в прессу.

– Выпейте пока кофе, это займет пятнадцать минут.

– Спасибо… лучше зеленого чая.

Он прочел полученные от чиновников материалы по дороге домой в самолете и, вернувшись в Центр, переправил их Блюму, договорившись встретиться через два часа.

Хак знал, что казнь назначена на полдень на главной площади. Об этом с утра кричали пешие и конные глашатаи по улицам и переулкам Дели. И шел туда, чуть оглядываясь и стараясь не очень попадаться на глаза всадникам.

Нет, кто сможет теперь узнать его в маленьком оборванном мальчишке? Их полно таких на улицах.

Свой золотой украшенный бирюзой пояс и такой же кинжал он закопал в пригороде под молодым эвкалиптовым деревом. А одеждой обменялся с маленьким пастушком сегодняшним ранним утром. Как тот обрадовался! Жалкий ничтожный крестьянский мальчик, получивший вдруг ханскую одежду. Все они жалкие и ничтожные. Овцы, а не воины. И идут сейчас туда, на площадь, чтобы поглазеть на казнь великого из моголов. Его старшего брата. Воина, принесшего славу и власть Юдуфу, который решил разделаться теперь с командующим своей конницы, лучшим всадником Поднебесья… Мать несколько раз говорила при нем брату, когда он их навещал, говорила одно и то же: «Остерегайся Юдуфа, сынок, он не любит тебя, он не может тебя любить, остерегайся!» А брат только широко улыбался своим белозубым ртом. Он был добр, и даже в бою. Бросивших копья и мечи врагов не позволял убивать своим конникам. «Бросивший меч, уже не поднимет его, – говорил он, – зачем убивать зря живое».

И вот сейчас живое скопище валит туда как на праздник, смотреть, как отрубят голову великому воину. По приказу предателя, который обязан ему всем, что имеет. Поэтому мать и просила брата остерегаться.

Мать!

Хак остановился и замер… Когда палачи Юдуфа вошли вчера в их шатер и первый выдернул кривой гадкий меч, она ухватилась обеими руками за клинок и крикнула ему: «Беги!». И руки ее поползли вниз, залитые кровью, оттого, что палач вытащил из них клинок как из ножен. «Спасайся и отомсти», – едва выговорила она от боли. И он быстро шмыгнул под полог. Не от страха за собственную жизнь. Меч второго палача уже свистел в воздухе над головой матери. Он не в силах был это увидеть!

– Э, ты что, на солнце спекся, мальчик? Стоишь на самой дороге… – Хак повернул голову. На него из дверей лавки смотрел толстый улыбчивый армянин. – Зайди, выпей воды. Не бойся, зайди.

Тело не слушалось, и Хак продолжал стоять.

– Да, точно, вай! Ты перегрелся! – армянин зашел в лавку и вынес ему большую пиалу воды. – Пей, ну!

Руки не слушались, и Хак несколько раз хлебнул воду, зацепившись зубами за край пиалы. Потом руки сами поднялись к ней.

– Лучше стало? – спросил армянин.

– Всевышний отблагодарит тебя за это, – прошептал он в ответ.

Окаймляя квадратом пустой центр площади, стояла стража с нагайками и короткими кривыми мечами. Мечи висели без дела, просто для устрашения, и когда прибывавший народ подталкивал внутрь передних, ближние стражники хлестали заступающих за черту, раздавая ленивые и незлобные удары. Не по лицу, а по телу или сверху по голове.

Хак протиснулся, в конце концов, в первый ряд между ног и тел. Инстинктивно он несколько раз откатывался вместе с другими назад, когда стражники хлестали передних, но даже если бы сейчас его, одного из самых знатных наследников Поднебесья, задели плетью, Хак не обратил бы на это внимания.

– Держись ко мне поближе, мальчуган, – кто-то сильный взял его за плечи, – а то как цыпленка задавят.

Хак почти не заметил этого человека, потому что вдруг на всю площадь запели на разные голоса длинные деревянные трубы. И тут же из другого конца стали медленно выходить копьеносцы…

Нет! Их лбы обвязаны толстыми красными лентами – это не копьеносцы, а палачи! Теперь он увидел – с головами людей на копьях… Чьи это головы?! Палачи медленно шли под голос труб внутри свободного центра площади, пока не образовали за спинами стражников другой квадрат…

Их было меньше, чем стражников. «Наверное, сто», – подумал Хак и сразу понял, что угадал, узнав первую голову. Именно сто, ровно столько, сколько отборных воинов всегда находилось в личной охране брата. Самые верные ему люди, не только его охрана, но и головной ударный отряд в бою. Значит, сейчас отрубят голову и его брату. Хак почувствовал, как, несмотря на жару, холод побежал у него вверх от лопаток по шее, охватил затылок, а потом всю голову.