Исчезнувшие царства. История полузабытой Европы

Norman Davies

Vanished Kingdoms

The Rise and Fall of States and Nations

© Norman Davies, 2011

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Введение

Всю жизнь меня занимал разрыв между видимостью и реальностью. Вещи никогда не бывают точно такими, какими кажутся. Я родился подданным Британской империи и, будучи ребенком, читал в «Детской энциклопедии», что «над нашей империей никогда не заходит солнце». Я смотрел на карту, видел, что красным цветом окрашено больше, чем каким-либо другим, и радовался. Вскоре я с недоумением наблюдал, как на послевоенном небосклоне среди моря крови и хаоса занялся закат империи. Реальность, как выяснилось позднее, опровергла видимость неограниченной власти и незыблемости.

В своей энциклопедии я прочитал, что гора Эверест высотой 29 002 фута является самой высокой вершиной мира и что она была названа в честь главного геодезиста Британской Индии полковника Джорджа Эвереста. Я, естественно, поверил, что вершина мира была британской, и это произвело на меня должное впечатление. Все это казалось таким очевидным. К тому времени, когда на Рождество 1953 года я получил в подарок экземпляр коронационного издания «Восхождения на Эверест» сэра Джона Ханта, Индия, конечно, уже покинула империю. Но с тех пор я узнал, что гора Эверест никогда не принадлежала ни Индии, ни империи. Поскольку король Непала не дал людям Джорджа Эвереста разрешения зайти на территорию его страны, высоту горы измеряли с очень большого расстояния, и, как следствие, 29 002 фута – не точное значение ее высоты. Английское название горы было принято в качестве акта самовозвеличивания, но ее аутентичными названиями являются – Сагарматха (на непальском) и Джомолунгма (на тибетском). Знания, которые мне пришлось признать, оказались столь же изменчивыми, как и обстоятельства, при которых они были получены.

Мальчиком я несколько раз бывал в Уэльсе, где говорят по-валлийски. Имея самое что ни на есть валлийское имя, я сразу же почувствовал себя как дома, и у меня сформировалась прочная связь с этой землей. Когда я навестил друзей (они тоже Дэвисы) в горной деревне недалеко от Бетезды, то встретился с людьми, которые обычно говорят не на английском, и получил в подарок свой первый англо-валлийский словарь «Geiriadur» Т. Гвинн Джонса, на всю жизнь зародивший во мне интерес к иностранным языкам. Хотя он, увы, не сделал меня знатоком валлийского. Осматривая английские замки в Конвейе, Харлеке и Баумарисе (обычно их ошибочно называют «валлийские замки»), я испытывал больше симпатий к побежденным, чем к победителям, а прочитав где-то, что валлийское название Англии Lloegr означает «Потерянная земля», я поддался искушению представить себе, какое глубокое чувство утраты и забвения несет в себе это название. После этого один мой ученый коллега сказал, что воображение взяло во мне верх над этимологией. И все же, как человек, воспитанный в английской среде, я не перестаю удивляться, что все, что мы теперь называем Англия, когда-то было совсем не английским. Именно это удивление во многом лежит в основе того, что написано в «Исчезнувших царствах». В конце концов, Дувр или Эйвон – это чисто валлийские названия.

Когда подростком я стоял в заднем ряду школьного хора (певец из меня неважный), мне больше всего нравилось сочинение Чарльза Вильерса Стенфорда. По какой-то причине стоические слова и томная мелодия «Они сказали мне, Гераклит»[1] задели меня за живое. Придя домой, я поискал Гераклита в своем «Малом классическом словаре» Блейкни и выяснил, что это «плачущий греческий философ»[2] VI века до н. э.

Именно Гераклит сказал: «Все течет, все меняется» и «Нельзя войти в одну реку дважды». Он первым выдвинул идею изменчивости и занял большое место в моей школьной тетради с цитатами.

Гераклит с его соловьиными песнями тоже притаился где-то между строк этой книги.

Закончив школу, я последовал совету своего учителя истории и провел летние каникулы за чтением «Заката и падения Римской империи» Эдварда Гиббона, а также его «Автобиографии». Темой книги Гиббона, по его собственным словам, стала, «возможно, величайшая и самая ужасная сцена в истории человечества». Я никогда не читал ничего лучше. Его великолепное повествование демонстрирует, что жизненный цикл даже самого могущественного государства конечен.

Много лет спустя, когда я был уже профессиональным историком, то погрузился в изучение истории Центральной и Восточной Европы. Моим первым заданием в качестве лектора Лондонского университета стала подготовка курса лекций по истории Польши. Центральная часть курса была посвящена польско-литовскому государству Речь Посполитая, которая на момент своего рождения в 1569 году являлась самым большим государством Европы (или по меньшей мере хозяином самой большой части обитаемых земель на континенте). Тем не менее чуть больше чем за два десятилетия в конце XVIII века польско-литовское государство было полностью уничтожено, и сегодня найдется мало людей, которые хотя бы слышали о его существовании. И это не единичный случай. В ту же эпоху была повержена Венецианская республика, а также Священная Римская империя.

На протяжении большей части моей научной карьеры Советский Союз являлся самой большой страной в области моих исследований и одной из двух сверхдержав. Он обладал самой обширной в мире территорией, огромным арсеналом ядерных и обычных вооружений и не имевшими равных службами безопасности. Но ни все его оружие, ни вся его полиция не спасли его. За один день 1991 года он исчез с карты мира и больше никогда не появлялся.

Таким образом, неудивительно, что, когда я начал писать историю Островов, мне стало интересно, неужели дни государства, где я родился, – Соединенного Королевства – возможно, тоже сочтены. Я решил, что так оно и есть. Мое строгое нонконформистское воспитание приучило меня косо смотреть на атрибуты власти. У меня в голове до сих пор звучат величественные размеренные каденции гимна святого Клемента:

К огромной своей чести, императрица Индии, королева Виктория, попросила исполнить именно его в честь своего бриллиантового[3] юбилея.

Историки и их издатели тратят немереное время и энергию, пересказывая историю всего, что они считают важным, выдающимся и впечатляющим. Они заполняют полки книжных магазинов и головы своих читателей рассказами о могучих державах, важнейших достижениях, великих людях, победах, героях и войнах – особенно войнах, в которых мы, как считается, победили, – и о величайшем зле, которому мы противостояли. В 2010 году только в Великобритании вышло не менее 380 книг о Третьем рейхе. Их девизом вполне могло бы стать «Ничто не приносит такого успеха, как успех», а возможно – «Сила есть право».

Обычно историки сосредотачивают свое внимание на прошлом государств, которые еще существуют. Пишутся сотни книг по истории Британии, Франции, Германии, России, американской истории, китайской, индийской, бразильской и любой другой. Сознательно или нет, но они ищут корни настоящего и, таким образом, подвергают себя опасности читать историю в обратную сторону. Как только держава становится великой, будь то Соединенные Штаты в XX веке или Китай в XXI, возникает запрос на американскую или китайскую историю и голоса сирен затягивают песнь, что прошлое наиболее значимых стран больше других заслуживает изучения и что более широкий спектр знаний можно благополучно игнорировать. В этом темном лесу информации о прошлом неизменно выигрывают самые крупные звери. Более слабым и мелким странам трудно настоять, чтобы их голоса были услышаны, а заступиться за умершие государства и вовсе некому.

В результате наши ментальные карты неизбежно деформируются. Наше сознание формирует картину на основании данных, циркулировавших в какое-то определенное время, а доступные данные создаются силами сегодняшнего дня на основании господствующей моды и общепринятой «мудрости». Если мы и дальше пренебрегаем другими областями прошлого, то белые пятна в нашем сознании становятся еще белее, и мы продолжаем копить знания о том, что нам уже известно. Частичное знание становится еще более неполным, и невежество самовоспроизводится.

Такому положению дел способствует растущая специализация профессиональных историков. Информационное цунами в сегодняшнем мире, где правит Интернет, захлестывает. Количество журналов, которые нужно читать, и новых источников, с которыми нужно свериться, растет в геометрической прогрессии, и многие молодые историки чувствуют необходимость ограничить свои усилия узкими временными рамками и небольшими участками территории. Они вынуждены обсуждать свою работу на тайном академическом жаргоне, адресованном постоянно сужающемуся кругу единомышленников. Со всех сторон слышатся оборонительные возгласы: «Это не мой период!» Как следствие, поскольку академические дебаты – а по сути само знание – развиваются за счет новичков, оспаривающих методы и выводы своих предшественников, трудности, возникающие у историков любых периодов в том, чтобы вырваться на неисследованную территорию или попытаться создать более широкую всеобъемлющую панораму, стремительно нарастают. За редким исключением – некоторые из них имеют огромную ценность, – профессионалы придерживаются наезженной колеи.

В этом отношении я был приятно удивлен, обнаружив, что один из великих ученых моей юности уже тогда уловил эту тенденцию. Мой собственный тьютор в Оксфорде, А.Дж. П. Тейлор, широко и бесстрашно охватил многие аспекты британской и европейской истории, подавая всем нам хороший пример. Но до недавнего времени я не осознавал, что великий соперник Тейлора Хью Тревор-Ропер поставил этот вопрос особенно элегантно: «Сегодня самые профессиональные историки „специализируются“. Они выбирают период, иногда очень короткий, и в рамках него, отчаянно соревнуясь с постоянно расширяющимся массивом свидетельств, стремятся узнать все факты. Вооружившись таким способом, они могут спокойно отстреливаться от любых дилетантов, случайно наткнувшихся… на их хорошо укрепленную вотчину… Их мир статичен. У них есть самодостаточная экономика, своя линия Мажино и большие резервы… но у них нет философии. Потому что историческая философия несовместима с такими узкими границами. В любой период она должна относиться к человечеству. Чтобы почувствовать ее, историк должен позволить себе выходить за границы, даже на враждебную территорию. А чтобы выразить ее, он должен быть готов написать эссе по вопросам, в которых он, возможно, недостаточно подготовлен, чтобы писать книги».

Жаль, что я не прочитал этого раньше. Несмотря на то что Тейлор очевидно восхищался эссе Тревор-Ропера, он не рекомендовал их своим студентам.

Возможно, в дальнейшем стоит задуматься над сказанным выше хотя бы потому, что мейнстрим в исторической науке упорствует в своем пристрастии к великим державам, к повествованиям о корнях современности и к узкоспециализированным темам. В результате картина прошлой жизни неизбежно оказывается обедненной. На самом деле жизнь намного сложнее, она состоит из неудач, промахов и храбрых попыток, а не только из триумфов и успехов. Посредственность, упущенные возможности и фальстарты, в которых нет ничего сенсационного, – обычное дело. Панорама прошлого действительно украшена примерами величия, но в основном наполнена более мелкими державами, более мелкими людьми, более мелкими жизнями и более мелкими эмоциями. Самое важное, что студентам-историкам нужно постоянно напоминать о быстротечности власти, поскольку быстротечность – это фундаментальная особенность и состояния человека, и политического порядка. Раньше или позже все приходит к своему концу. Раньше или позже центр уже не может держаться. У всех государств и наций, какими бы великими они ни были, свой сезон цветения, а потом их сменяют другие.

С таким трезвым, но не слишком пессимистичным взглядом на вещи была задумана эта книга. Отдельные ее главы касаются государств, которые «когда-то были великими». Другие посвящены государствам, никогда не стремившимся к величию. Третьи описывают те, у которых никогда не было такого шанса. Все они родом из Европы, и все составляют часть того странного нагромождения «кривых бревен», которое мы зовем «европейской историей».

«Исчезнувшие царства» – эти слова звучат как «потерянные миры» и вызывают в памяти множество образов. Вспоминаются бесстрашные исследователи, идущие по высотным тропам Гималаев или по зарослям джунглей Амазонки, или археологи, слой за слоем раскапывающие древние города в Месопотамии или Египте. Где-то рядом и миф об Атлантиде. Тем, кто читал Ветхий Завет, особенно хорошо знакомо это понятие. Там говорится, что между Египтом и Евфратом было семь царств, и ученые, посвятившие себя изучению Ветхого Завета, долго и упорно трудились, чтобы установить их местоположение, границы, даты. С уверенностью про эти Циклаг, Эдом, Совох, Моав, Галаад, Филистию и Гессур можно сказать совсем немного. Большая часть информации о них состоит из беглых упоминаний типа: «Авессалом же убежал и пошел к Фалмаю, сыну Емиуда, царю Гессурскому. И плакал Давид о сыне своем во все дни». Сегодня после тысячи лет изменений и конфликтов два возможных государства-преемника этих семи царств на десятилетия застряли в практически безвыходной ситуации. Одно из них, несмотря на свою подавляющую военную силу, так и не смогло установить настоящего мира, другому, которое почти задушили, грозит так никогда и не увидеть светлого дня.

Конечно, природа человека убаюкивает его мыслью, что несчастья случаются только с другими. Имперские или бывшие имперские нации с особенным упорством не желают сознавать, как быстро меняется реальность. Жившие прекрасной жизнью в середине XX века и выстоявшие вопреки всему в наш «решающий час» британцы рискуют поддаться иллюзии, говорящей им, что их положение все так же прекрасно, что их институты по-прежнему вне конкуренции, что их государство – это что-то вечное. В частности, англичане пребывают в блаженном неведении, что в 1922 году начался и, вероятно, продолжится распад Соединенного Королевства. Они хуже сознают сложность идентичностей, чем валлийцы, шотландцы или ирландцы. Поэтому, когда придет конец, это станет неожиданностью. Те, кто всерьез верит, что «всегда будет Англия», храбрятся напоказ. Недаром один из самых стойких английских поэтов, писавший свою «Элегию» в мирной тишине церковного кладбища в Стоук-Поджес, подвел неизбежный итог, что ждет и государства, и индивидуумов. Томас Грей сознавал, чего стоит наша тщеславная сущность:

Раньше или позже, но всегда наступает момент окончательного удара. После разгрома великого германского рейха в 1945 году были написаны еще несколько некрологов по европейским государствам. Это Германская Демократическая Республика (1990 г.), Советский Союз (1991 г.), Чехословакия (1992 г.) и Югославия (2006 г.). И это определенно не конец. Кто будет следующим? – сложный вопрос. Судя по нынешней дисфункции, европейской «хромой уткой» может стать Бельгия или, пожалуй, Италия. Сказать невозможно. И никто не может с уверенностью предсказать, что будет с пополнением в европейской семье – Республикой Косово: выплывет она или утонет. Но каждый, кто воображает, что закон изменчивости к нему неприменим, живет в Нефелококкигии (слово, придуманное Аристофаном, чтобы заставить слушателей остановиться и подумать).

Возможно, у современного образования есть какой-то ответ. В не столь далекие времена, когда все образованные европейцы учились на смеси христианских проповедей и древних классиков, всем была слишком хорошо знакома идея смертности как государств, так и индивидуумов. Хотя христианскими заповедями широко пренебрегали, они действительно говорили о царстве «не от мира сего». Классики, пропагандировавшие ценности, считавшиеся универсальными, являлись продуктом почтенной, но мертвой цивилизации. «Слава, что Грецией была» и «величие, что звалось Римом» испарились тысячи лет тому назад. Их постигла судьба Карфагена и Тира, но они по-прежнему живы в умах людей.

Каким-то образом мое обучение в школе и университете проскочило до того, как туда проникла гниль. В Болтонской школе я выучил латынь, начал учить греческий и, когда была моя очередь, читал вслух Библию в большом зале. Мои учителя по географии и истории, Билл Браун и Гарольд Портер, – оба убеждали учеников шестого класса читать книги на иностранных языках. В течение года, проведенного во французском Гренобле, я сидел в библиотеке, вгрызаясь в гранит трактатов Мишле и трудов Лависса, в надежде, что дальше станет проще. В Магдален-колледже меня ждало несравненное трио тьюторов: К.Б. Макферлейн, А.Дж. П. Тейлор и Джон Стойе. На самом первом уроке Макферлейн голосом нежным, как у его кошки, сказал мне, чтобы я «не верил всему, что прочтешь в книгах». Позже Тейлор сказал мне забыть о докторской степени и самому написать книгу, потому что «докторская по философии – это для посредственностей». Его политика была загадкой, его отношение к ученикам – добродушным, его лекции – великолепными, а стиль его сочинений – изысканным. Стойе, который в то время исследовал осаду Вены, помог мне расширить мои горизонты на Восток.

Будучи аспирантом в Суссексе, я учил русский, но это лишь излечило меня от любых панславистских иллюзий во время длительного пребывания в Польше. В Ягеллонском университете Кракова я оказался на попечении двух историков – Генриха Батовски и Юзефа Геровского, посвятивших свою карьеру сдерживанию посягательств тоталитарного режима и, как следствие, страстно веривших в существование исторической правды. Вернувшись в оксфордский колледж Святого Антония, я обнаружил себя у ног таких великанов, как Уильям Дикин, Макс Хейворд и Рональд Хингли, которые объединили в одно целое историю, политику, литературу и невероятные события военного времени. Моим руководителем был покойный Гарри Уиллеттс, специалист по Польше и России и переводчик Солженицына. Семинары по специальности он проводил на кухне своего дома на Черч-Уолк, где от его жены-полячки Галины все узнавали, что на самом деле означала сталинская депортация в Сибирь. Когда я в конце концов нашел место в Школе славистики и восточноевропейских исследований в Лондоне, то оказался в тени Хью Сетона-Уотсона, полиглота и человека огромных знаний, который на всем протяжении холодной войны не забывал, что Европа состоит из двух половин. Хью написал рецензию на мою первую книгу анонимно, как тогда было принято в TLS[4], в чем признался только спустя десять лет. Мы все в Школе славистики стремились донести реалии закрытых обществ до аудитории, живущей в открытом обществе. Мы все поддерживали слабое интеллектуальное пламя, которое вот-вот могло погаснуть. И это, собственно говоря, и было образованием.

Сегодня в этот сад ворвались варвары. Большинство школьников ничего не знают о Гомере и Вергилии, некоторые не получают никаких религиозных наставлений. История за свое и без того урезанное время в учебном плане вынуждена бороться с такими, видимо, более важными предметами, как экономика, IT, социология или изучение средств массовой информации. Материализм и потребительство заполонили все. Молодые люди вынуждены учиться в коконе, наполненном фальшивым оптимизмом. В отличие от своих родителей, бабушек и дедушек они растут, очень слабо ощущая неумолимое течение времени.

Следовательно, задача историка выходит за пределы обязанности сохранения генерализованной памяти. Когда повсеместно помнят лишь небольшое число событий прошлого в ущерб другим темам, заслуживающим внимания ничуть не меньше, возникает потребность в решительных исследователях, способных сойти с проторенного пути и восстановить некоторые из не столь модных памятных страниц. Это сродни работе экологов и защитников окружающей среды, заботящихся о сохранении существ, оказавшихся в опасности, или тех, кто, изучая судьбу додо или динозавров, создает реальную картину нашей планеты и ее перспективы. Данное исследование исчезнувших государств продиктовано любопытством аналогичного рода. Историк, который отправляется в поход по «Царству камней» или «Республики одного дня», испытывает такой же азарт, как люди, ищущие логово снежного барса или сибирского тигра.

Конечно, тема гордыни человечества не нова. Она старее греков, придумавших это слово, которые в период своего величия обнаружили статуи египетских фараонов, уже наполовину ушедшие в пески пустыни.

С того самого дня, когда зародилась идея этой книги, я сосредоточился на двух приоритетах: осветить различие между временами прошлыми и настоящими и изучить, как работает историческая память. Эти приоритеты предполагали, что каждое исследование должно состоять из трех частей. Таким образом, часть I каждой главы вкратце описывает некое место в Европе, каким оно выглядит в наши дни. Часть II повествует об «исчезнувшем царстве», которое некогда существовало в этом месте. В части III рассматривается, насколько об этом исчезнувшем царстве помнят или насколько оно забыто. Обычно о нем либо помнят мало, либо оно полузабыто, либо забыто совсем. Насколько позволял объем книги, я постарался описать исчезнувшие царства из как можно большего числа основных периодов и регионов европейской истории. Например, Тулуза находилась в Западной Европе, Литва и Галиция – в Восточной. Алт-Клут и Эйри расположены на Британских островах, Боруссия – на Балтике, Черногория – на Балканах, а Арагон – на Иберийском полуострове и в Средиземноморье. Глава, посвященная «пяти, шести или семи царствам» Бургундии, рассказывает средневековую историю, охватывающую современную Францию и Германию. История Сабаудии в основном относится к периоду новой истории и связывает Францию, Италию и Швейцарию, а Розенау и СССР ограничены XIX и XX веками.

Нет нужды говорить, что тема исчезнувших царств не может быть исчерпана ограниченным числом примеров, приведенных в этой книге.

«История полузабытой Европы» намного более обширна, чем может вместить любая подборка. Многие более древние кандидаты были отброшены просто из соображений объема. Одно из таких исследований – «Керно», описывающее государство короля Марка на территории построманского Корнуолла, дополнено размышлениями на тему культурного геноцида и украшено отрывками из произведений корнуолльского поэта Нормана Дэвиса. В другом исследовании, «Большое яблоко – короткая жизнь голландской колонии», изложена история Нового Амстердама до того, как он превратился в Нью-Йорк. Третье, «Карнаро – регентство первого дуче», рассказывает невероятную историю захвата города Фиуме итальянским поэтом Габриеле д'Аннунцио в 1919 году и завершается его прекрасным стихотворением «La pioggia nel pineto» («Дождь в сосновом лесу»).

В этой работе я, безусловно, во многом полагался на труды других авторов. Ни один историк не может обладать всеобъемлющим знанием каждого региона Европы и каждого периода европейской истории, и все хорошие специалисты широкого профиля с радостью пользуются плодами, предоставленными их коллегами, узкими специалистами. Любой, кто ступает на незнакомую территорию, должен вооружиться картами, путеводителями и описаниями, составленными теми, кто бывал там раньше. На первых этапах этого исследования я очень многое почерпнул у таких коллег, как покойный Рис Дэвис, занимавшийся историей Уэльса, Дэвид Абулафиа, специалист по Арагону, или литовский историк Михал Гедройц, и почти каждая глава книги сильно выиграла благодаря исследованиям других экспертов и консультаций с ними. Иными словами, каждая часть моего собора создана из кирпичей, камней и росписей кого-то другого.

Мне всегда нравилась метафора Платона «государственный корабль». Образ огромного корабля с его рулевым, командой и пассажирами, прокладывающего путь по океану времени, неотразим. То же самое можно сказать и о многих стихотворениях, прославляющих его.

Или: