- -
- 100%
- +
Дверь кабинета открылась – ее придерживала темнолицая секретарша Кэрри, занятая подавлением своего отвращения к логову Жука-Негодника (мне больно находиться здесь). Высокий Бенедикт Говардс, румяный и зримо обремененный лишним весом, оттеснил ее элегантную фигуру в черной шелковой юбке без пуговиц и красной рубашке с рюшами у воротника (семидесятнический шик) к стене. Многозначительно молча, он встал на месте и сурово навис над захламленным столом Джека.
– Оставь нас, Кэрри, – велел Баррон, зная, что так заденет Говардса. Бенни не стал бы звать по имени даже ту секретаршу, которую трахал бы пять лет подряд. Неизвестно еще, конечно, способна ли эта гора мяса трахаться, да и стоит ли трахать отмороженную стерву, что ходит у него нынче в секретаршах. Когда Кэрри ушла, Баррон указал Бенни Говардсу на старинное кожаное кресло перед столом и ухмыльнулся, когда посетитель закряхтел, кое-как мостя задницу на краешке сиденья. Ни дать ни взять ипохондрик, верующий, что можно подцепить сифилис со стульчака в общественном туалете!
– Итак, Говардс, – сказал Баррон, – чем я обязан довольно сомнительному удовольствию от вашей компании?
– Мы не в эфире, Баррон, так что ты зря корчишь из себя невесть что, – сказал Говардс. – И ты прекрасно знаешь, почему я здесь. Мне не нравятся удары в спину – и вынужден тебя предупредить, подлянки я не забываю. На первый раз хватит с тебя предупреждения. Но случись такое еще раз – я тебя раздавлю и не поморщусь.
– Не будь вы таким обаятельным, мистер Говардс, я подумал бы, что вы мне тут нехило угрожаете, – сказал Баррон. – К счастью для вас, у меня славный характер. Но я не люблю угрозы, у меня от них язва обостряется. И еще я не люблю, когда меня игнорируют. В эту среду вы, дорогой мой, почувствовали – хоть немного, – что бывает, когда кто-то огорчает Жука Джека Баррона. Но ничего серьезного не произошло, и мы оба это знаем. Я набрал несколько очков в своей игре, но дал вам шанс избежать неприятностей. Я не виноват, что ваша подстилка Хеннеринг этот шанс прошляпил. Так или иначе, как там ваши успехи на рыбалке? Поймали кого-нибудь… крупного?
Баррон улыбнулся, когда увидел, что лицо Говардса на мгновение потемнело (мистер Говардс отправился на охоту в Канаду, мистер Баррон).
– Ясно, – подытожил он. – Не знаю, почему вы подумали, что это умный ход – слать меня на хрен, когда я в эфире. Так или иначе, мне ваш поступок не понравился. Если у вас что-то из-за меня пошло наперекосяк, это исключительно ваша вина. У вас – черт даже с ним, с Хеннерингом, – был шанс кое-как склонить публику на сторону чертова закона о гибернации, но вы его упустили. Моя правда очень проста, мистер Говардс. Выставили меня идиотом? Ловите ответочку. Вот почему вашему дуболому Ярборо я предпочел Люка Грина в эфире.
– Кажется, я помню, что вы когда-то были очень близки с Грином, – сказал Говардс. – Насколько мне известно, вы все еще по уши в Коалиции социальной справедливости. И да, я заметил, как вы выставили Ярборо дерьмом, а затем позволили сраному бонго-бонго лить коммунистическую баланду прямо в уши американцев…
– Давайте проясним пару вещей, – перебил его Баррон. – Во-первых, Джон Ярборо не нуждается в моем сотрудничестве, чтобы выставить себя дураком. Во-вторых, я занимаюсь развлечениями, Говардс, а не политикой. Всякую социальную справедливость я послал на три буквы, как только был приглашен в шоу. И я рад, что поступил именно так. Интересуют меня только рейтинги, а также продажа машин и наркотиков, ничего более. Ежели я вам не нравлюсь – прекрасно, но признайте, что я не полный идиот. Если я использую передачу для пропаганды какой-либо партии, телекомпания раздавит Жука еще до того, как парочка ваших прикормленных советников надоумит ее это сделать. Да, вот тогда-то мне сызнова придется в бунтари-горлопаны податься. Но ни бунтарство, ни горлопанство в наши деньки не приносят много денег, и мой нынешний образ жизни мне нравится немного больше, чем то, как я жил в Беркли и Лос-Анджелесе. И да, Говардс, – мне плевать на политику Люка, но он мой старый кореш, и если ты когда-нибудь еще раз назовешь его «бонго-бонго» в моем присутствии, я надеру тебе зад прямо в этом офисе.
– Ты хоть знаешь, с кем говоришь, сынок? – зарычал Говардс. – Никто не приказывает Бенедикту Говардсу! Я окажу давление на финансистов, на станцию и на телекомпанию, и у меня есть для этого полномочия. Если ты надерешь мне зад, готовься быть брошенным на растерзание псам!
– И сколько времени вам потребуется на это? – тихо спросил Баррон.
– Я могу убрать тебя с шоу всего за месяц и уверяю тебя, это святая правда.
– Четыре недели – четыре эфира, – подсчитал Джек Баррон. – Подумайте об этом сроке. И еще – о том, что я могу с вами сделать, если мне будет нечего терять. Если меня уберут с теплого местечка в любом случае. Четыре недели, чтобы выместить гнев… четыре часа в компании ста миллионов людей со всей страны, и далеко не все они любят ваш Фонд, как мы выяснили… Конечно, вы можете уничтожить меня – ну, если захотите покончить жизнь самоубийством. Потому что я отреагирую как камикадзе. Мы оба важные люди, Бенедикт, слишком важные, чтобы наша перебранка не оставила обоих у разбитого корыта. Вы мне не нравитесь, и я вам не нравлюсь, но вам нечего бояться, если не станете загонять меня в угол. Будучи загнанной в угол, моя внутренняя крыса становится опасной – не забывайте.
Тут, ни с того ни с сего, Говардс успокоился.
– Послушай меня, – сказал он с резким переходом к здравомыслию, – я пришел сюда не для того, чтобы обмениваться угрозами. Ты навредил моему закону о гибернации, лишил меня немалой порции голосов – но…
– Не вините меня, – сказал Баррон. – Выместите гнев на этом идиоте Хеннеринге. Ведь он ваш выкормыш. Я думал, что смогу выровнять ситуацию, обратившись к нему. Где здесь моя вина, если этот идиот…
– Это уже история, – сказал Говардс. – А меня интересует будущее. Такие люди, как я, должны быть дальновидными. – Он улыбнулся странной улыбкой юродивого, и Джек вдруг всерьез обеспокоился: что за этой гримасой стоит? – Дальновиднее нашего брата быть вовсе не должно, я так считаю. И закон о монополии на спячку очень важен для моего будущего… и для будущего человечества.
– Избавьте меня от громких речей, пожалуйста, – пробормотал Баррон. – Вы ратуете за успех своего закона – это ваше дело. Не пытайтесь подкупить меня сказками о прекрасном и светлом будущем для всего человечества. Вы просто хотите стать монополистом. Точка. Продолжайте разговор на этом уровне – и, возможно, я вас выслушаю.
– Хорошо, Баррон, давай-ка проясним ситуацию. У тебя есть кое-что, что мне нужно – шоу «Жук Джек Баррон». Ты ведь оказываешь влияние на более чем сто миллионов людей в стране. И то, что они думают о законопроекте, может повлиять на изрядное число голосов в Конгрессе. Возможно, оно не такое большое, как мне хотелось бы верить, число это, – но все же мне эти голоса нужны. Я хочу, чтобы ты своими шоу взвинтил мне рейтинги. Да, не каждую неделю у меня должен быть прайм-тайм, это уж слишком подозрительно. Но время от времени отдавай мне должное – уверен, комар носу не подточит. У тебя, как я заметил, есть хорошее чувство баланса, и ты умеешь ловко затереть лужу на виду у всех, после того, как ее напрудил. Вот что ты можешь сделать для меня, Баррон – и я в долгу не…
– То, что вы предлагаете, – безумие, – заявил Джек. – Ожидаете, что я рискну рейтингом ради ваших личных интересов? Вы даже не представляете, сколько я зашибаю в успешный год, дружище. А общественного интереса к «Жуку» хватит еще на несколько лет по самым скромным прикидкам. Телекомпания готова платить мне за хорошую работу ровно столько, сколько требуется для шикарной жизни, и еще немножко сверх. Так что забудьте. Вам я не по карману, в отличие от марионетки Тедди Хеннеринга. Все мои потребности закрыты. У меня нет ни одного реального повода выставлять себя на торги.
Бенедикт Говардс удовлетворенно улыбнулся.
– Ты так считаешь, сынок? – спросил он. – У меня есть то, чего жаждет каждый… то, что нельзя купить за деньги. Жизнь, Баррон! Вечная жизнь, бессмертие. Подумай об этом, друг, – о жизни, которая продолжается и продолжается не в течение жалкого столетия, а тысячелетия напролет… вечно молодая, сильная и здоровая жизнь. Подумай, каково будет каждое утро просыпаться и думать: «Все будет так всегда». Вкус еды, легкий ветерок, тепло женского тела – все это твое, и твое навечно. Разве ты не был бы готов продать свою душу ради такого? Любой был бы рад это сделать. Потому что ему не нужна будет душа, чтобы пойти куда-нибудь и поиграть на арфе, когда он умрет. Ему бы все, что здесь, на земле, на веки вечные…
– У меня такое чувство, будто вы собираетесь выдохнуть огонь и серу и попросить меня подписать договор кровью, – сухо заметил Баррон.
Говардс вздрогнул: его горящие глаза внезапно обрели выражение такой инстинктивной настороженности, что больше присуща животным, чем людям. Он будто понял, что что-то не то сказал… или выставил себя на посмешище, что вероятнее.
– Я говорю о контракте на гибернацию, – сказал Говардс. – Бесплатная спячка. Никакой передачи активов. У меня есть шпионы, Баррон, и я знаю, что ты спускаешь деньги так же быстро, как и зарабатываешь. Тебе никогда не хватит на мой товар. И, между нами, именно в эту пору я бы тебе ни хрена не продал. Мертвый Жук, сколько бы денег мне ни отчислил, для меня куда бесполезнее живого – а я хочу, чтоб ты жил, Баррон, жил здесь и сейчас. Вот мое предложение. Сыграй в мою игру и получи шанс стать бессмертным. Или продолжай играть против меня, умри и стань пищей для червей. Вечность – это слишком долгий срок, чтобы оставаться мертвым, Баррон.
«Что у него на уме? – задумался Баррон. – Бенни уже имеет перевес в десять голосов в Сенате и тридцать в Палате представителей, а остальные пусть хоть подавятся. Почему его так волнует моя покупка? Бесплатная гибернация – это цена на уровне сенаторов, Кабинета министров, Верховного суда… слишком высокая цена, чтобы купить задравшего задницу в воздух Джека Баррона. В чем причина? Что он знает, чего не знаю я, чего великий Бенни Говардс так боится? Не меня же, черт… Спячка, конечно, намного лучше, чем пышные похороны. Бессмертие… кто знает, какие результаты может принести следующее столетие? Жить вечно – молодым, здоровым, сильным… С бесплатной спячкой терять нечего – ведь худшее, что может случиться, – ни фига не выгорит с этим бессмертием. Но когда ты мертв, тебе наплевать, верно? Стоит ли пробовать подыграть Говардсу – умело, так, чтобы сберечь шоу? Как только Контракт о гибернации будет подписан в трех экземплярах, Бенни уже не сможет отступить… Но честный Джек Баррон ничего не записывает, и он может оставить Бенни в беде в любой момент. Судя по всему, я держу Бенни за яйца. Но почему? Почему? Что поставило меня в эту позу? Будь осторожен, Джек, дитя мое!»
– Я чувствую запах чего-то горящего, – сказал Говардс. – Ты тоже это чувствуешь, не так ли, Баррон? Миллион лет жизни в обмен на максимум несколько месяцев, потраченных на то, чтобы потакать мне. Старая поговорка гласит, что у каждого человека есть своя цена, да? Но я даю нечто новое. За ту цену, что я предлагаю, любой будет готов продать себя.
– Не гони коней, Бенни, дорогой, – сказал Баррон. – Ладно, я признаю, что заинтересован в контракте на гибернацию. Допустим, я верю всем этим нарисованным в воздухе пальцем шансам и перспективам. Верю, что деньги уйдут по адресу. Но ты способен покупать куда более важных людей – именно так ты добился прохождения законопроекта через Конгресс, и мы оба это прекрасно знаем; так если ты готов предлагать спячку как взятку, почему ты пытаешься подкупить меня, а не парней рангом повыше? Боже, мне всего тридцать восемь лет, и идея гибернации меня интересует. Сенатор или конгрессмен на тридцать лет старше должен быть заинтересован в миллион раз больше меня. И потом, меня настораживает твоя щедрость – не верю я, что ты такой уж филантроп. «Бойтесь данайцев…», как говорится. Сама ситуация немного абсурдная: ты трясешься о судьбе закона о гибернации, но, по моим сведениям, тебе вообще нет причин трястись. Значит, я пока не знаю всего… но я буду знать, прежде чем начну заявлять о своем желании обсудить твое предложение.
– Это расовая проблема, которую подняло ваше чертово шоу, – сказал ему Говардс с такой откровенно фальшивой горячностью, что Баррон автоматически насторожился. – Вся эта тирада Грина и все такое, настраивающее всех бонго-бонго в стране против…
– Да ну брось, Говардс! – огрызнулся Баррон, раздраженный и в то же время занятый холодными расчетами. – Во-первых, я уже говорил тебе, что мне не нравится твой термин «бонго-бонго», а во-вторых, это все лажа. Восемьдесят процентов негров в этой стране и так голосуют за Коалицию Борцов, а эти ребята полны решимости сорвать твой план. Так что, как ты можешь утверждать, что я стоил тебе их голосов? У тебя и так их никогда не было! Конечно, против Коалиции и республиканцев ты выступаешь по разным причинам, но Борцы едва ли должны тебя беспокоить, учитывая, что у тебя в кармане такая куколка, как Тедди Хеннеринг, оркеструющий для тебя мнение демпартии. А демпартия-то сколько мнений контролирует? Я думаю, почти две трети Конгресса. И она слишком сильно пугает другие фракции, чтобы те могли заняться рэкетом, а Хеннеринг и компания надежно держат их в кулаке. Ну и что…
– Ты хочешь сказать, что пока не знаешь? – спросил Говардс недоверчиво.
– А что я должен знать?
– Хеннеринг. – Говардс полез во внутренний карман куртки и бросил на стол газетную вырезку с порванными краями. Баррон прочитал: «ТЕД ХЕННЕРИНГ ПОГИБ СЕГОДНЯ В АВИАКАТАСТРОФЕ. Его частный самолет взорвался в воздухе».
– Дела насущного вечера, – процедил Говардс. – Думаю, теперь ты понимаешь, почему я немного нервничаю. Хеннеринг был нашим «номером один» в отношении законопроекта. Теперь, когда он мертв, у нас не то чтобы проблемы, но мы потеряли часть былого влияния, и я бы не хотел рисковать. Ты можешь вернуть мне весь утраченный авторитет и исправить ситуацию с хорошими… э-э, неграми. Вот почему я предлагаю тебе взятку-спячку, Баррон. Без тебя законопроект почти наверняка будет принят. Но я не против предосторожностей. Я хочу быть уверенным, скажем так. Мне не особо-то нравится это «почти».
«Хеннеринг мертв, – подумал Баррон, – и все, Бенни, дорогой: ты потерял прелестную марионетку на посту президента, а это значит, что следующим президентом станет кое-кто не столь сговорчивый. Тоже марионетка, но ее ниточки не тянутся из твоего кармана. Да, конечно, все это ужасно обидно – может, ты и делаешь вид, что не беспокоишься, но…»
Но все же, что там с законопроектом? Голос Хеннеринга не мог быть решающим, как ни крути. Говардс всегда заботился о перевесе заранее – так в чем его беда?
Холодные предупредительные сигналы от выработанного за долгие годы практически рефлекторного чутья на дурные дела сильных мира сего сотрясли мозг Джека изнутри. Они сообщали: «Берегись! Осторожно! Осторожно! Все слишком уж своевременно, и слишком много ниток торчит из этой овчинки: Хеннеринг вел себя как живой труп в среду вечером, взаправду умер в пятницу утром – и тут же все на мази, тут же у Говардса выработана некая стратегия… с уймой слишком туго натянутых стежек. Купить Жука Джека Баррона, чтобы обезопасить все активы? Нет, дело не в этом, в деле есть что-то гораздо более важное, что-то, что пугает даже Говардса. Разыгрывай свои карты правильно, Джек, мальчик! Инстинкт игрока говорит: у тебя хорошие карты, и Бенни это знает. Проблема в том, что он знает, что это за карты, а ты – нет, поэтому тебе предстоит выяснить, сколько тузов у тебя на руке».
– Итак, Говардс, – сказал он. – Я еще не обедал и устал бродить по студии. Ты делаешь мне предложение. Я не знаю, что ты задумал, но знаю, что ты что-то задумал. Хеннеринг жив, Хеннеринг умер – не важно; законопроект у тебя в кармане, и не трать зря ни свое, ни мое время, пытаясь убедить меня в обратном. Допустим, мне интересно играть в команде у тебя. Почему нет? Но я знаю – ты не отдашь кому попало контракт на спячку за красивые глазки. Я не хочу запрыгивать в поезд твоей авантюры вслепую, так что выложи-ка лучше всю правду о том, почему я тебе сделался так нужен с бухты-барахты.
Говардс помедлил, поджал губы, глубоко вздохнул, зажал нос, будто собираясь чихнуть, открыл рот, закрыл его, сделал паузу, открыл рот снова – и сказал:
– Я хочу, чтобы ты выполнял для меня работу, а не становился моим партнером. А ты задаешь мне вопросы, типичные для партнера, а не для сотрудника. Я заплачу тебе больше, чем стоит работа, и только потому, что могу себе это позволить. Будешь усложнять дело – клянусь тебе, останешься ни с чем. Ты не принадлежишь моему миру, Баррон, так что тебе лучше не испытывать удачу.
«Именно так обстоят дела, – подумал Джек. – Бенни хочет купить еще одного лакея, он этого очень хочет. Слишком нетерпелив! Значит, я не принадлежу твоему миру, да, Бенни? Может, и так, но меня не обмануть. Я слишком долго имел дело с важными людьми, мистер Говардс».
– Не искушай судьбу, Говардс, – сказал он. – Купить ты меня не в силах. Все, что тебе дано, – подписать со мной сделку о найме свободного контрагента. Если ты думаешь, что способен нанять меня новым лакеем, – фигушки. Расскажи мне правду – всю правду, какая есть, – и, возможно, обретешь союзника. Но если ты продолжишь приставать ко мне просто так, ты наживешь врага. И я не думаю, что ты можешь позволить себе иметь меня в качестве врага, – если б ты мог, ты бы не стремился так сильно к моему сотрудничеству.
– Поверь на слово, тебе не обязательно знать все то, что, как ты думаешь, тебе надобно знать, – сказал Говардс. – Я не продаю автомобили или сигареты с марихуаной и не работаю над отвлечением внимания людей. Мне гораздо важнее другое – а что, это уже не твое дело. Я предлагаю тебе шанс жить вечно. Не теряй его, силясь сунуть свой нос туда, где ему не место. Да или нет, Баррон. Прямо здесь, прямо сейчас. Не задумываясь.
– Я тебе уже изложил мои условия, – презрительно бросил Джек. – Принимай – или иди на фиг.
– Что ж, давай не будем слишком торопиться, – сказал Говардс, снова ведя себя как-то подозрительно терпеливо. – Я даю тебе неделю на размышление. Подумай-ка о пастбищах могильных червей… и о вечной жизни, конечно же.
«Господи! – воскликнул про себя Джек. – Бенни, дорогой, ты выдал себя. Бенни Говардс не отступает от ситуации “бери или уходи”, если только не думает, что ответом будет “я ухожу”, и знает, что не может позволить себе роскошь услышать “я ухожу” от Жука Джека Баррона. Ты очень хочешь меня, малыш, и прежде чем ты получишь меня – я покажу тебе небо в таких алмазах, что у тебя в глазах спиральки закрутятся».
– Ладно, – миролюбиво протянул он. – Я согласен подумать недельку. Но и ты подумай о моих требованиях.
Да, в следующую неделю у тебя будет отменная пища для размышления, Бенни Говардс, господин хороший!
* * *– …Вот что я хочу, – подытожил Джек Баррон, глядя мерцающему на экране видеофона серому василиску Геларди в глаза. – Этого я хочу – и, раз уж это мое шоу, я это получу.
– Не вполне понимаю тебя, – сказал Геларди, массируя переносицу. – На этой неделе ты подал как трагедию то, что я спровадил тебя слегка наступить Говардсу на пятку.
– Да, было дело, – подтвердил Баррон, жмурясь довольным котом.
– А теперь, значит, ты хочешь засандалить ему по яйцам. Что это за резкие смены курса?
Баррон остановился, задумался, визуализировал в уме, как система видеофона «камера-камера» передает его образ и слова к Геларди, а от Геларди – к другим камерам, к линиям скорого сообщения между уймой людей. «Храни контроль, – велел он себе, – будь спокоен. Ставки высоки, Джек, мой мальчик, бесплатная гибернация – это всего лишь аперитив. Ты должен вызнать, что там у Говардса в рукаве. И пока об этом плане должен знать только ты один. Так что – уж прости, Винс, но я тебя немножечко задурю».
– Ко мне пришел Говардс, – сказал Баррон. – Притопал прямо в офис около часа назад.
– Неужто наше шоу его так обеспокоило?
– Обеспокоило? Сказать, что он был обеспокоен, – все равно что сказать о Малкольме Шабазе «этот парень немножко черный». Мне придется заменить ковер после этого визита вежливости, и у меня на горле до сих пор саднят следы его зубов. Говардс реально вышел из себя. Он угрожал подраться с телекомпанией, оказать давление на наших финансистов и спустить с цепи своих приспешников, ну и внести меня в черный список – вот и все.
– Ты его успокоил? – нервно спросил Геларди. «Твоя работа за кулисами моего шоу – это самое сытное местечко из всех, где ты сиживал, да, Винс? – подумал Баррон. – Выходит, так, раз от этакой небольшой качки у тебя уже все симптомы морской болезни налицо».
– Успокоил? – Джек принял задумчивый вид. – Ну да, типа того: я сказал ему, чтобы он шел на хрен.
Геларди грубо хмыкнул, покачал головой и закатил глаза. Про себя Баррон расчетливо улыбнулся. Ему нужна была веская причина, даже если она была ложной, чтобы побудить Винса поступить так, как ему было удобно – ударить Бенни коленом под самый дых.
– Ты сумасшедший, и ты это знаешь, не так ли, Джек? – спросил Геларди очень серьезно. – Говоришь, не надо тягать тигров за хвосты, а сам тем временем раздракониваешь самого Говардса – и, вместо того чтобы утешить, шлешь на хрен. И если у нас не было достаточно проблем, то теперь тебе нужна целая программа, направленная на яремную вену Говардса. Признайся, ты выкурил что-то потяжелее травки от наших спонсоров?
– Итак, Винс, – сказал Баррон, – ты признаешь, что у нас проблемы. Говардс убежден, что я бросил ему вызов, и я не смог убедить мужика в обратном. Затем он сказал мне, что возьмет на себя обязательство устранить меня – и мы оба знаем, что здесь он вполне может преуспеть, если у него будет немного времени. В этот момент, зная, что попытки вразумить его бесполезны, я сказал Говардсу, чтобы он пошел к черту – и, в свою очередь, пригрозил ему. Я сказал ему, что инцидент на этой неделе – безобидная шутка по сравнению с тем, что случится с ним, если он попытается подкапывать под меня. Вот почему в следующем эфире я хочу вцепиться ему в горло, чтобы показать ему, что я слов на ветер не бросаю. Что сильно разжучивать Жука Джека Баррона даже с силовыми активами Говардса весьма и весьма чревато. Выпорем его по полной в следующем эфире – и он уймется. Он убежден, что принятие закона о гибернации – дело сделанное? Что ж, я хочу показать ему, что могу сорвать эту вечеринку, если он даст мне вескую причину пойти на риск. Раз он грозит нам когтями, нужно и свои показать – так ведь, друже?
– Ох, бедная моя язва! – сказал Геларди. – Сейчас я понимаю твой план. Но готов руку на отсечение дать, нашим боссам в телекомпании эта авантюра не понравилась бы.
– Телекомпания может идти лесом, – сказал Баррон. – Есть ведь еще три сети, готовые принять Жука Джека Баррона с распростертыми объятиями, и наши боссы это знают. Пока мы просто пугаем Говардса, они будут злиться, но не пойдут на крайние меры. И спонсоров это тоже касается. Благодаря льготам, получаемым ими от программы, они могут покупать молоко, необходимое для лечения язвы желудка. Проблема тут вот в чем: какие звонки мы можем использовать на следующей неделе, чтобы постебать Говардса? При крайней нужде можно и сфабриковать звоночек… но мне эта идея пока что не особо по душе. Если Говардс, компания или ревизионная комиссия раскусят подлог…
– А хочешь красивую сцену агонии? – сразу предложил Геларди. «Старый-добрый Винс, – подумал Баррон. – Скажи ему, чего хочется, – и он подберет, что нужно».
– Сцену агонии?
– Ну да, – сказал Геларди. – Мы получаем минимум полдюжины звонков от людей при смерти каждую неделю. Это, по сути, текучка – я распорядился не выпускать умирающих даже в первую линию отбора. Кто-то загибается медленно, обычно – от рака, как правило – при поддержке одних только пособий. Обычно вся семейка бедняка-бедолаги собирается перед видеофоном на фоне будущего трупа и требует убедить Фонд пожертвовать один контракт на гибернацию для их любимого родственника. Такая вот нехитрая слезодавилка. Иной раз даже сам будущий труп может ввернуть словечко-другое… ну, само собой, если еще способен на это. Я тебе даже вот что скажу – на такой-то нищенской делянке можно еще раз славненько, от всей души пропедалировать проблему расизма.
«О да, – подумал Джек, – вот это годится. Прямо то самое, что доктор прописал. Десять-пятнадцать минут слез неимущих – и вызов Бенни на жесткий допрос до конца шоу. И чтоб в этот раз он лично ответил! Пускай отведает кнута, потом попробует оправдаться. Потом – снова кнут, и еще минутка славы, и еще немножко – по самым яйцам… классическая игра в кошки-мышки. Надобно показать Говардсу, что мы можем придушить его, но это все так, любовные игры – давить курицу, несущую золотые яйца, всерьез мы, конечно, не станем. Зато шоу выйдет – на загляденье».