Под драгунским штандартом

После продолжительной артиллерийской подготовки по передовым позициям пехотного полка японцы пошли в атаку. Наша батарея как могла обстреливала вражеские цепи, но на месте павших японцев появлялись другие, они шли и шли нескончаемыми волнами. У моих орудий осталось лишь по несколько снарядов, когда наша пехота, расстреляв все патроны, пошла на врага в последнюю штыковую атаку. На наших глазах шел кровавый рукопашный бой, а мы не имели никакой возможности помочь своей пехоте. Вскоре японцы временно отошли, а по передовым позициям пехотного полка открыли массированный артиллерийский огонь, после которого ввели в бой свежие силы. С наших позиций было видно множество трупов, лежащих вперемешку русских и японцев, заколотых в штыковом бою и уничтоженных осколками. Не выдержав напора, немногие оставшиеся в живых пехотинцы, лишенные офицеров, честно погибших в бою, бежали в тыл, оставив артиллерийскую батарею без всякого прикрытия. Израненный командир батареи приказал сниматься с позиций и отходить в тыл. В это время по нашим позициям ударила японская артиллерия, уничтожив большую часть орудий вместе с прислугой. На ходу остались лишь две моих пушки, находящиеся на самом правом фланге батареи, но отступать уже было поздно, после артналета японцы вновь атаковали нас. Я уже различал их окровавленные зверские лица, застывшие в нечеловеческом оскале, и приказал своим бомбардирам держаться до конца. Но что мы могли поделать со своими карабинами и револьверами против численно превосходящего нас, озверевшего врага. Оставалось только помолиться, прося у Бога спасения, и готовиться к смерти.

В этот самый что ни на есть критический момент из гущи отступающих войск вылетела кавалерийская сотня с поручиком во главе и, промчавшись мимо нас, с ходу врубилась в японскую пехоту, которая, не выдержав лихого напора конников, бросая оружие, в панике бросилась назад.

Пользуясь этой внезапной поддержкой, жалкие остатки артиллерийской батареи успела эвакуировать три оставшиеся на ходу орудия и догнали отступающие войска.

Уже по дороге к Мукдену я узнал от адъютанта генерала Орлова, что на помощь батарее была направлена кавалерийская сотня под командованием поручика Панаева, который был в схватке ранен, и что за уничтожение японской пехотной роты он непременно будет представлен к ордену Святой Анны с мечами и бантом.

В Мукдене я узнал, где находится военный лазарет и при первой же возможности навестил моего спасителя.

В просторной офицерской палате, расположенной в каменном дворце богатого китайского мандарина, после шума, стоящего на улицах города, было удивительно тихо. Когда я туда зашел, шел врачебный осмотр раненых. Худенький невзрачный доктор во главе большой свиты врачей и сестер милосердия останавливался у каждой кровати, интересуясь у раненого его состоянием. Было видно, что при виде молоденьких сестер милосердия офицеры старались как можно терпимее переносить боль и отвечали на вопросы однозначно, что все у них хорошо. После того как доктор со своей свитой удалился, в палате послышались стоны и хрипы.

Со стоящей у окна кровати встал рослый, крепкий русоволосый офицер и, опираясь на костыль, захромал к кровати стонущего от боли раненого.

– Что с тобой, Грушевский? – спросил он.

– Ох, Панаев, у меня нестерпимо болит простреленное плечо, – прохрипел раненый.

– Ты же знаешь, что доктор сделал все, что мог, – постарался успокоить его Панаев, – а хочешь, мы вместе помолимся. Всемилостливейший Бог милосерд и непременно тебе поможет.

– От боли у меня все в голове перемешалось, – с сожалением прохрипел Грушевский.

– Тогда повторяй за мной: Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь!

С последними словами молитвы голос Грушевского становился все глуше и глуше и вскоре затих. Усыпленный молитвой, он заснул ангельским сном.

– Ну Панаев, да ты просто волшебник! – сказал восхищенно сосед по койке.

– Здесь дело не в волшебстве, а в Божьей благодати, – серьезно ответил офицер и, истово перекрестившись, направился к своей кровати, где его уже ждал в моем лице неожиданный гость.

– Разрешите представиться, – как можно тише, чтобы не потревожить раненых, промолвил я, – старший офицер артиллерийской батареи поручик Пашков, чудом спасенный вами в последнем бою.

– Я еще раз повторяю, что ни волшебства, ни чуда в нашей светской жизни нет и быть не может. Ибо Господь Бог явит свою милосердную волю только тем, кто верует в Него истово, без остатка! – убежденно заявил Панаев. – Говоря проще – мои конники, узнав, что брошенная на произвол судьбы батарея готовится умереть, а не отступить, сами пожелали вам помочь. Я только возглавил этот кавалерийский порыв, и с Божьей помощью мы сумели отогнать врагов подальше!

– В благодарность за спасение я обязан по давней ратной традиции поить вас до конца жизни…

– А вот этого не надо! – резко оборвал мою благодарственную речь поручик, – я сам не пью и вам не советую.

– Чтобы не досаждать моим раненым товарищам, я предлагаю перейти в курительную комнату, – предложил поручик, заметив мое смущение от его резких слов. – Если хотите, чтобы мы стали товарищи, не говорите о греховных соблазнах, а расскажите лучше о себе, о том, что вас больше всего волнует. – И тогда курительная комната, пустующая в тот момент, стала по сути дела моей духовной исповедальней. Я поведал моему спасителю обо всем без утайки и вместо резкого осуждения своего падения заметил на себе его добрый, всепрощающий взгляд.

– Это болезнь большинства молодых офицеров, вырвавшихся из ограничительных тенет кадетки, а потом и училища в самостоятельную жизнь, – доверительным голосом заявил Панаев. – Основная опасность их падения в том, что они, несмотря на заботу воспитателей и командиров, так и не нашли здоровой опоры ни у себя в душе, ни в обществе. Скажу по себе – от матери и от отца я получил глубокую набожность, которая, укрепившись во мне с детских лет, с течением времени не умалялась, а все усиливалась. В своей жизни я никогда не был ханжой, не затрагивал и не укорял товарищей, равнодушных к вере, но себя искал и нашел свою главную опору в православии. Когда товарищи по гусарскому Ахтырскому полку проводили свободные от службы дни в увеселениях или на псовой охоте, я старался по любой причине уединиться, подумать о житии, поставить свечу в полковой церкви и помолиться за здравие моих родных и товарищей. А во время прошлогоднего отпуска я предпринял поездку в Валаамский Спасо-Преображенский монастырь, где, скрыв свое имя и офицерский чин, познавал требы и житие монахов, многие из которых были интереснейшими людьми с самыми запутанными судьбами. В полку, конечно, знали о моих чувствах и относились к ним с уважением. Я никому не навязывал своих взглядов и никого не осуждал, но, когда входил в офицерское собрание, легкомысленные разговоры и фривольные шутки сразу смолкали, потому что товарищи знали, что в моем присутствии безобразно вести себя некорректно. Скажу откровенно, я ни в коей мере не стремлюсь навязать вам свои взгляды и свою мораль, но для того, чтобы мы остались хорошими товарищами и в дальнейшем, хочу, чтобы вы после нашего разговора задумались над тем, чего же вы хотите в этой жизни?

– Я хочу быть достойным офицером, – особо не задумываясь выпалил я, – чтобы вот так, как вы, не думая о смерти, врубиться в ряды атакующего врага и принудить его к паническому бегству.

– Вы думали, что я, ведя свою сотню в атаку на японцев, не думал о смерти? Вы ошибаетесь. Думал, и не раз! Скажите мне откровенно, какая смерть, по вашему мнению, самая красивая? – спросил неожиданно поручик, пристально взглянув мне в глаза.

– Я не думал об этом, – честно признался я.

– Конечно же, перед своим эскадроном, – убежденно ответил он на свой вопрос. Но тут же задумался и после недолгой паузы возразил сам себе: – Нет, есть смерть еще лучше.

– Какая? – спросил удивленно я.

– А вот в дальней глухой разведке… Так, чтобы сделать свое дело, послать полезное донесение и не вернуться…

– Чем же это лучше?

– А потому, что смерть перед эскадроном немножко театральна…

– Письма для господ офицеров! – прервал разговор раздавшийся в коридоре голос военного почтальона.

– Прошу прощения, уважаемый Петр Ильич, – обрадованно воскликнул кавалерист, – но я давно писем из дома не получал. – И опираясь на мое плечо, он прихрамывая заковылял в коридор.

– Ваше благородие, вам сегодня целый пакет, – радостно сообщил письмоносец, увидев Панаева. Порывшись в своей безразмерной кожаной сумке, он протянул ему небольшой пакет, запечатанный сургучовой печатью.

– Пакет из моего гусарского полка, – с трудом прочитав обратный адрес, удивился поручик, срывая сургуч. В пакете оказались два письма в серых солдатских конвертиках.

Вскрыв одно письмо, написанное мелким каллиграфическим почерком, Панаев протянул его мне.

– Прочтите пожалуйста, а то от недавнего падения с коня у меня до сих пор двоится в глазах, – попросил он. – Я в состоянии разобрать только крупные буквы.

Я взял письмо и начал читать:

«Уведомьте нас, где наш батенька Борис Аркадьевич Панаев находится, в какой они сотне их благородие поручик. Мы очень об них тужим и спрашиваем друг друга, где наш учитель. Мы очень желаем к ним попасть служить. Когда мы его повидим, обцеловали бы им ноги и руки, но верно мы их недостойны видеть. Ваш бывший солдат Димитрий Медведев».

Другое письмо было много короче:

«Я жизнь положу за такого командира, как поручик Панав. У меня отца такого не было. Солдат Савелий Никифоров».

– О-о! – удивленно воскликнул он, – да это же письма моих бывших подчиненных с поста Заамурского округа пограничной стражи, где еще до начала войны в довольно частых стычках с хунхузами мне удалось набраться боевого опыта. Ребята, наверное, думали, что я вернулся в свой Ахтырский гусарский полк, который по-прежнему квартирует в Подольской губернии. Надо непременно им ответить!

Еще раз взглянув на солдатские письма, Борис Аркадьевич бережно сунул их во внутренний карман больничного халата и, неожиданно покачнувшись, схватил меня за плечо.

– Может быть, помочь вам дойти до кровати? – предложил я, но Панаев, глянув на меня своими добрыми, лучезарными глазами, возразил:

– Нет! Физическую боль перетерпеть возможно, главное, чтобы в душе была Божья благодать! А в вашей душе, я чувствую, вместо Божьей благодати какая-то ура-патриотическая мешанина! Вы, идя в бой, думали прежде всего о славе! А ваши бойцы думали прежде всего о Боге и о смерти. Я видел устремленные к Богу лица ваших артиллеристов, готовых положить души свои за други своя.

– Но так и должно быть, – заявил я, – ведь солдат должен не рассуждать, а выполнять мои приказы! Ведь в дикости и некультурности основной массы нижних чинов и состоит сила России! Именно это, по моему разумению, дает серому мужику возможность свято и чисто верить в Бога, чтить Царя и повиноваться командованию. От своих старших командиров и начальников я неоднократно слышал, что с серой солдатской массой легче справиться, она послушнее…

– Вы глубоко заблуждаетесь, – перебил меня Борис Аркадьевич, – ибо современный солдат обучен грамоте, интересуется газетами, чаще задает офицерам вопросы. Тут-то и надо его поддержать, быть к солдатам поближе, доступнее, но, к сожалению, офицеры не желают до этого опускаться. Быт мешает, предки до сих пор стоят между ними, и потому они до сих пор остаются, как и прежде, – барин и слуга. Но чтобы наша армия всегда была во всеоружии, единой боеспособной силой готовой на защиту Отечества, нам уже давно пора забыть все эти пережитки крепостничества. Пора стать людьми, пора наконец-то вспомнить заповеди Христа: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостью твоею, и всем разумением твоим, и возлюби ближнего своего, как самого себя». Другим немаловажным фактором сближения, я искренне верю, будет возрождение и развитие «Суворовского духа» войск. Ибо смелого, доблестного воина нельзя создать одним только образованием, которое развивает лишь ум, так же, как и душу воина нельзя воспитать одним обучением. К сожалению, обучение и воспитание в войсках так же, как в Отечестве нашем, осуществляется весьма плохо, бессистемно, противоречиво, неопределенно, и прежде всего потому, что оставлен в стороне главный источник совершенствования «духа» – Вера Православная, развивающая разум и мощно укрепляющая «дух». Говорят обыкновенно: верит-де всяк по-своему, чтобы замаскировать свое равнодушие к Вере. История же нашего поистине Богоспасаемого отечества – сплошной ряд проявлений великого заступничества Божия за нас! Недаром перед боем Суворов говорил: «Бог нас водит: Он нам – генерал!»

– Но на военной службе не все божии заповеди и суворовские советы применимы, – возразил я, – ибо служба ожесточает человека, выявляет его не самые лучшие качества. И только страх наказания не только перед Богом, но и перед воинским начальником заставляет солдата как следует изучать свое ратное ремесло и беспрекословно повиноваться в бою. «Чудо-богатыри» Суворова и Скобелева вместе со своими воинскими вождями ушли в прошлое…

– К сожалению, вы рано хороните русских «чудо-богатырей» и продолжаете уповать только на практику, основанную на палочной дисциплине, – оборвал меня Панаев, – в то время как современному офицеру, к которому прибывают все более и более образованные новобранцы, необходимо быть как можно ближе к солдату, знать его заботы и чаяния, с тем чтобы в дальнейшем заставить его добровольно открыть свою душу, и только тогда у него будет моральное право с Богом на устах и в сердце воспитывать его в беспредельной преданности царю и Отечеству. Я, откровенно говоря, не сразу пришел к этому заключению. Помог мне в этом опыт, приобретенный на службе в Заамурском округе пограничной стражи, где мне посчастливилось служить. В течение нескольких месяцев вдали от основных сил я во главе взвода стражников осуществлял охрану КВЖД от всякого рода китайских разбойников и хунхузов. На посту был только я, вахмистр и солдаты. В этих условиях на посту ни в коей мере не могли действовать законы, основанные на страхе и принуждении, потому что все мы были как бы на равных и наша жизнь в постоянных стычках с вооруженными разбойниками и хунхузами во многом зависела от всех и от каждого из нас в отдельности. Ведь от того, сможем ли мы обеспечить бесперебойные поставки оружия и боеприпасов нашей армии по железной дороге, во многом зависели и результаты войны. И тогда близко, каждодневно общаясь с нижними чинами, которые, искренне поверив мне, открыли свои бессмертные души, я понял, что только искренняя вера в Бога, любовь и забота друг о друге позволит нам выполнить боевую задачу и выдержать любые испытания. Насколько мне это удалось, вы знаете из писем, которые до сих пор шлют мне солдаты…

При последних словах Бориса Аркадьевича снова качнуло из стороны в сторону.

– Голова что-то закружилась, – вдруг хриплым от волнения голосом объяснил он свое недомогание, – если вас не затруднит, помогите мне добраться до палаты.

Я довел его до койки и там с ним простился.

Больше мы с ним не встречались, а лишь изредка переписывались. Но тот наш мимолетный разговор в военном лазарете по сути дела изменил мои взгляды на службу, на свою и твою дальнейшую жизнь. Ты, наверное, помнишь то назидательное письмо, которое я послал тебе в кадетский корпус ко дню твоего десятилетия?

– Да, батюшка! Ваше письмо было для меня самым дорогим подарком и с тех пор оно всегда при мне, – Степан вынул из внутреннего кармана кителя пакет, завернутый в белый шелковый платочек. Развернув плат, он осторожно, как самую дорогую реликвию, достал конверт и вынул оттуда исписанный мелким каллиграфическим почерком пожелтевший от давности лист плотной бумаги.

– После встречи с поручиком Панаевым я много думал о своей жизни, и главное, о том, что уделял тебе слишком мало внимания. Тогда и возникла у меня идея: опираясь на свой горький опыт, хоть как-то предостеречь тебя от пагубных и глупых поступков, которые по незнанию и неопытности совершают не только дети, но и взрослые. Я решил подарить тебе к первому десятилетнему юбилею не игрушку или сладости, а выстраданное умом и сердцем родительское наставление, то, чего по разным обстоятельствам был лишен сам!

Я счастлив, что ты всем сердцем воспринял мои отцовские увещевания и, судя по аттестации твоих воспитателей и начальников, старательно им следуешь. Значит недаром я не спал ночами, сочиняя для тебя письмо-благословение, которое вызвало в тебе не только сыновье послушание, но и нашу с тобой духовную близость. Прими за это мою глубокую отцовскую благодарность… – С этими словами Пашков-старший расцеловал сына и незаметно смахнул рукавом кителя набежавшую слезу.

– Я, батюшка, наизусть выучил ваше по-отечески доброе и доверительное письмо, – растаяв от неожиданной ласки отца, похвастался Степан. – А однажды рассказал о вашем назидательном письме своему лучшему другу Терентию. Хотел отвадить его от нехорошего поступка…

– Помогло?

– Вы так ясно и доходчиво объяснили суть жизни и учебы молодого человека, что ваши советы и напутствия пошли на пользу. Значит, и Терентия взяли за душу ваши отеческие наставления.

– Твои слова просто бальзам на мое истосковавшееся по тебе сердце, – глядя на красавца сына, промолвил Петр Ильич. – Если тебя не затруднит, прочитай мне это письмо.

– «Милый мой Степушка! – спрятав подлинник во внутренний карман кителя, глухим от волнения голосом начал наизусть декламировать письмо Степан. – Обнимаю, целую и поздравляю тебя десятилетним отроком. Живи и расти телом и душою: телом в силе и бодрости, душою в добронравии, в уме и в полезных знаниях…

Любезный мой Степушка! Ты, верно, не хочешь, чтобы отец твой на старости лет своих был от тебя несчастлив, а он умрет с горести, если ты не будешь добрым его сыном.

Вот чего требую для моего и твоего благополучия.

Каждый день начинай молитвою к Богу о твоих родителях и себе самом, прося, чтобы Он даровал тебе силу исполнять твои должности, то есть быть послушным сыном и прилежным учеником.

Желай доброго утра отцу, своим друзьям и товарищам, с любовью, не холодно, без всяких мыслей, но чувствуй, что ты их любишь и действительно желаешь им добра.

Садись учиться с твердым намерением быть внимательным и старательным, чтобы не тратить зря времени, но пользоваться всякою минутою… Всегда, кончив урок, спрашивай у себя, что ты узнал нового или чему научился? Если ты ничего не узнал, ничему не научился в этот урок, то он потерян: ты не исполнил своей должности и огорчил родителя. Выходя из учебной комнаты, находишь новые должности для исполнения: ты обязан вести себя хорошо не только с родителем, но и со всеми домашними: быть не грубым, а приветливым и кротким; никого не оскорблять, но всем оказывать доброе расположение. В тебе уже есть порок, излишняя горячность, в которой ты можешь сделать и наговорить много непристойного: удерживайся, преодолевай эту горячность и молчи, когда тебе хотелось бы браниться. Увидишь, что это возможно и даже нетрудно!

Начав и кончи день сердечною молитвою: благодари Бога, если ты хорошо провел день; кайся, если худо учился или кого оскорбил… Каждую ночь закрывай глаза и каждое утро открывай их с искренним желанием, чтобы отец и твоя совесть могли быть довольны тобою.

Милый Степушка! Ты знаешь, что я люблю тебя: старайся же, чтобы эта любовь была для меня счастьем, а не страданием. Октябрь 1905 года…»