Охота на «Троянского коня»

1

Поезд Лодзь – Варшава, набирал скорость, когда на крышу первого от паровоза вагона влез среднего роста верткий, как уж, черноволосый мужчина в сером плаще. Оглядевшись, он кинулся бежать в хвост состава. Полы плаща развевались, мешая ему прыгать с вагона на вагон, и он, сбросив его с себя, остался в коричневом пиджаке и грязно-белой рубахе, заправленной в черные брюки. Из-за пояса виднелась рукоятка револьвера.

Беглец оглянулся назад. Не видя погони, он успокоился и уже не бежал, а шел быстрым шагом, легко перепрыгивая с вагона на вагон. Человек уже приближался к середине состава, когда на крышу первого вагона с трудом вскарабкались два жандарма с револьверами в руках. Заметив это, убегающий рванул что было сил вперед и вскоре оказался в самом конце состава. Покрутившись на одном месте, он, словно одинокий волк, застигнутый охотниками, залег, готовый перегрызть им горло. Видя это, жандармы остановились и, о чем-то недолго посовещавшись, осторожно двинулись дальше.

В это время состав, с трудом вписываясь в поворот, резко замедлил ход. Увидев поле, которое почти вплотную примыкало к железной дороге, беглец спрыгнул на свежевспаханную землю. Вслед ему запоздало прозвучали два выстрела.

Придя в себя после резкого удара о пашню, беглец кинулся бежать подальше от железной дороги. Выбравшись на большак, он остановился, чтобы перевести дух. Оглянувшись назад и увидев маячившие вдалеке рослые фигуры преследователей, он, свернув на пыльную проселочную дорогу, то бегом, то ускоренным шагом двинулся дальше. Дорога, то карабкаясь вверх, то уклончиво стелясь по пологим склонам, казалось, была нескончаемой.

Спускаясь в седловину между двумя пологими холмами, беглец заметил движущегося ему навстречу в двуколке селянина, тянувшего какую-то унылую польскую песню. Переложив револьвер за пазуху, путник вежливо поздоровался:

– Дзен добрый.

Поляк прервал песню, остановил лошадь и удивленно уставился на незнакомца.

– Не встречались ли тебе по дороге военные? – задал неожиданный вопрос путник.

У селянина округлились от испуга глаза, и он, ничего не говоря, хлестнул свою лошадь так, что та с ходу пустилась в галоп. Но эта предосторожность не спасла поляка. Глухо прозвучал выстрел, и он, качнувшись вбок, свалился в пыль. Двуколка остановилась.

Беглец, не теряя времени, переоделся в одежду селянина, и, оттащив труп подальше от дороги, быстро взгромоздился на коляску.

Напуганное выстрелом животное, упрямо топталось на месте, не желая везти чужака. Как только ни понукал он строптивую животину, но конь не хотел идти ни в какую. Занятый борьбой с животным, беглец не сразу заметил спускавшихся с возвышенности преследователей.

Заметив опасность, он сначала хотел поскорее драпануть, тем более что, успокоившись, конь уже поддавался управлению, но видя, что его заметили, смело направил свою повозку навстречу преследователям.

– Старик, – обратился один из жандармов, поравнявшись с путником, – ты не видал человека в коричневом пиджаке и черных брюках?

– Видал, господин, – испуганно ответил «селянин», поправляя на голове пропыленную, видавшую виды конфедератку и останавливая двуколку. – Он пробежал мимо, даже не поприветствовав одинокого путника.

– Торопился, гад, – зло промолвил второй жандарм. – Ну, ничего, теперь мы его быстро нагоним, – добавил он, и, попрощавшись с путником, преследователи двинулись дальше.

Беглец, дождавшись, когда жандармы замедлят ход, поравнявшись с глубокой вымоиной, неторопливо прицелившись, выстрелил сначала в одного, затем в другого. Не ожидавшие нападения с тыла люди в кожанках даже не успели вскрикнуть и тут же как подкошенные свалились в промоину.

Закидав преследователей ветками и травой, беглец, не торопя коня, направил двуколку в сторону железной дороги. Выбравшись на большак, тянущийся вдоль полотна, он, насвистывая вальс «Сказки Венского леса», неспешно поехал в сторону небольшого городка Лович.

Вскоре под звуки колоколов, созывающих паству к обедне, он въехал в тихое и ничем не примечательное селение. В центре малолюдного городка, в окружении странных каменных зданий самой вычурной формы, перед его глазами неожиданно предстала многолюдная рыночная площадь, довольно редкой треугольной формы, со старинной ратушей, стоящей на отшибе. Казалось, что война обошла этот невзрачный уголок Царства Польского, стороной. Здесь, словно в добрые старые времена, хитрые торговцы наперебой предлагали свои товары, а меж лавок сновали местные модницы в ярких национальных костюмах.

Беглец быстро нашел покупателя и, не торгуясь, продал ему свой экипаж. Зайдя в лавку, он сменил всю одежду, затем в еврейской цирюльне сбрил двухдневную щетину и только после этого, благоухая сиреневым ароматом, направился в западную часть города.

В добротных полуботинках, сером костюме, из-под которого выглядывала яркая голубая рубашка, заправленная в коричневые штаны, человек уже не походил на того пропыленного и уставшего от дальней дороги путника, который час назад въехал в Лович. Словно по мановению волшебной палочки, он преобразился, превратившись из сгорбленного старика в цветущего мужчину, чуть выше среднего роста, черноволосого, с темными живыми глазами. Круглое, покрасневшее на солнце лицо и прямой, средних размеров нос говорили о его явно тевтонских корнях, что не могло не вызывать у поляков доверия. Это было видно по тому, как он общался с встречавшимися на пути самыми разными людьми.

Прекрасно ориентируясь в переплетении узеньких улочек, человек вскоре вышел к двухэтажной гостинице, окна которой выходили на оживленную площадь со старинным костелом, приютившимся между площадью и полноводным каналом, несущим благодатную прохладу в центр города. Обменявшись несколькими ничего не значащими словами с портье, открывшим дверь, незнакомец направился на второй этаж гостиницы. Дойдя до своего номера, он остановился. Внимательно осмотрев по периметру дверь, он вставил в замочную скважину ключ и медленно повернул его два раза. Открыв дверь и пройдя в небольшую комнату, в которой размещались стол, два стула, шкаф и кровать, он внимательно осмотрел мебель, и только после этого прилег на застеленную застиранным покрывалом кровать, внимательно прислушиваясь к неспешным шагам, изредка доносящимся из коридора. Успокоившись, человек устало потянулся, зевнул во весь рот и, вскоре смежив глаза, беззаботно захрапел…

Накануне этого события в штаб армии, расположенный в Варшаве, прибыл начальник контрразведки Северо-Западного фронта генерал Баташов. Сформировав в основном контрразведывательный аппарат при штабе фронта, он перед началом Лодзинской операции решил на местах оценить деятельность КРО армий. Из своей беседы с генерал-квартирмейстером Северо-Западного фронта Бонч-Бруевичем он уяснил главное, что вот уже на протяжении нескольких месяцев сформированные на скорую руку в армейских штабах контрразведывательные отделения были предоставлены сами себе, вели работу бессистемно, спустя рукава. И, как результат этого, особых успехов в раскрытии немецкой шпионской сети не показывали. В то же время германцы владели полной информацией не только о передвижении русских войск, но и о ближайших намерениях военачальников. Анализируя состояние контршпионской работы в войсках, Баташов понял, что катастрофа, случившаяся с армией генерала Самсонова, это во многом вина и армейских контрразведчиков, не сумевших вовремя выявить и уничтожить агентурную сеть немцев, окопавшуюся в тылу русских армий. Не выполнили они и свою задачу по обеспечению в штабах секретности при ведении делопроизводства и радиообмене. И, как результат этого, среди трофеев, захваченных в германских штабах при очередном наступлении, частенько попадались не только копии мобилизационных планов развертывания и дислокации русских войск, но и расшифрованные приказы из Ставки, фронтов и армий.

Особенно бурное возмущение Бонч-Бруевича вызвала берлинская газета, представленная начальником разведотдела фронта, в которой генерал с удивлением прочел буквально следующее: «Генерал Бонч-Бруевич в настоящее время занят разработкой наступательной операции…» Далее приводились такие подробности разрабатываемой им операции, которые были известны лишь строго ограниченному числу особо доверенных лиц. Поэтому, напутствуя Баташова накануне предстоящей командировки, генерал-квартирмейстер попросил его обратить особое внимание на сохранение в штабе армии секретов, особенно тех из них, которые касались предстоящей Лодзинской операции.

Прибыв в штаб 2-й армии и представившись командующему и начальнику штаба, Баташов сразу же поспешил к жандармскому подполковнику Залыге, возглавившему контршпионское отделение армии сразу после отступления под Таннебергом.

Высокорослый, сажень в плечах, кряжистый офицер с лихо закрученными рыжими усами и серьезным неулыбчивым лицом с самого начала знакомства вызвал у Баташова некоторую симпатию. Он хорошо разбирался в людях, а по независимому и в то же время корректному поведению контрразведчика (что было довольно редко среди жандармских офицеров) было понятно, что перед ним не просто служака, который готов делать все в угоду начальству, а думающий, грамотный и честный офицер, которому пока что не хватало опыта работы в контрразведке.

Прекрасно зная о том, что секретные документы в штабах хранятся абы как, Баташов первым делом проверил делопроизводство контрразведывательного отделения. Ознакомившись с документами, он удовлетворенно отметил, что не ошибся в своей оценке деловых качеств жандармского подполковника.

«Теперь мне понятно, – подумал Баташов, – почему, в отличие от остальных начальников армейских контршпионских отделений, козыряющих своими полковничьими погонами, Залыга все еще подполковник. Независимых и думающих в наших штабах не любят. Там подавай исполнительных!»

Еще большее доверие к этому немногословному офицеру генерал почувствовал, когда предложил ему совместно разработать и осуществить операцию по дезинформации противника.

– Зная о сосредоточении германских войск в районе Торна и не забывая стратегического замысла главковерха о выходе 2-й армии на линию Питшен – Ярочин, я предлагаю подготовить ложный приказ по армии о наступлении 2-го армейского корпуса на Познань. Вот только как нам этот приказ представить немцам, чтобы они поверили?

– У меня есть на примете матерый агент германской разведки, проходящий у нас как «Мясник», – не задумываясь предложил Залыга. – Мы разрабатываем его уже целый месяц, с тех пор, как он попался в поле нашего зрения при встрече со своим агентом, которому через нашего подставного военного были проданы несколько устаревших документов…

– Но почему «Мясник»? – спросил удивленно Баташов, более привыкший к благозвучным именам агентов, таким, как «Одиссей» или «Геракл», памятным еще со времен его контршпионской деятельности в Варшавском военном округе.

– Морда у него примечательная. Круглая, да красная, особенно, когда примет рюмку-другую коньяку, – улыбнулся глазами подполковник, сохраняя на лице серьезную мину. – Под стать ему и помощники, Куфман и Гирш, с круглыми розовощекими лицами. Последнее время эти субъекты обхаживают писаря артиллерийской бригады Ивана Греблова. Этот вояка попал нам под наблюдение, после того как несколько раз встречался с Кауфманом в трактире. Трактирщик – наш человек. Вот он и сообщил мне, что Кауфман угощал писаря за свои деньги. А два дня назад тот пришел на встречу вместе со своим подельником Гиршем, и они, хорошенько накачав водкой писаря, что-то выпытывали у него. А писарь, по словам хозяина трактира, обещал за деньги, принести им какую-то карту. Наведавшись в штаб артиллерийской бригады, я узнал, что писарчук этот занимается секретным делопроизводством и через его руки проходят все приказы и распоряжения, связанные с предстоящей операцией…

– Ну что же, мы можем через Ивана Греблова передать немецким агентам требуемое – свою дезинформацию! – многозначительно промолвил Баташов. – Только все это дело надо проделать предельно осторожно, чтобы Мясник ничего не заподозрил.

– Я сегодня же, совместно с начальником штаба артиллерийской бригады, подготовлю ложную карту расположения артдивизионов, на момент начала операции…

– Чтобы наша дезинформация выглядела более правдоподобно, на ближних к фронту позициях, которые будут указаны на карте, необходимо подготовить несколько фальшивых батарей. Так будет вернее.

– Будет исполнено, ваше превосходительство! – удовлетворенно воскликнул Залыга. – Я знаю место, где складированы подходящие для этого дела стволы. Сосновые и еловые.

Баташову понравились несуетливая готовность подполковника услужить не ему лично, а их общему делу, и особенно его отнюдь не армейский тонкий юмор.

– Я вижу, вам все понятно, – благодушно промолвил генерал.

– Точно так, ваше превосходительство!

– Тогда за дело. Только прошу вас, ни в коем случае не спугните Мясника.

– Ну что вы. Постараемся держать его на длинном чомбуре[1].

2

Оценивая деловую хватку жандармского подполковника Залыги, который, несмотря на свои незначительные промахи и упущения по службе, во многом по причинам от него не зависящим, достаточно много сделал для борьбы со шпионажем и, главное, понимал его с полуслова, Баташов еще раз удовлетворенно подумал: «Знать не ошибся я с первого взгляда в этом неприглядном на вид офицере. Он, наверняка будет мне дельным и исполнительным помощником». Возвращаясь к текущим делам, он, благосклонно взглянув на подполковника, предложил:

– Пока вы будете готовить дезинформацию, я бы хотел поближе познакомиться с вашими сотрудниками.

– Но это осуществить сегодня довольно сложно… – нерешительно промолвил подполковник. – Большая часть сотрудников в разъездах.

– Но с вашим помощником-то я могу сегодня познакомиться?

– Как вам будет угодно. Его пригласить ко мне, или мы вместе зайдем в кабинет помощника?

– Как скажете. Но прежде я бы хотел услышать от вас отзыв о его работе.

– Ротмистр Степан Карлович Юрлов исполняет должность помощника начальника КРО с 3 сентября 1914 года. Бывший строевой обер-офицер. По прежней службе характеризуется положительно. Ведает всей перепиской, исходящей из штаба по делопроизводству контрразведывательного отделения, и большую часть времени находится в штабе. В отделении бывает утром, обычно с 9.30 до 11 часов и вечером с 9.30 до 11.30–12 часов ночи. Он готовит доклады начальнику штаба, наводит необходимые справки. Ротмистр – толковый, основательный работник, но в деле контрразведки еще малоопытен, к тому же несколько болезненный. Вместе с тем другого я бы себе не пожелал…

– Ну что же, пойдемте посмотрим на вашего помощника, – заинтересованно произнес Баташов, вставая.

– А что делать с остальными сотрудниками, которые сегодня и в ближайшее время будут находиться в разъездах? – доверительно глядя на генерала, промолвил Залыга.

– А вы представьте мне их личные дела…

– Но вы же знаете, что дела агентов представляются лишь по официально оформленному согласию начальства…

– Будем считать, что я этот вопрос уже решил, – сухо и в то же время требовательно промолвил генерал, искренне радуясь в глубине души тому, что подполковник свою службу знает и никого другого, кроме него, к личным делам своих агентов впредь и близко не подпустит.

Залыга подошел к несгораемому шкафу, и, чуть приоткрыв дверцу, выбрал нужные папки.

– Вот эти господа находятся в командировках, – положил он перед Баташовым на стол внушительную стопку папок. – Я придерживаюсь правила: никогда эти дела из кабинета не выносить, – пояснил он, – вам лучше ознакомиться с ними здесь. Если вы не против, я приглашу ротмистра Юрлова сюда.

– Да, конечно, – согласился генерал, – делайте так, как вам будет угодно.

Через несколько минут в кабинет шаркающей походкой, привычно держа левую руку у бедра, вошел среднего роста, худощавый офицер с острым носом и узким лбом, на который свешивался светлый чуб. Расправив еле заметные на его бледном лице тонкие усики, он доложил:

– Честь имею представиться, ротмистр Юрлов, потомственный дворянин.

Несмотря на то, что упоминание о потомственном дворянстве несколько покоробило Баташова, он тем не менее благожелательно взглянув на офицера, протянул ему руку.

– Подполковник Залыга довольно лестно отзывается о вашей работе, – многозначительно промолвил он, – я думаю, что и в дальнейшем буду иметь о вас такие же отзывы.

– Я за нашего батюшку царя и Отечество, если понадобится, голову положу, – выспренне провозгласил ротмистр, пронзая фанатически горящим взглядом Баташова.

– Что вы! Что вы! От вас этого не понадобится. А голова ваша нам нужна, как никогда, так что не бросайтесь больше ею, – сдержанно произнес генерал, и, мельком взглянув на Залыгу, уловил в его глазах глубоко спрятанную усмешку.

Ротмистр, не поняв тонкой иронии в словах Баташова, еще больше рассыпался в уверениях свой преданности, престолу и России.

– Ваше превосходительство, – прервал своего излишне говорливого сотрудника подполковник, – если я вам больше не нужен, разрешите удалиться?

– Идите. И дай Бог нам удачи!

– Честь имею! – четко произнес подполковник, и ладно, по-военному, развернувшись, ретировался, осторожно прикрыв за собой дверь.

– Присаживайтесь, ротмистр, – предложил генерал стоящему навытяжку офицеру.

– Благодарю, ваше превосходительство, – смущенно промолвил тот, усаживаясь на самый краешек стула, стоящего у самой двери.

Баташов, раскрыл первую папку, на которой было выведено крупными буквами: «Чиновники».

«Чиновник Багров Станислав Ефимович, бывший штабс-капитан, – с удивлением прочитал он, – уволен из полка по суду чести, по его уверениям, за роман с женой товарища. По словам офицеров полка, за растрату денег офицерского собрания, хозяином которого был, а также за ряд других неблагоприятных поступков.

Разумный, но несколько легкомысленный; ловкий, с внешним лоском, нравственности несомненно условной, и пережитая катастрофа не случайность.

Работает легко и упреков пока не заслуживает, но смотрит на свое положение, как на случайное, только потому здесь, что выбит из колеи и деться некуда…»

Следующее дело было не менее интересным.

«Чиновник Пилипенко Степан Кондратьевич, бывший правитель канцелярии одного из губернаторов, уволенный от службы за растрату.

Вполне интеллигентный, достаточно образованный, с хорошим знанием французского, немецкого и польского языков, умный, опытный, мог бы принести отделению незаменимую пользу, но наряду с этим ленивый, иногда до полной апатии ко всему; опустившийся, считающий себя „бывшим“ человеком, с крайне извращенными половыми инстинктами, и поэтому ослабевший физически; он не в состоянии уже работать с должной продуктивностью и нуждается в неослабленном наблюдении и в понудительных мерах…»

«Да-а, – подумал Баташов, – с такими кадрами много не навоюешь».

– А почему, ротмистр, я молодежи что-то среди ваших сотрудников не вижу? Неужели истинных патриотов и волонтеров у вас нет?

– Как нет? – оживился одаренный вниманием генерала Юрлов. – Есть совсем еще свеженький сотрудник.

Вскочив со своего места, ротмистр покопался среди папок и вскоре вытащил на свет Божий тоненькое личное дело.

– Вот, извольте видеть, – услужливо протянул он бумагу.

«Чиновник для поручений Кандыба Афанасий Ильич, – углубился в чтение Баташов, – молодой человек, из бедной мещанской семьи, окончивший юридический факультет Киевского университета. Разумный, энергичный, с инициативой и желанием работать на пользу Отечества. Дорожит местом. Своим служебным положением удовлетворен. Это „настоящий“, а не „бывший“ человек. Полезный и желательный канцелярский чиновник, особенно в деле розыска, там, где нужна врожденная способность. Показать себя не имел случая и потому судить о нем как о чиновнике для поручений по розыску еще не представляется возможным…»

«Ну что же, хоть один работает в контрразведке по желанию, а не по обстоятельствам», – удовлетворенно подумал генерал.

– А профессионалы в вашем отделении водятся? – неожиданно поинтересовался Баташов.

– А как же, ваше превосходительство! – вскочил на ноги ротмистр. – Все мы не устаем учиться у профессионала контрразведки подполковника Петра Федоровича Залыги, – он намеренно озвучил благожелательный отзыв о своем начальнике.

– Ну, об этом я и без вас знаю, – осадил офицера Баташов. – Я хотел бы услышать о других сотрудниках, которые имеют достаточный опыт службы в контрразведке.

– Есть такие, ваше превосходительство, – обрадованно воскликнул Юрлов и угодливо выложил перед проверяющим сразу несколько личных дел, которые генерал просмотрел с большим интересом.

«Чиновник Морозко Афанасий Нилович. Вся жизнь его прошла в полиции, в охранных отделениях в качестве старшего филера, а в последующем и наблюдательного агента. Работал в провинции и в Варшаве. Опыт по части наблюдения большой, и есть не только привычка, но и любовь к этому делу. Наряду с этим, недостаточное развитие, некоторая болтливость, отсутствие выдержки и уравновешенности ослабляют его ценные качества как агента. Как чиновник, хотя и старательный, но недостаточно грамотный и развитой, и потому мало соответствует своему назначению…»

«Старший агент Серебряков Петр Вениаминович, бывший унтер-офицер полевого жандармского эскадрона, служит с 20 сентября 1914 года. Образование – 2-классное училище. В мирное время служил младшим наблюдательным агентом в Киевском контрразведывательном отделении, но был уволен за злоупотребление спиртными напитками. Получает задачи по обследованию и выяснению. В последнее время им обследуется много румынских и польских подданных, прибывших по торговым делам. Толковый агент, но для должности старшего наблюдательного агента недостаточно интеллигентен…»

Отложив в сторону документы, Баташов задумался.

«Если ближайшие помощники подполковника, за редким исключением, „бывшие люди“ и недоучки, то что говорить об остальных агентах и секретных сотрудниках?» – думал он озабоченно, складывая в стопку папки.

Неожиданно раздался стук в дверь, и, получив разрешение ротмистра, в комнату вошел среднего роста толстячок с круглым, лоснящимся личиком, небольшими черными усами и глазами навыкат. Увидев в кабинете начальника отделения генерала, он замер, словно загипнотизированый кролик, перед проголодавшимся удавом.

– Вашест-во… – пролепетал ошалело он. – По вызову я, к подполковнику Залыге…

– Насколько я знаю, подполковник еще час назад вызывал к себе сотрудников, находящихся в штабе, – строго глядя на чиновника, сухо промолвил Баташов. – Где вас все это время черти носили?

– Я не виноват, я не виноват… – начал испуганно оправдываться толстяк. – Я производил допрос поляка, задержанного жандармами на станции по подозрению в шпионстве…

– Представьтесь, если вам не трудно, – уже более спокойно промолвил генерал.

– Честь имею представиться, Колодин Владимир Степанович, чиновник для поручений и по совместительству переводчик…

– Очень приятно, господин Колодин. Я думаю, мне нет необходимости, представляться.

– Никак нет, ваше превосходительство, в отделении все знают, что вы работаете у нас.

– Ну, слава богу, хоть это вы знаете определенно. Ну и что же вы выяснили у подозреваемого?

– Это не австрийский и не германский шпион, а всего-навсего торговый агент. Он приехал в Лодзь с образцами галстуков для галантерейных магазинов города…

– А зачем же его тогда задержали?

– Он довольно подозрительно околачивался у воинских эшелонов, – пояснил ротмистр, вскакивая со стула.

– И что вы теперь собираетесь с ним делать? – многозначительно глянув на переводчика, спросил Баташов.

– На усмотрение начальника отделения, – нерешительно ответил Юрлов.

– Если вы не против, я сам допрошу задержанного, – решительно предложил генерал. Проследив за тем, как ротмистр уложил в несгораемый шкаф личные дела агентов и, закрыв дверцу на ключ, опечатал сейф, он направился за переводчиком. Следом шаркающей походкой подагрика за ними направился и Юрлов.

В небольшой комнатушке, обставленной по-тюремному просто, кроме привинченных к полу стола и двух стульев, ничего не было. Даже настольная лампа, которую попытался передвинуть Баташов, оказалась намертво прикрепленной к столу.