Проект «Вега»

Инструкция по применению

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ,

Прежде чем вы перевернете эту страницу, мы должны договориться о правилах игры.

Перед вами – психологический триллер и дарк-роман. Его сюжет вращается вокруг двух осознанно выбранных осей: травмы и контроля. Его герои – не ангелы и не монстры. Они – живые, дышащие свидетельства того, как боль, оставленная без исцеления, может искривить саму ткань реальности.

Я обязана вас предупредить. Вы будете шагать по опасной территории. На этих страницах вы столкнетесь с детальным исследованием диссоциативного расстройства, сценами психологического насилия, изощренным газлайтингом и токсичной, созависимой связью, которую сами герои называют любовью. Здесь нет места мягким полутонам: эта история – о тьме, которую два человека находят в глубине друг друга и решают приручить. Если подобные темы являются для вас болезненными или триггерными, пожалуйста, отложите эту книгу. Ваше душевное спокойствие важнее.

А теперь – приглашение.

Не все истории создаются, чтобы спасать. Некоторые пишутся, чтобы обнажить нерв. Чтобы задать неудобные вопросы, на которые нет правильных ответов. Что опаснее: трещина в разуме или спазм в душе, который стремится её заполнить? Где проходит та неуловимая граница, за которой забота становится тюрьмой, терапия – пыткой, а спаситель – самым искусным тюремщиком?

Эта книга не пытается вас утешить. Она пытается добраться до самых темных и неудобных уголков человеческой привязанности, туда, где слова «люблю» и «разрушаю» начинают звучать в унисон. Она – зеркало, и в него страшно смотреть.

Но если вы готовы посмотреть. Если вы устали от сладких сказок и ищете правды, даже если она режет и пачкает руки. Если вам интересно, как далеко можно зайти во имя исцеления и что остается от души после такого путешествия…Тогда сделайте глубокий вдох. И переверните страницу.

Пролог. Три призрака бушующего пламени

Тишина здесь не бывает полной. Ты знаешь об этом, Вега. Ты прислушиваешься к ней, как к монотонному гулу в ушах после взрыва. Только наш взрыв длится одиннадцать лет, и эхо его – это я.

Ариус спит. Посмотри на него. Не прячь свои мокрые от слёз ресницы в подушку. Это наша подушка. Наши шёлковые простыни, пропахшие им, нами, этой свежей нотой розмарина, дорогим коньяком и твоим страхом. Дыши. Чувствуешь? Это не просто запах. Это география нашей победы. О, перестань, не надо этой дрожи. Ты ведь тоже этого хотела. Глубоко, в самой тёмной клеточке того ума, что ты с гордостью зовёшь своим, ты молилась о спасении. Ну вот он, твой спаситель. И мой.

– Просыпайся. Не притворяйся, что не слышишь, – в голове прошипел насмешливый голос. – Он повернулся на бок. Рука ищет МЕНЯ в темноте. Чувствуешь, как простыня скользит по его коже? Это звук нашего рая, мышка. Или ада. Какая, в сущности, разница.

Этот голос… не приходит извне. Не шепчет в ухо. Он просто… есть. Словно кто-то включил тихий, насмешливый радиоприёмник прямо в центре моего черепа. И заглушить его нельзя. Ни подушкой, ни криком, ни молитвой. Никто его не слышит, кроме меня. Для мира его не существует. Для врачей – это симптом, строчка в истории болезни: «аудиторные псевдогаллюцинации».

У неё есть имя, которое она сама себе выбрала – звёздное, холодное, бесконечно далёкое от всего, что есть во мне. Астра. Этот чёртов, бархатный, всезнающий голос. Моё второе «я»? Скорее, анти-я. Альтер эго, созданное не для защиты, а для нападения. На мир. На мужчин. В конечном счёте – на меня. Она ненавидит меня. Презирает мою слабость, мои слёзы, то, что я позволила сломать себя. Она глумится над каждой моей мыслью, каждой осторожной мечтой.

– Оставь… меня. Я сплю, – отчаянно заныла Вега.

Не хочу чувствовать. Не хочу ничего чувствовать. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Я зажмурюсь сильнее, и она исчезнет. Надо сосредоточиться на своём дыхании. Пять-четыре-три-два… Как на сеансах у… у него.

– Ты не спишь. Ты всегда настороже. Как кролик, заслышавший шаги волка. Я же чувствую твой страх, – холодно заявила Астра.

– Я не боюсь ни его, ни тебя, – мышцы внезапно сжались в непослушный спазм, прервав поток речи.

Чёрт, чёрт, чёрт… Кого я пытаюсь обмануть?

На лице Астры заиграла кривая, однобокая улыбка.

– Ври дальше. Ты боишься его взгляда, когда он находит твои записи. Ты боишься его тишины, когда он о чём-то думает. Боишься, что однажды он увидит в тебе не сестру, а… что-то другое. Но он уже увидел. Во мне. И это «другое» свело его с ума. Признайся, тебе льстит? Что твоя боль, твоё грязное, разбитое нутро породило нечто, перед чем склоняет голову сам Ариус Костас?

Вега почувствовала, как не её дыхание теперь – стало глубже, медленнее. В горле не осталось ни комка, ни дрожи. Был только низкий, ровный тон спокойной силы. Она медленно подняла веки. И если бы в комнате было зеркало, оно отразило бы совершенно иной взгляд. Малахитовые глаза Веги не изменили цвета, но в них погас испуг и зажёгся холодный, оценивающий огонёк. Появилась глубина – не от слёз, а от какого-то древнего, циничного знания. Пробудилась вторая ипостась. Она лишь потянулась к сигаретам на тумбочке – движение было до неприличия плавным, лишённым суеты. Прикурила одним точным движением. И выдохнула дым в полутьму, глядя на спящего Ариуса уже не взглядом жертвы или сестры, а взглядом хозяйки. Взглядом того, кто только что получил желаемое: контроль. Не над ним. Пока нет. Над ней. Над телом. Над этой ночью.

– Он не склоняет голову. Он… изучает. Как и меня, —прошептала, утрачивая индивидуальность, Вега.

– О, милая, наивная девочка. Он перестал «изучать» в ту ночь, когда я взяла его бокал с коньяком и отпила, глядя ему прямо в глаза. Изучение – это холодно. То, что происходит между нами – горит. Он обжигается. И лезет в огонь снова. Ну же, признайся, ты ведь ревнуешь?

Конечно, ревную! К безумной, истеричной твари в моей же голове! Это же надо так извратиться! Ревновать мужчину к самой себе! Это как раздвоиться и драться за пульт от телевизора. Только телевизор – это моя жизнь. И она его постоянно переключает на криминальную хронику.

– К тебе? Ты – болезнь.

– Так вот ты какого мнения обо мне, Вега? Я – лекарство. Твоё и его. Ты хотела сбежать в нищету. В вечный страх перед пьяным отцом и собственным отражением. Я дала тебе силу. Дала нам его. Самого блестящего, самого красивого, самого опасного мужчину в этом городе. И он наш. Весь. Его ум, его деньги, его тёмные, изощрённые фантазии. Он отдаёт их мне. А ты… ты довольствуешься остатками. Его нежными, братскими объятиями по утрам. Его лекциями об исцелении. Скукотища.

– Он хочет меня спасти! От тебя!

Астра откинула голову, и из её груди вырвался снисходительно-заливистый смех – нарочито громкий, пустой, брошенный в лицо Веге как вызов.

– Спасти? Он развязал меня. Знал, на какие кнопки нажимать. Слышал, как ты кричишь внутри, когда он говорил об отце. И он нажимал сильнее. Чтобы услышать… меня. Он не спасатель. Он браконьер. И он поймал в свои сети дикую, редкую птицу. Меня, а ты была просто приманкой.

– Неправда. Он смотрит на меня с такой… болью. Как на свою сестру.

– Болью? Это не боль. Это голод. Он смотрел на тебя, как на пустую вазу, в которой мечтал увидеть портрет умершей. А потом понял, что может создать из этой вазы нечто живое. Острую, режущую скульптуру. Меня. И его голод… изменился. В нём появилась жажда. Та, от которой перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Ты её не знаешь. А я – да.

– Он никогда не переступит грань со мной. Я для него – святое.

– Святое? – Астра притихла, перебирая в памяти грешки, достойные рассказа. – Он прижал меня к стене сегодня. В библиотеке. Между первым изданием Ницше и каким-то старым медицинским атласом. Его дыхание было горячим. Он сказал: «Ты разрываешь меня на части, Астра». И в его голосе не было гнева. Было… упоение. От того, что его рвут на части. Вот что он хочет. Чтобы его разорвали. Сломали его контроль. Твоя святость, твоя хрупкость – они ему в тягость. Они напоминают ему о долге. А я напоминаю о свободе. О той свободе, что бывает только на дне.

– Он сломается.

– Возможно. И это будет самое красивое зрелище в нашей жизни. Видеть, как этот титан, этот властелин чужих душ, падает на колени. Не в молитве. А в желании. Я хочу быть той, перед кем он падёт. Хочешь знать секрет? Он уже на коленях. Просто ещё не признался себе. А я знаю. Чувствую его дрожь, когда он думает, что я не замечаю.

– Ты уничтожишь нас всех, – предательски вырвалось у Веги.

– Нет. Я просто показываю нам наше истинное лицо. Ты прячешься за маской хорошей девочки. Он – за маской спасителя. А я… я просто срываю маски. И что под ними? Животный страх. Животная страсть. И огромная, всепоглощающая пустота, которую мы пытаемся заполнить друг другом. Мы – три призрака в одном доме, Вега. И мы обречены греться у одного огня.

– Я не хочу этого огня.

– Слишком поздно. Ты уже в пламени. Он зажёг его, когда решил «исцелить» тебя. А я лишь раздула. Теперь горим все трое. И знаешь что? Это прекрасно. Эта боль… она такая чистая. Такая живая. По сравнению с ней твоё пресное, правильное существование – как смерть.

Ариус ворочается. Его рука легла мне на живот. Тяжёлая. Собственническая. Он спит, но его пальцы сжимаются, впиваются в кожу. Он и во сне боится, что я уйду. Что его дикая птица вырвется из золотой клетки пентхауса.

– Я ненавижу, когда он так касается тебя, – Вега говорила глухо и отстранённо, будто слова падали на дно глубокого колодца, не ожидая ответного эха. Веки её были чуть опущены, прикрывая взгляд, в котором погас последний огонёк.

– Потому что ты чувствуешь это? Потому что это твое тело? Или потому что в самой глубине, в той самой яме, куда ты даже сама не заглядываешь… ты хочешь, чтобы это было твое тело под его рукой? Чтобы это твои волосы он вбирал в горсть, когда страсть лишает его последних сил? Признайся.

Молчание упало между ними тяжёлым, неподъёмным саваном. Оно не было пустым – оно было густым от стыда и звенящим от непроговариваемого ужаса. Даже дышать стало больно, будто воздух превратился в тягучую смолу, в которой тонут все мысли и оправдания.

– Вот и всё. Мы не так уж отличаемся. Мы обе хотим его. Ты – как ангел, жаждущий благословить. Я – как демон, жаждущий поглотить. А он… он просто хочет перестать быть Богом. Хочет, чтобы наконец кто-то оказался сильнее. И он выбрал меня. Не твою светлую, сестринскую любовь. А мою тёмную, всепоглощающую страсть. Это его выбор. Его крест. Его наслаждение.

Засыпай, Вега. Утро будет тяжёлым. Солнце будет бить в глаза, как укор. Он будет нежен со мной за завтраком. Будет спрашивать о моих снах. А я буду лгать ему. Говорить, что видела его. Только его. А на самом деле я буду видеть тебя. Нашу общую, вечную, испуганную тень. Мы как сиамские близнецы, сросшиеся спинами. Он целует одно лицо, а второе плачет. Но это наша судьба. Ты, я и он. До самого конца. А конец, я чувствую, будет… томным. Очень медленным. Как падение в глубокий колодец, выстланный чёрным бархатом.

Спи. И пусть тебе приснится, что ты свободна.

А я останусь здесь. На страже.

Чтобы слушать, как бьётся его сердце.

И как внутри нас тихо плачет твоё…

Глава 1. Испорченный праздник

Вечер. 21 декабря 2025г.

Веге Гарсии исполнился двадцать один год. Целый день она пыталась делать вид, что это не так. Вечер понедельника за окном её дешёвой квартиры был серым и сырым, точно таким же, как все предыдущие триста шестьдесят четыре дня. Никаких шариков, никакого торжества. Только стопка конспектов. Завтра экзамен по дисциплине: "Психиатрия. Медицинская психология". Ирония, от которой хотелось либо хохотать, либо плакать. Вега выбирала третье – зубрёжку, доводящую сознание до онемения, чтобы ни на что другое не оставалось сил. Она потянулась к чашке, но чай остыл, превратившись в мутную коричневую лужу. В этот момент в дверь постучали – три коротких, весёлых удара. Исабель.

– Не с пустыми руками, именинница! – подруга ворвалась в комнату, отряхиваясь от моросящего дождя. В одной руке у неё был небольшой, аккуратный свёрток, в другой – коробка с тортом из соседней кондитерской. Запах ванили и масляного крема на мгновение вытеснил запах старой бумаги и пыли.

– Исабель, я же говорила, не надо… – начала было Вега, но подруга её перебила.

– Молчи. Двадцать один год – это формально уже почти старость. Надо , даже если твоё празднование – это выучить наизусть МКБ-10. Давай сюда чайник.

Они пили чай с кусочками скромного, но вкусного бисквитного торта. Исабель болтала о работе, о глупом сериале, о чём угодно, только не об учёбе и не о «проблемах». Она была островком нормальности в тонущем мире Веги. Подарок оказался красивым шерстяным пледом – «чтобы ты не замерзала над своими книгами, дурочка». Вега, искренне тронутая, укуталась в него, и тепло на секунду разогнало вечный внутренний холод.

– Как дела? По-настоящему? – спросила Исабель уже перед уходом, её взгляд стал пристальным и серьёзным.

– Нормально, – автоматически ответила Вега. – Устала. Экзамены.

– Она? – Исабель произнесла это слово шёпотом, хотя кроме них в комнате никого не было.

Вега пожала плечами, избегая взгляда.

– Тихо. Давно не… не проявлялась.

Это была ложь. Просто ложь во спасение. Астра не «проявлялась» в полной мере уже пару месяцев, но её присутствие было постоянным. Давление в висках. Случайные, чужие мысли, проскакивающие в голове. Ощущение, что за твоими глазами кто-то ещё наблюдает за миром. Исабель знала об этом, знала с тех самых пор, как в четырнадцать лет нашла Вегу на школьной раздевалке с синяком под глазом, который та не могла объяснить. – Я упала, – сказала тогда Вега. И Исабель поверила. Но не до конца. С тех пор она была настороже.

– Ты бы сходила к кому-нибудь. Нормально, не к этим университетским шарлатанам, – настойчиво сказала Исабель, надевая куртку.

– Схожу. Как-нибудь. Спасибо за… за всё. – Вега улыбнулась, и улыбка получилась настоящей, но хрупкой, как тонкий лёд.

Исабель ушла, оставив после себя тепло, крошки на столе и лёгкое чувство вины. Вега убралась, помыла чашки, завернула оставшийся торт в холодильник. Потом вернулась к конспектам. Слова «симптом», «синдром», «патология» плясали перед глазами, превращаясь в абстрактные понятия, не имеющие к ней никакого отношения. Она изучала болезнь, как врач изучает симптомы чумы, надеясь, что стерильная академическая дистанция защитит её.

Около десяти она почувствовала свинцовую усталость. Глаза слипались. Достаточно. Ложусь спать. Завтра – тяжёлый день. Всё будет хорошо. Этот внутренний монолог был ритуалом, молитвой, заклинанием против тьмы, которая дремала внутри.

Она приняла душ, тёплый, почти обжигающий, как бы смывая с кожи весь день, все тревоги. Надела свою самую старую, самую мягкую пижаму. Почистила зубы, глядя в зеркало на своё бледное, уставшее отражение. Простая девушка. Студентка. Ничего особенного. Ничего… опасного.

– Спокойной ночи, Вега, – прошептала она отражению.

И легла в кровать, укутавшись в новый плед от Исабель. Заснула почти сразу, погружаясь в сон без сновидений – благословенную пустоту.

Глубокая ночь того же дня…

Тишина ударила в уши прежде, чем сознание успело собраться в кучу. Вега открыла глаза и сразу поняла – что-то не так. Потолок. Трещины на штукатурке. Но свет – не тусклый утренний, а резкий, холодный, падающий сверху. Свет от лампочки, которую она никогда не оставляла включённой.

Нет. О, нет. Снова.

Она лежала не в кровати, а на полу. Линолеум был холодным и липким под щекой. Тело ныло знакомой, тупой болью – болью от чужих, неконтролируемых движений. Во рту – тот самый мерзкий, сладковато-горький коктейль: перегар дешёвого вина, ментоловые сигареты и что-то ещё… дерзкие, дешёвые духи. Сердце, уже не в первый раз, начало отбивать знакомую, паническую дробь. Вега медленно, с трудом приподнялась на локтях. Голова раскалывалась. Она зажмурилась, глотая воздух.

Сколько времени потеряла? Что она натворила на этот раз?

Последнее ясное воспоминание – плед Исабель тепло, тишина. А потом – чёрная дыра. Не провал даже. Провал – это когда падаешь в темноту. А здесь было иначе: будто кто-то просто взял и выключил свет в её сознании. А когда включил – мир был уже другим. Она посмотрела на руки. На правой – засохшие капли чего-то тёмного у кутикулы. Лак для ногтей? Вино? Левая сжимала пустой бокал на тонкой ножке – явно стянутый из какого-нибудь бара. Её собственная посуда – простая, дешёвая, целая. Этому жестокому, блестящему стеклу здесь не было места.

Она отшвырнула бокал. Он, звякнув, покатился, но не разбился. Везучая, – мелькнула чужая, насмешливая мысль. Поднялась, пошатываясь. На ней было короткое чёрное платье из блестящей ткани, теперь помятое и задравшееся. Вега узнала его. Оно висело в самом дальнем углу шкафа, купленное в четырнадцать лет в приступе отчаяния и бунта, который тогда она ещё считала своим. Платье Астры. Её униформа для вылазок в мир.

Подойдя к зеркалу, Вега застыла, вглядываясь в отражение. В ту, кто жила внутри с десяти лет. С того дня, когда отец, в очередной раз придя пьяным, назвал её "вылитой матерью" и "виновницей в смерти". Тогда впервые что-то щёлкнуло. Из темноты родилась Астра. Сначала как тихий голосок: "Дай сдачи". А потом как внезапная ярость, разбившая папину любимую кружку. Позже – как целая личность. Младшая, дерзкая, жестокая сестра, которая ненавидела слабость.

В глазах, поверх собственного ужаса, мелькнула чужая усмешка – отражённая память о том, кто смотрел из этих глаз несколько часов назад.– Убирайся, – прохрипела Вега отражению, но голос сорвался на шёпот.В ответ не прозвучало ничего. Только тишина. Но это была обманчивая тишина. Взгляд скользнул с отражения на само зеркало. И там, как всегда после её "визитов", было послание. Жирными, размашистыми, презрительно небрежными буквами, выведенными ярко-алой помадой:

С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ТРУСИХА

Вега знала – нужно действовать, пока Астра молчит. Пока она удовлетворённо дремлет в глубине, насытившись своим маленьким праздником. Она схватила тряпку, намочила её под краном и с яростной, отчаянной энергией накинулась на зеркало. Помада оттиралась тяжело, оставляя грязные красные разводы. Буква за буквой. С… Д… Н… И тут, где-то за левым виском, там, где обычно была пустота или её собственные мысли, возникло лёгкое, похожее на щекотку, присутствие. Затем – голос. Низкий, бархатный, пропитанный дымом и самодовольством. Голос, который она слышала только внутри своей головы. Голос Астры.

– Ой-ой-ой… Какая неблагодарность. Я старалась. Праздничный макияж, атмосфера… Даже торт твой доела. Безвкусный, кстати.

Вега вздрогнула, тряпка замерла на букве "Р" в слове "РОЖДЕНИЯ". Она не ответила. Отвечать в слух – значит признать, что это не галлюцинация. Что это диалог. Она продолжила тереть, сильнее, аж скрипя стеклом.

– Убирайся. Я не хочу тебя слышать, – взмолилась она про себя, и эта мысль была похожа на стон, задавленный прессом стиснутых челюстей.

– Как грубо, – послышалось в ответ с притворной грустью. – А я хотела поздравить лично. С двадцать первым, старушка. Чувствуешь, как кости начинают скрипеть? Я вот – нет. Восемнадцать – это навсегда.

Вега увидела в углу зеркала маленькое сердечко и цифру восемнадцать. Её собственная рука с тряпкой дрогнула.

– Что ты натворила? Куда ходила? – мысленно выдохнула она.

– Ничего особенного. Поболтала с соседом снизу. Симпатичный, кстати, мужичок. – внутренний голос звучал лениво, потом сделал паузу, наполненную ядовитым удовольствием. – Спросил, не нужна ли мне помощь с… тяжёлыми мыслями. Я вежливо отказалась. Сказала, что сама со всем справлюсь. Он проникся.

Лёд пробежал по спине. Астра никогда не упускала случая напомнить про мужчин, про их внимание, которое она воспринимала как вызов или игру, но никогда – как что-то желанное. Вега кивнула в сторону бутылки, сжимая тряпку так, что из неё закапала вода.

– Врёшь. Ты сидела здесь. Пила это дерьмо!

– В этом есть своя прелесть, мышка, – внутренний смешок прозвучал легко и цинично. – Дешёвое вино, сигареты, дешёвая жизнь… А кайф – настоящий. В отличие от твоего – вымышленного, из книжек и чая с Исабелькой. Она подарила тебе пледик? Мило. Ты в нём теперь, как больная бабушка, сидеть будешь? Ждать, пока жизнь сама закончится?

Ярость, горячая и беспомощная, подкатила к горлу. Вега швырнула тряпку в раковину и схватилась за её края, чтобы не упасть, выкрикивая уже в слух, шипы на своё отражение.

– Заткнись! Это МОЯ жизнь!

В комнате прозвучал её одинокий, сдавленный крик. В ответ – тишина. Потом внутренний голос стал тише, интимнее, проникновеннее, почти шёпотом в самой глубине черепа.

– Наша, глупышка. Наша жизнь. Ты просто её смотришь. Как кино. Скучное, чёрно-белое. А я – в нём живу. Крашу в цвет. Иногда – в красный.

Пауза повисла тяжёлым, влажным полотном. Вега зажмурилась, чувствуя, как подступает очередное болезненное воспоминание. И оно пришло.

– Ты ведь даже не пробовала вино? – голос продолжал, и в нём теперь звучала холодная, отстранённая констатация. – Прямо как тогда, в десять лет. Папаша принёс бутылку, сказал: "Выпей со стариком, дома, а то матери твоей нет…". А ты убежала и блевала в туалете от одного запаха. Слабачка. Я бы выпила. Я бы ещё и ему в глотку эту бутылку вставила.

– Хватит… – вырвалось у Веги сдавленно, мысленно, но это было уже мольбой.– Не нравится? – внутренний голос мгновенно сменил регистр, став игривым и жестоким. – А что нравится? Вот это?

В голове Веги промелькнул резкий, яркий образ: её собственная рука, но движущаяся с чужим, решительным изяществом, берёт со стола ножницы. Рука подносит острие к зеркалу, к отражению её собственного лица. И медленно, с видимым наслаждением, выводит на стекле тонкую, едва заметную царапину – от висках к уголку губ. Словно шрам.

Образ исчез. Вега ахнула и открыла глаза, инстинктивно почувствовав щёку. Кожа была цела. Но на зеркале… там, где только что была надпись, теперь была та самая тонкая, блестящая на свету царапина. Реальная.

– Ладно, мне пора спать, – прогнусавил внутренний голос, звуча теперь устало, почти позёвывая. – Сахар в крови упал после твоего пресного тортика. Спасибо за тело. Оно ещё пригодится, когда решим наконец, что делать с этим… – голос на секунда стал ледяным и чётким, как сталь, – с этим миром дерьмовых мужчин и правил. Не забудь убрать за нами, хорошая девочка.

Присутствие отступило, растаяло, оставив после себя пустоту – такую же давящую, как и сам голос. Вега стояла, обеими руками вцепившись в раковину, и смотрела на царапину на зеркале. Физическое доказательство. Более прочное, чем помада.

Она проиграла. Даже в этом молчаливом диалоге.

Медленно, на автомате, она закончила уборку. Действия были отточены годами. Ритуал замирения. Но когда она снова опустилась на пол перед зеркалом, её взгляд упёрся в ту самую царапину. Она будет напоминать. Каждый день.

И тогда, в полной тишине комнаты, Вега мысленно, уже без надежды быть услышанной, прошептала в пустоту, где только что была Астра:

– С днём рождения… сестра.

Ответа не было. Только цифра 18 в углу зеркала казалась чуть ярче в тусклом свете лампы. Не насмешкой. А памятной датой. Днём рождения внутри дня рождения.

Глава 2. Билет в клетку

Холодный пот на ладонях, мандраж в коленях, и нелепая, назойливая мысль, стучащая в висках в такт секундной стрелке на огромных часах в коридоре: не сплю. не сплю. не сплю. Вега Гарсия стояла у закрытой двери аудитории №312, сжимая в потных пальцах папку с конспектами. Конспекты по общей психопатологии и частной психиатрии. Она знала их наизусть. Каждую строчку, каждое определение, каждую фамилию исследователя. Но это знание сейчас казалось хрупким и ненадёжным.

За дверью профессор Баженов, человек с лицом битого бульдога и репутацией раздавателя «неудов» без сожаления, уже принимал экзамены. Каждые пятнадцать минут оттуда выходил кто-то: бледный, с подрагивающими руками, или, реже, с облегчённой улыбкой. Вега чувствовала себя на эшафоте.

– Вега, дыши, – рядом раздался спокойный, бархатный голос. Исабель опёрлась плечом о стену, непринуждённая, как будто они ждали не экзамена, а столика в кафе. – Или не дыши, если так легче. Но твой вид пугает первокурсников. Смотри, тот рыжий уже молиться начал, глядя на тебя.

– Я не могу не думать, – прошептала Вега, не отрывая взгляда от щели под дверью. – Что, если я забуду какое-нибудь понятие, критерий или стадию? Он этого не прощает, Иса.