Стать дельфином

Глава 6

Ночь опустилась над Степью и зажгла в глубоком темно-ультрамариновом небе бриллианты звезд. Вы когда-нибудь видели Звездное Небо над Степью? Где нет городских огней, придорожных фонарей. Только пламя костра, ярко освещающее четко очерченный круг, столб света, уходящий вверх и растворяющийся в черно-синей бездонности. Мириады частичек, взлетающих с пламенем вверх и с легким треском взрывающихся при встрече с прохладным степным воздухом, вспыхивая, подобно огненным светлячкам. И надо всем этим – бархатная роскошь Степной Ночи. Нежной и ласковой, мудрой и восхитительной. Таинство Вселенских объятий Неба со Степью. Усмирение Дня с его безумством Солнца и суетностью сиюминутных дел, прагматизмом выбора и быстротой реакции. Жертвенность – примета Дня. Спасение – качество Ночи.

Арман с Жаном – так звали ее младшего брата, – сидели у костра на войлочной кошме, закутавшись в теплое лоскутное одеяло. Они постепенно пришли в себя. Бабушка Аже отпоила их горячим свежесваренным бараньим сорпа, и Жан теперь, заметно повеселев, уплетал баранье ухо. Все пережитое днем казалось ему теперь чем-то далеким, скорее, фильмом, в котором он был зрителем, а не главным действующим лицом. Его лицо раскраснелось и стало похоже на лицо японского божка – гладкое, круглое и забавно лоснящееся. Он причмокивал от удовольствия и даже весело смеялся вместе со своими друзьями, устроившимися вокруг костра и наслаждавшимися вкуснейшим в мире бесбармаком.

Арман тихо сидела чуть поодаль, не моргая глядя на пламя и на взлетавших вверх огненных светляков. В ее душе было тихо и спокойно. Но это спокойствие было словно затишье перед чем-то очень большим, важным и взрывоподобным. Она тихо напевала что-то себе под нос, вороша палкой горячие угли. Она пыталась вспомнить все произошедшее в деталях – и не могла. Все, что приходило ей на ум – это крики, слепящие глаз солнечные блики на воде, черные провалы зрачков на бледном испуганном лице Жана, его пухлые губы бантиком, пытающиеся вдохнуть воздух. Она чувствовала, что ей нужно вспомнить что-то очень важное – но никак не могла. Она знала, что ускользающее воспоминание – жизненно важно. Но бесполезно – ничего конкретного, никакой последовательности событий, никакого откровения. Арман вздохнула.

Занятая своими мыслями, Арман совсем не заметила, как к ней подошла бабушка, и вздрогнула от неожиданности, почувствовав ее ладонь на своем плече. Аже села на кошму, поджав одну ногу и опершись на согнутое колено с ноющим суставом, молча поворошила дрова и угли, чтобы усилить пламя, отпила бульон из пиалы, искоса поглядывая все это время на притихшую Арман. Затем она поставила пиалу на кошму, повернула голову к девочке, протянула к ней свою руку и, поглаживая морщинистой натруженной ладонью ее голову, сказала: «Жаным, посмотри на меня». Арман подняла свои большие миндалевидные глаза к Аже и рассеянно взглянула ей в лицо. Аже, ласково улыбнувшись, помолчала мгновение, прищурив свои добрые глаза в обрамлении множества морщинок, весело разбегавшихся в разные стороны, вдруг перестала гладить Арман по голове, ее взгляд стал серьезным и пронзительным. Она, наконец, поймала взгляд Арман, их глаза смотрели друг в друга, зрачок в зрачок, бездна в бездну. Все остановилось в этот миг: время, движение планет и мерцание звезд. И Аже тихо произнесла: «Ты родилась не в том месте, алтыным. Твоя мать не Степь. Тебе следовало родиться в Море».

Сказав это, Аже опустила веки, бросила палку в костер, сделала последний глоток из пиалы, покряхтев, поднялась на ноги и, поправив одеяло на спине Арман, ушла неслышными шагами в дом.

И Арман вдруг ощутила острую боль в сердце. Как-будто чье-то копье со всего полета вонзилось в него, заставив сначала остановиться и почти умереть, а затем забиться вновь с дикой скоростью, словно табун лошадей, несущихся по необъятной степи. Она вспомнила, наконец, то самое жизненно важное, что произошло с ней за последние часы и что ей надлежало вспомнить во что бы то ни стало и обязательно запомнить на всю жизнь. Это было ощущение Свободы, Легкости, Врожденности, Неудержимости и Неукротимости, которые она испытала, входя в воду, словно горячее лезвие в масло, и выпрыгивая из нее на поверхность, коротко и ритмично выдыхая использованный воздух и мощным вдохом поглощая новую его порцию за мгновение до того, как вновь стремительно вплавиться в воду по единственно правильной аэродинамической дуге – компактно, инстинктивно, направляя потоки воздуха, а затем и воды вдоль тела и подкручивая свое движение легчайшим поворотом кистей рук и стоп.

Она вспомнила, как это быть – Дельфином.

Глава 7

С тех памятных дня и ночи многое изменилось в Арман. Как-будто с нее спали чары заклятия – как это обычно бывает во всех похожих сказках, – и ее внутренняя Красота, прежде потаенная и неосознанная даже ею самой, вдруг обнаружилась, проявилась и расцвела во всем великолепии. В одно лето она вдруг превратилась в изумительной красоты девушку. В ее движеньях появились расслабленная мягкость, спокойствие, даже медлительность. Она теперь не подскакивала при ходьбе и не устремлялась куда-то, подобно вихрю. Ее доселе несуразные спичкообразные масластые ноги теперь приобрели округлость линий во всех нужных местах. Походка ее стала легкой, пружинистой, мягкой и плавной, как у пумы. За один поворот ее точеной шеи теперь не один парень был готов отдать свое самое дорогое. Процесс поднятия век с длинными пушистыми ресницами и медленный взгляд ее миндалевидных зеленовато-карих глаз вызывал у любого человека, не равнодушного к Красоте, состояние, близкое к экстазу.

Люди, не понявшие, что с ней произошло, и какой глубины катарсис с последовавшим затем перерождением она испытала, объясняли эти чудесные превращения очередным пубертатом. «Гормональный статус нормализуется», говорили или думали они. Конечно, в чем-то они были правы – один душевный катарсис сам по себе не способен округлить определенные места. Да и острота и глубина переживаний вполне объяснима качелями созревания гляндулэ тироидэ и лимбуса.

Но не одна лишь биология была ответственна за метаморфозы Арман. Ведь есть Дух. Разве кто-нибудь станет спорить с тем, что есть Дух? И ее Дух прошел через такое чистилище в тот день, после которого он либо пал, либо свят.

Теперь, что бы ни делала Арман, в какие ситуации в жизни она ни попадала бы, у нее был ее Свободный, Легкий, Неудержимый и Неукротимый Дух. Потому что она уже один раз спасла кого-то в этой Вселенной.

Никто не утверждает, что жизнь ее с того дня покатилась, как по маслу. Отнюдь. Наверное, не зря говорят: «Бог дает каждому из нас ровно столько, сколько мы можем выдержать». Одарив Арман столь сильным Духом, Бог, очевидно, имел в виду славно поиграть с ее Судьбой…

Глава 8

Джерард был обычным американцем. Точнее, его корни были где-то в богом забытой шотландской глубинке, но какой шотландец забывает о своих корнях…

Его предки, как и предки многих других нынешних американцев в свои времена, волнами мигрировали со своих островов и материков в Новый Свет, образовав свои новые Англии, Франции, Ирландии и Польши, дали начало славному потомству, преобразившему целый континент, попутно значительно уменьшив численность эндемичных бизонов и других представителей флоры, фауны, включая и коренных представителей вида Хомо Сапиенс Сапиенс.

Бесстрашие, Пот и Кровь незримо присутствовали на их боевых знаменах. Эта история хорошо известна и описана, поэтому не будем на ней останавливаться.

Джерард унаследовал все нужные для выживания качества своих героических предков. Он начал драться практически с пеленок, продолжил в школе (что стало причиной его отчислений из нескольких школ последовательно), затем в колледже (из которого его чуть было не отчислили, но за него заступились преподаватель физкультуры и тренер по боксу) и, наконец, в университете. Справедливости ради следует заметить, что университет он-таки закончил. И даже с отличием. В последующем никто не верил, что он получил диплом бакалавра юриспруденции. И даже прошел конкурс на одно единственное место в одной из самых престижных и уважаемых адвокатских контор страны. Он даже пришел на свое рабочее место в положенный день и час. И, проведя в конторе свой первый рабочий день, пришел в такой ужас от своих блестящих состоятельных и предсказуемых перспектив, что по дороге домой зашел в свой любимый паб, напился с горя, и больше его нога не переступала заветного престижного порога.

Для друзей он исчез на многие годы. Для бывших сокурсников и краткосрочных коллег – навсегда.

Он перебрался на западное побережье, и первые следы его присутствия обнаружились лет через семь на одном из ранчо в Калифорнии, где он служил Управляющим, и в ведении которого было на тот момент его жизни около ста семидесяти лошадей. Это было большое хозяйство. Очень большое.

Джерри никогда до этого не имел дело с лошадьми. Он любил Море и Океан и все, что связано с ними: плавание под парусами, без парусов, без доски и на доске. Последнее его увлечение серфингом ознаменовалось печальным, если не сказать опасным для жизни, эпизодом. Осваивая доску в одной из акваторий калифорнийского побережья, любимой и уважаемой серферами всего мира за постоянные шторма, большие волны и непредсказуемые морские течения, Джерри уже почти уверовал в собственное мастерство и удачливость, когда Океан напомнил ему о его месте в системе Мироздания.

Джерри лихо скользил по Большой Волне, опускаясь под нее, проходя под ней словно в гигантском лазурном тоннеле и выныривая с другой стороны с торжествующим криком – казалось, ничто уже не сможет напугать его до смерти. Как вдруг – Джерри так и не мог понять впоследствии, как это произошло, – он стал заваливаться на доске и в одно мгновение оказался под водой. «Свет, где Свет?», – лихорадочно думал он, будучи уверенным, что быстро всплывет и продолжит Игру с Волной. Так было уже не раз и он четко усвоил, что, очутившись под водой, надо искать Свет. Тогда всплывешь и выживешь. Эта привычка сработала и в этот раз. Джерри видел Свет над собой и уже наблюдал в своем быстром всплытии пузыри на поверхности воды. Он уже почти вынырнул и резким вдохом поглотил порцию воздуха. Он уже подтянул к себе за шнур доску и уже держал ее левой рукой. Как вдруг какая-то мощная и непреодолимая сила бросила его сначала вперед по поверхности воды, а затем вниз, под воду. Эта сила толкнула его глубоко вниз и там завертела как пушинку, Джерри почувствовал, что его затягивает вглубь. Он изворачивался, пытаясь поймать глазами Свет, но его затягивало все глубже и глубже. А затем та же колоссальная сила выплюнула его из глубины, развернула и впечатала в подводную скалу.

Джерри думал, что потерял сознание от страшной боли во всем теле – возможно, так оно и было на одно мгновение. Потому что потом он резко вскрикнул, выпустив фонтан пузырей, и инстинктивно, на последней порции воздуха, конвульсивно дергая всеми конечностями в безумной борьбе за жизнь, стал всплывать.

Его подобрали серферы, вытащили на берег и вызвали скорую. Он вышел из больницы через две недели и потом еще полгода залечивал переломы.

Когда через полгода он вновь появился на берегу в той же самой акватории, где ему преподал урок Океан, знавшие его серферы уважительно похлопывали его по плечу, заглядывая в аквамариново-голубые глаза на потерявшем загар лице, и гадали, встанет ли он опять на доску или нет. Он встал. И с тех пор улучшил свое мастерство скольжения по воде. Но больше в его мозгу никогда не всплывала самонадеянная мысль о том, что он Король Мира. Он внял пощечине Океана и принял свое ничтожество с благодарностью за жестокий урок и великую милость продолжить свое путешествие по жизни.

Глава 9

Его жизнь продолжилась в весьма интересном направлении. Джерри сменил около дюжины занятий, прежде чем осесть на ранчо и понять, что часть его души связана с лошадьми. Он в очередной раз искал работу, когда кто-то в местном баре поделился о том, что знакомый его знакомого ищет работника на ранчо. «Почему бы нет?», – подумал Джерри. В конце концов, такого в его жизни еще не было, а значит, стоило попробовать. Да и денежная запасная подушка к тому моменту его жизни существенно похудела.

Когда его старенький полуоблупившийся и вылинявший синий «форд» подкатил к воротам ранчо под названием «Небесные луга», солнце уже готовилось ко сну. Темнота еще не пропитала землю и воздух, но уже предупреждала о своем наступлении сгущающимися с каждым мгновением сумерками. Странное время – сумерки. Они приходят незаметно, быстро нарастают и растворяются в кромешной тьме – если вы застигнуты ею далеко за городскими огнями. Сумерки обманчиво обещают постепенность, но самым коварным и неожиданным образом бросают вас в объятья Тьмы. Вам повезет, если все произойдет в период полнолуния. Если же вас угораздит оказаться в степи или в лесу безлунной ночью, то степень вашего везенья будет определяться облачностью. И если вместо бриллиантов мерцающих и подрагивающих звезд и поясов, и подвесок Ориона, Плеяд и прочих небожителей вы увидите над головой лишь темно-серую мглу, то можете себя «поздравить»: этой ночью вы не любимчик Судьбы.

Джерри нажал на кнопку звонка, в переговорном устройстве что-то прошипело, просипело, спросив «кто это и что нужно» и после того, как Джерри почти прокричал в коробочку свое имя, раздался щелчок, и створы ворот медленно с жужжанием поползли в разные стороны. Понаблюдав за мучительно медленным движением металлических решеток и дождавшись их полного раскрытия, Джерри залез в машину и проехал внутрь на территорию ранчо. Дорога от ворот до небольшого дома, служившего, видимо, главным офисом, заняла около одной минуты. И ровно в тот момент, когда Джерри подъехал к дому и заглушил двигатель, на Землю обрушилась чернильно-черная Тьма, в которой ярким пятном жизни сияли лампы на крыльце и по периметру дома.

Управляющий ранчо был невысоким пухлым и лысоватым мужчиной лет шестидесяти. На его круглом загорелом лице абсолютно все было круглое: небольшие светло-карие глазки в выцветших ресничках (которые, взгляни мы на них в микроскоп, наверняка, тоже имели бы скругленные концы), подбородок, скулы и нос – словно тот, кто лепил его, в рассеянности скатывал катышки из божественной глины и приплюхивал их на голову, забывая придать им более законченную форму. Человек выглядел уставшим и с большим облегчением вздохнул, окинув Джерри полу-растерянным взглядом: совершенно очевидно было, что высокая и статная фигура Джерри, его крупная голова с непослушной кудрявой шевелюрой и породистое лицо с хорошо вылепленными чертами произвели на управляющего весьма благоприятное впечатление. Словно Инь, после долгих поисков, наконец, обрел Янь. «Слава Богу! – подумал управляющий, – наконец-то нормальный парень. Может, я даже возьму, наконец, отпуск».

Оставив все формальности на завтра, они пошли в одну из ближайших конюшен. Управляющий искренне полагал, что для того, чтобы Джерри уснул со спокойной совестью, тот должен непременно увидеть свое непосредственное место работы, не смотря на поздний час. Джерри, возможно, не согласился бы с таким проявлением заботы – но его никто не спросил, а «выпендриваться» с первых минут пребывания в месте, где обещают хорошо платить и не подвергать его организм всяким экологическим и неэкологическим вредностям, он не решился.

Управляющий взял большой фонарь, закрыл дверь конторы на ключ и, сутулясь, пошел по дорожке к конюшне, еле видневшейся в темноте. Джерри шел за ним, то и дело спотыкаясь – он провел почти весь день за рулем, был голоден и очень хотел спать. И потом, его предыдущие места работы были в городской черте, его ноги привыкли к асфальту и, если бы не тренированность серфера, он бы уже пару раз упал на крупный гравий, которым была устлана волнистая, как стиральная доска, дорожка.

Наконец, они дошли до конюшни, и управляющий включил освещение.

Глава 10

Джерри не переставал удивляться, почему его взяли на работу на это ранчо. У него не было никакого опыта работы с таким огромным табуном лошадей. Да, в подростковые годы он проводил лето на ферме своего деда, наслаждаясь свободой и ароматами прерии. В его ведении тогда находились пара-тройка лошадей и небольшое стадо барашков. Все обязанности его ограничивались уборкой стойла, присмотром за пасущимися четвероногими и встречей и проводами местного ветеринара, регулярно навещавшего ферму и приезжавшего среди ночи по случаю отела и окота, а также ожеребления.

Справедливости ради следует отметить, что Джерри нравилось возиться с домашними животными. На ферме деда он научился уважительно относиться к божьим тварям. И ценность жизни он понял там же, когда рожала его любимая кобыла Ласточка. В его память на всю жизнь впечатались ее огромные глаза с пульсирующими зрачками, полные влаги, горячее дыхание и пот, ее титанические потуги и дрожь перенапряжения, прокатывавшиеся по всему ее большому и сильному телу. Он помнил свое состояние, близкое к обмороку, при каждой схватке Ласточки, тревогу в глазах деда и суровость ветеринара. Каждый раз, когда воспоминания о тех родах всплывали в его мозгу, он начинал ощущать ломоту во всех мышцах, и пот начинал проступать сквозь поры его кожи, возвращая его к той ночи и пробуждая с неослабленной силой Страх Смерти. К счастью, ветеринар оказался на высоте, и, несмотря на трудно начавшиеся роды, Ласточка родила изумительного жеребенка-девочку, абсолютно рыжую с копыт до кончиков ушей, и с ярким белоснежным пятном-звездочкой прямо посредине лба. Глаза ее оказались разного цвета: один пятнисто-карий, а другой пронзительно серо-голубой. Когда Безе (конечно, честь назвать маленькую девочку была отдана Джерри) оправилась от рождения, встала на длинные тонюсенькие ножки и начала резво носиться вокруг матери на пастбище, всем открылась удивительная Красота, не измеримая никакими «золотыми сечениями» или философскими посылами. Это была Просто Божественная Красота и Божественная Самость, как это сформулировал дед Джерри, увлекавшийся на досуге философией и признававший в ней лишь Юнга и Энгельса, и критиковавший Платона – да, такой он был уникум.

Так вот, возвращаясь к тому эпизоду в жизни Джерри, он ощутил огромное облегчение, быстро сменившееся безудержным ликованием и благодарностью, в тот момент, когда из чрева кобылы, после мучительного ожидания людей и отчаянных усилий роженицы, появилась сначала мокрая голова жеребенка, стиснутая между его ножек, а затем, минут через десять, чрево кобылы полностью исторгло свой плод в плотном белесом пузыре. Ветеринар, проделавший разрыв в «рубашке» жеребенка сразу после появления головки на свет, внимательно осмотрел новорожденную, залез ей в горло, вытащив оттуда комок слизи и, покачав озабоченно головой, вдруг взял из копны сена соломину и стал щекотать жеребенка в ноздри.