Коронка в пиках до валета
- -
- 100%
- +
– Скоро, скоро! – ответил Илья, улыбаясь.
– Милости прошу, Петр Кузьмич, к столу. Закусите, чем бог послал.
Марфа Петровна так ласково приглашала, что Кузьмич стал изумляться все больше и больше: к почету он приучен не был.
«Чего она меня так обхаживает?» – думает. «В чем дело?» – в догадках путается. «Этак по милости Господней, пожалуй, и трешницу с них сорву», – думает.
Закусил, чаю выпил. Ждет, в чем дело. Приготовился, табаку нюхнул. Носом шмыгнул. Все, как следует.
– Вот в чем дело, – тянет Марфа Петровна. – Совет ваш нужен и помощь. Дело выходит казусное.
– Внимаю, – говорит Кузьмич и голову набок скривил (всегда так слушал, ежели что важное было). А потом и говорит: – Ежели дело сурьезное, лучше бы с глазу на глаз?
– Ничего, – говорит Марфа Петровна, – все свои!
«Н-ну, – думает Кузьмич, – коли здесь столько народу интерес имеют, сорву и красненькую».
И рассказала ему Марфа Петровна все, как было: как карета приезжала, как из кареты господин вынес сундучок ее покойного мужа, ей вручил и укатил. Рассказала и про то, как в письме сказано было, что муж ее, Павел Ефимыч, жив и в плену томится.
Перекрестился Кузьмич – знал он Павла Ефимыча прекрасно.
– Ну и слава богу, что жив, – говорит. – Где же он?
– Вот мы и думаем, – говорит Марфа Петровна, – что тот, кто сундук прислал, должен это знать… В Америке, говорят, а где в точности – не знаем. Вот мы к вам, Петр Кузьмич, и обратились…
– Это что же? – говорит Кузьмич. – Мне, что ли, в Америку ехать – супруга вашего искать? Увольте, – говорит, – ни за какие коврижки не поеду!..
– Об этом мы вас и не просим, – говорит Марфа Петровна, – а вот вы узнайте, кто сундук прислал. Может, через него узнать можно все доподлинно.
Посмотрел на нее Кузьмич и говорит:
– За это дело возьмусь. Но, – говорит, – предваряю: должен все знать как на духу… Писем не присылали ли вам каких раньше? Или посылок? – Спросил, а сам смотрит в глаза ей в упор.
Замялась Марфа Петровна, потом под взором его и вовсе смутилась.
– А коли не хотите сказать, – говорит Кузьмич, а сам встает, – так я за это дело и браться не могу. – За шапку взялся. – За хлеб, за соль благодарствую, а помогать, – говорит, – извините, не берусь. До свиданья вам.
Повертелась, повертелась Марфа Петровна, однако все рассказала. Тут и Илья с Еленой в первый раз узнали, что Марфа Петровна два раза по тысяче рублей получала от неизвестных.
Задумался Кузьмич, а потом и говорит:
– А покажите-ка мне все записки и конверты, что у вас сохранились… Сохранили, чай?
Оказывается, все сохранила Марфа Петровна. Похвалил ее Кузьмич.
Взял конверты, старые с последним стал сравнивать. Мычит… носом шмыгает… Понюхал даже… Записки прочел.
– Почерк, – говорит, – меняли. Только узнать возможно… Та же рука… женская. По записке, видать, – женщина хорошая, в вас участие принимает. И сундук, должно, от них же.
Расспросил Марфу Петровну насчет того, как тот господин из себя выглядел, который письма привозил и сундучок.
– Письма все седой привозил, а сундучок рыжий привез, – говорит Марфа Петровна. – Румяный такой… а росту одинакового.
– Ну, в парике, значит, и подкрасившись, – ответил Кузьмич. – Дело известное. Не надуешь.
Посидел, подумал, на Марфу Петровну посмотрел и говорит:
– Ну что ж! За дело ваше возьмусь. Только дело ваше казусное… Сколько же с вас за хлопоты взять?
Сказал и смотрит. Ждет.
А Марфа Петровна опять растерялась:
– Да уж, право, я и не знаю.
– «Катеньку» – меньше нельзя, – бабахнул Кузьмич и сам словно струхнул: уж очень сумму значительную ахнул.
Марфа Петровна руками всплеснула:
– Да что ты, – говорит, – побойся Бога!
– Меньше, – говорит, – нельзя. Потому дело ваше тысячное и хлопот с ним немало будет. Может, недели две сплошь повозиться придется. Да-с.
Марфа Петровна, конечно, думала, что дешевле будет стоить. Думала на красненькой отъехать. На Илью смотрит, что тот скажет.
– Хорошо… Согласны, – говорит Илья, – действуй!
– Вы-то согласны, – говорит Кузьмич, – а вон хозяйка-то помалкивает. Как она?
– Да уж согласна, – говорит Марфа Петровна и рукой только махнула: известно, жаль ей сотни-то.
– Ну, коли и вы согласны, так, значит, все в порядке, – сказал Кузьмич. – Можно и за дело приниматься. Что в сундучке-то? Чай, смотрели?
– Да пустяковина разная, – ответила Марфа Петровна, – барахло всякое.
– Ну ладно, – говорит Кузьмич. – Оставим сундук до завтра. На солнечном свету надо смотреть, а то при коптилке как тут разберешь? Да и работать на свежую голову лучше, а я три рюмочки пропустил. Завтра утром зайду. А вот насчет кареты… что скажете? Собственная?
– Наемная.
– Ну а номер какой?
– Да не к чему было. Не посмотрели.
– Эх, вы! Ну а лошади?
– Разноцветные. Одна белая, другая вороная.
– Гм… Ну а карета какого цвета?
– Да синеватая такая, побитая.
– Ну а извозчик?
– Да обыкновенный, борода рыжая…
Кузьмич помолчал.
– Ну а кто еще, окромя вас, карету видал?
– Да ребятишки соседские вертелись. Ванька да Сонька Доброписцевы.
– А-а! Вот это хорошо!.. Ну-с, покедова до свиданьица. До завтрева, значит.
Пошел Кузьмич домой, по дороге к будочнику Евстигнею Акимычу Громову завернул.
Будочник у будки сидел и смеялся так, что слезы у старого по мохнатым щекам текли. Алебарду свою ржавую наземь кинул. Сам сидит, а между ног у него головенка Петькина торчит – зажал Петьку коленками и заскорузлыми пальцами своими нюхательный табак Петьке в нос сует. Петька благим матом орет, ногами дрыгает, головенкой вертит!.. А Евстигней только крепче его коленками тискает:
– Вре… сукин сын… Не уйдешь! – хрипит.
– Дяденька, пусти! – орет Петька благим матом.
– Пусти? А зачем в мою курицу камнями лукал? Попался озорник! Нна!.. Нюхай, паршивец!
Петька ревел, чихал. Слезы, сопли, табак – все это смешалось на его физиономии в какую-то омерзительную слякоть.
Подошел Кузьмич, посмотрел, укоризненно покачал головой и говорит Громову:
– Эх ты, старый барбос… Чего ты над ребенком озоруешь?.. А еще будочник!.. Страж благочиния!.. Для порядка поставлен.
Евстигней устыдился и выпустил Петьку. Дал ему на прощанье леща по заду.
– Вот это правильно, – одобрил Кузьмич. – Вот это по закону! На то и зад сотворен… А в глаза дрянь сыпать – это безобразие.
Петька отбежал на приличную дистанцию и принялся чихать.
– Спичка в нос! – флегматично пожелал ему Евстигней.
Петька издали показал будочнику грязный кукиш.
Кузьмич уселся рядом с Евстигнеем. Оба закурили трубки, и скоро облака сизого махорочного дыма покрыли обоих.
– Карета вчерась к обеду приезжала, видал, чай? – спросил Кузьмич.
– Ну видал, – ответил не торопясь Евстигней.
– Номер помнишь? – спросил Кузьмич.
– Не к чему было – не смотрел, – ответил тот.
– Э-эх ты! Тетерка ты, а не будочник! – сказал Кузьмич и сплюнул.
– Сам ты тетерка, – отвечал Евстигней спокойно.
Помолчали.
– Какая из себя карета была?
– Старая… Зеленая.
– Може, синяя? – спросил Кузьмич.
– А може, и синяя. Что синяя, что зеленая – это все одно. Разницы нет! – протянул Евстигней, выпуская клуб дыма.
– Эх ты, тюря! – с презрением сказал Кузьмич. – Тысяча цветов синего есть да тысяча зеленого.
– Разговаривай тожа… тысяча! – Евстигней даже усмехнулся. – Тысяча!
– Куда карета поехала? – спросил Кузьмич.
– Ваньку Доброписцева спроси, он сзади прицепимшись ехал.
Кузьмич искренне обрадовался.
– А, Ванька! Вот это хорошо, – говорит, – Ваньку и спросим. Ну, прощай, кум, – обратился Кузьмич к Евстигнею. – Тебе, брат, не будочником быть, а чучелом на огороде торчать!
– Поговори еще, – равнодушно ответил Евстигней. – Я те дам!
Кузьмич отправился искать Ваньку.
Испугался Ванька, когда его Кузьмич за шиворот схватил и к себе потянул. Шкодлив был Ванька, а потому всегда за собой вину чувствовал.
Стал его Кузьмич насчет кареты выспрашивать – молчит, быком смотрит.
Успокоил его Кузьмич, даже грош ему дал. Наконец добился своего – все, что мог, вымотал у мальца.
Ну да. Ванька висел «прицепимшись»… Номера не посмотрел – не к чему было. А вот пукет на карете сзади нарисован был – так он, Ванька, пока ехал, куском стекла весь пукет испоганил – всю краску соскреб.
– Молодчага! – обрадовался Кузьмич и еще грош Ваньке дал.
… А карета ехала по Большому по 17-й линии. Тут Ваньку какой-то извозчик кнутом полоснул, ну, он тогда от кареты отцепился и домой побег. Вот и все.
Утром пришел Кузьмич «на работу» к Марфе Петровне.
На всякий случай у ворот постоял – на следы кареты посмотрел. Видит, правая лошадь с одной ноги подкову потеряла. Стоит Кузьмич, на землю смотрит. Нагнулся, в травке пошарил – нет ли, мол, там чего. И что бы вы думали?.. Публика собираться стала. Чиновница Авдотья Петровна Лысухина остановилась. Инвалид Сидорыч приковылял, тоже стал смотреть.
– Ты это что, Кузьмич? Аль деньги оборонил? – спрашивают.
– Тьфу! Ну и народ в Гавани! – Кузьмич даже обозлился. – Пуговица от брюк отскочила, – говорит. – Ищу вот!
Еще кое-кто подполз, тоже стали смотреть. Инвалид даже в крапиву залез, шарит – не верит, что пуговица.
Ушел Кузьмич во двор к Марфе Петровне. А там его уж ждали. Стал орудовать. Командует: «Стол тащите! Вот сюда его… на солнышко!» Притащили стол. Сундучок вытащили. Что в сундуке было, все на стол высыпали…
Начал с сундука. Вертел, вертел… Наконец обратил внимание на то, что в одном углу нацарапана цифра 1, в другом – 8, в третьем – 1, в четвертом – 9. На крышке сундучка нашел еще рисунок: какой-то домик, будто на горке, и крест около.
В подкладке жилета нашел трубочку из бумаги. И на бумажке опять – 1819. А в морских книгах буквы некоторые подчеркнуты словно.
Взял Кузьмич трубочку бумажную и две книги, домой их понес. Велел сундучок припрятать и все, что в нем, – тоже.
…Дня через два приходит Кузьмич туча тучей.
– Ну что? – спрашивает Илья.
– Ерунда вышла. Бился, бился, все подчеркнутые буквы выписал, под них цифру 1819 подставил так и эдак. И навыворот ставил: 9181. Чепуха выходит! Тарабарщина какая-то! – И Кузьмич протянул Илье бумажку.
Илья прочел: «Шестьдесят пять двенадцать девять сто пятьдесят сорок пять Юноа никханат норд крест сюд три».
– Счет какой-то, что ли, цыганский? – говорит Кузьмич.
Ничего не сказал ему Илья, задумался над бумажкой. Потом вдруг вскочил, по лбу себя треснул. Побежал домой, карту Северной Америки притащил и по ней пальцем стал тыкать, долготу и широту искать.
– Или здесь, – говорит, а сам на других смотрит, – или здесь… или сорок пять, или сорок и пять. Как читать?
Никто ничего не понимает. Во все глаза смотрят, куда палец Ильи уперт. А там, на карте, – место пустое: ни горы, ни города нет! Пусто, белая бумага! Вот оказия!
Кузьмич и говорит:
– Ну, верно, на энтом месте и найдете либо Павла Ефимыча, либо клад какой! Поезжайте, авось что и найдете. Ну а я насчет каретки отправлюсь.
Неделю пропадал Кузьмич. Явился наконец, даже с лица спал. Однако ухмыляется и радостно носом шмыгает.
– Узнал! Все кареты питерские пересмотрел, со всеми извозчиками знакомство свел. Потрудился, одно слово!.. Те, что деньги вам посылают и сундучок, живут на Сергиевской, в доме номер девятнадцать, квартира четыре, а по фамилии Неведомские… Сам-то был морской капитан в отставке…
– Капитан Неведомский! – воскликнула Марфа Петровна. – Да ведь это командир моего мужа! «Тюленем» командовал.
– Може, и он, – сказал Кузьмич, – только он померши… недели две как померши… А осталась супруга его и сын. Взрослый… служит уже… Ее звать Валентина Ивановна, а сына – Владимир Анатольевич.
– Ну да! Так и есть! Капитана-то звали Анатолием, кажись, Павловичем, что ли?
Наступило молчание. Первая заговорила Марфа Петровна:
– Ну что ж теперь делать?
– А вот что делать, – сказал Кузьмич. – По справкам, люди они душевные. Коли хотите спокойно свои деньги получить, сколько там вам назначено, сидите спокойно, молчком, будто ничего не знаете. А коли узнать что хотите – может, они и знают, – то ехать надо для разговоров обязательно. Хотите, и я с вами поеду?.. От меня не отвертятся! Потому я сам крючковат. Так прямо в лоб им и вдарить. Авось что и узнаем. А вообче ехать вам одной не годится, потому здесь как хотите, а, – Кузьмич понизил голос, – уголовщиной пахнет. Носом чую, – добавил он и так при этом носом дернул, что Марфа Петровна даже вздрогнула.
…В ближайшее же воскресенье Марфа Петровна и Кузьмич стояли у дверей, на которых сверкала медная дощечка с надписью: «Анатолий Павлович Неведомский».
Кузьмич решительно дернул ручку звонка. Камердинер раскрыл дверь.
– Валентину Ивановну Неведомскую надобно видеть, – сказал важно Кузьмич.
Он на этот торжественный случай даже у Петра Петровича его новый вицмундир выпросил, в бане помылся, побрился – словом, вид имел авантажный.
– По какому делу? – сухо спросил камердинер. – Ежели по бедности…
– По делу личному и не терпящему отлагательства, – продолжал свою линию Кузьмич.
– Как доложить? – спросил камердинер.
– Доложите: Аким Кузьмич Дерунов… со сродственницей. Так и скажите: Дерунов, мол.
Камердинер не ввел их в переднюю. Дверь перед носом захлопнул.
– Он? – спросил Кузьмич.
– Он самый, – заговорила Марфа Петровна. – И рост, и баки, и голос…
Камердинер открыл двери и ввел молча Марфу Петровну и Кузьмича в переднюю. Хотел Марфе Петровне помочь салоп снять, да она законфузилась, не далась – сама из салопа вылезла, сама и на вешалку повесила…
Вошли в гостиную. Не очень чтоб большая комната была, однако убрана великолепно. Мебель мягкая. Ковры на полу… На стенах картины. Вазы в углах наставлены китайские.
Сидит Марфа Петровна еле жива, на самом кончике кресла. А Кузьмич даже развалился этак вальяжно. Храбрость напускает.
Вошла седая дама, вся в черном, бледная; грустно так на вошедших посмотрела и спрашивает:
– Что угодно? Я – Валентина Ивановна Неведомская.
Кузьмич подскочил и рекомендуется:
– Дерунов Аким Кузьмич, а это – сродственница моя, госпожа Мишурина. Вашего покойного супруга штурмана, без вести пропавшего, супруга… – Говорит, а сам глазами хозяйку ест.
Как только дама фамилию Мишуриной услыхала, сразу в лице переменилась и даже обе руки вперед протянула, будто для самозащиты. Потом собой овладела, лицо приветливое сделала и даже улыбнулась будто.
– Чем могу вам служить? – спрашивает.
– Ну, Марфа Петровна, расскажите, в чем наше дело, – говорит Кузьмич.
– Дело наше в том, – говорит Марфа Петровна, – что я от вас, сударыня, недавно сундучок получила моего мужа…
Хозяйка опять смутилась и даже перебила Марфу Петровну:
– Позвольте!.. При чем же здесь я? Никакого сундучка я не посылала.
Растерялась Марфа Петровна, на Кузьмича смотрит – не знает, что дальше говорить.
Кузьмич видит, дело плохо, сам вмешался, говорит:
– Сударыня, мы доподлинно знаем, что и деньги, две тысячи, и сундук посланы вами. Да вы не беспокойтесь… Мы люди смирные, очень вам за все благодарны, а главное – пришли узнать о судьбе мужа Марфы Петровны. В ваших письмах неоднократно вы утверждали, что он-де жив. Теперь вещи его в ваших руках оказались. Ясно, что вы о супруге Марфы Петровны знаете больше, чем она сама… Сударыня, мы знаем, что вы потеряли супруга своего недели две назад. Войдите же в положение женщины – она перед вами, – Кузьмич показал на Марфу Петровну, – которая четыре года не знает ничего о муже! – И Кузьмич из кармана платок красный вытянул и к глазам приложил.
Во время речи Кузьмича хозяйка медленно поднималась, крепко держась за кресла обеими руками, словно упасть боялась. Пока Кузьмич глаза вытирал, она уже стояла, без кровинки в лице, без движения, как статуя мраморная, смотрела куда-то поверх Кузьмича и Марфы Петровны.
Когда Кузьмич комедию с красным платком окончил и в карман его засунул, заговорила она, заговорила холодно, бесстрастно так:
– Тут есть тайна, – сказала она, – тайна, которую я не могу вам открыть… потому, что я сама ничего не знаю. Мой покойный муж унес ее с собой в могилу… Одно могу сказать: эта тайна, по-видимому, очень мучила моего мужа… может быть, ускорила его смерть!.. Почему-то мой муж считал себя в долгу перед вами и вашей семьей, и по его желанию я посылала вам деньги. Он считал, что этот долг равняется шести тысячам рублям. Я вам выслала две тысячи – остается вам дополучить четыре тысячи. Если желаете, я могу внести эти четыре тысячи в течение ближайшей недели, и тогда денежные отношения наши будут закончены. Что касается сундука, то он все время был у моего мужа. Почему, я этого не знаю. Перед смертью он распорядился о пересылке его к вам. Вот все, что я знаю.
Марфа Петровна поднялась. Но Кузьмич удержал ее:
– Конечно, сударыня, Валентина Ивановна! В таком случае, ежели тайна унесена вашим супругом, так сказать, в другой, горний мир, нам, прозябающим пока в земной юдоли, делать больше нечего. Но вот… позвольте вас задержать. Во-первых, конечно, нам желательно получить четыре тысячи, как вы изволили сказать, в течение ближайшей недели – это первое. А второе, не можете ли вы сказать, эта сумма в шесть тысяч рублей какими документами установлена или так… на глаз… произвольно?
Неведомская ответила сухо:
– Деньги я пришлю вам в течение недели, а на ваш вопрос могу только сказать: ничего больше не знаю. Муж сказал: шесть тысяч рублей, вот и все.
«Пиковые короли» за работой
Вопрос о посылке эскадры в «сферах» запутался. Ловко с разных сторон насели на министра Мериносова – пришлось ему отказаться от «блестящей» мысли устроить мировую демонстрацию.
Вместо эскадры решено было послать один фрегат. Выбирали, выбирали и выбрали самый старый – давно его из списка судов собирались вычеркнуть. Затянулось дело и с назначением командира. Мериносов предлагал своего любимца Накатова, другая партия проводила Налетова, третья – немецкая – Зиммеля. Волны интриг докатились до Зимнего дворца. Великие князья втянулись в эти вопросы, друг с другом поругались, лезли к императору. Надоели тому.
…Вице-адмирал барон Отто фон Фрейшютц позвал своего сына, мичмана, в кабинет, закрыл тщательно двери и сказал по-немецки:
– Карл! Ты всегда был хорошим сыном. Я всегда был доволен тобой. До сих пор ты с честью нес высокое звание барона. Теперь на тебя возлагают поручение, которое может иметь большое значение для всей нашей фамилии и для всего нашего рода. Карл! Ты знаешь, что наша фамилия бедна. Это великое ее несчастье. Чтобы поднять ее на должную высоту, надо иметь много денег. Я уже стар. Что можно было сделать для нашей фамилии, я все сделал в течение всей моей жизни. Теперь очередь за тобой. – Он помолчал. – Я должен открыть тебе одну тайну. Это тайна не только для твоих ближайших друзей, но и для твоей матери, для твоего брата и сестер… Существует общество в Америке… секретное! Носит оно странное название – «Коронка в пиках до валета». Члены его разделяются на четыре категории: тузы, короли, дамы и валеты. Члены рассеяны по всему миру, имеются и в Санкт-Петербурге. Между прочим… и я – член этого общества. Узнаем мы друг друга, показывая одну из фигурных карт пиковой коронки. Лозунг общества: «Коронка в пиках». Что касается цели общества и способов достижения этой цели – это тебя мало касается. Помни одно мудрое правило: цель оправдывает средства. Твоя цель – благополучие рода баронов фон Фрейшютц, а какими средствами оно будет достигнуто – это неважно. Ты вступаешь в наш союз в чине «валета». Вот тебе и соответствующая карта, – и барон вручил сыну игральную карту с изображением пикового валета. – Возьми ее и носи всегда с собой. В трудные случаи жизни она может тебе помочь… Исполняй все, что прикажут тебе пиковые тузы или короли. Дамы в нашей игре стоят в одном ранге с валетами, – старый барон засмеялся. – Но все же помни: пиковые дамы – это твои союзники в игре. В кругосветное плавание отправляется фрегат. Ты пойдешь на нем… тебя посылает «Коронка в пиках». Нам нужен на фрегате свой. Помни, что эта авантюра с посылкой военного фрегата нам невыгодна и, кроме того, нам опасен капитан Накатов. Надо все это скомпрометировать. Но разумеется… тонко! Карл! Это не будет веселая прогулка. Предстоят опасности, может быть, и смертельные. Но я полагаю, что ты достаточно ловок и умен и потому сумеешь вовремя избегнуть их.
Барон помолчал и потом спросил:
– У тебя есть какие-нибудь вопросы… или сомнения?
– Никаких, – ответил сын.
И старый Отто фон Фрейшютц поцеловал в лоб Карла фон Фрейшютца, и разговор отца с сыном на этом кончился.
– А, Орест Павлович! Здравствуйте! Садитесь. Закуривайте, – покровительственно, но с оттенком дружественности говорил адмирал Суходольский, протягивая руку вошедшему в его кабинет капитану 1-го ранга Накатову. – Садитесь, садитесь! Рассказывайте, как дела. Вы что же, назначены командиром «Дианы»? Плывете в Берингово море?
– Почти назначен, ваше превосходительство! Морской министр, по-видимому, этого хочет, – ответил Накатов, не скрывая своего удовольствия.
Адмирал сидел за своим письменным столом. Перед ним на столе лежали четыре карты: пиковый туз, король, дама и валет. Адмирал как будто рассеянно слушал Накатова и постукивал углом указательного пальца по физиономии пикового короля.
Молчал.
Молчал и капитан Накатов. Стал чувствовать себя неловко… Наконец адмирал поднял на него свои усталые бесцветные глаза, и легкая улыбка прозмеилась по его сжатым губам… Он опять заговорил:
– Ну и что же? Вы были бы рады, если бы это назначение состоялось?
– Конечно, ваше превосходительство! – воскликнул капитан Накатов.
Ему почему-то показалось, что адмирал Суходольский, вообще к нему благоволивший, сейчас скажет: «Ну и отлично! Я постараюсь это назначение вам устроить».
Но адмирал сказал совсем другое:
– Ну а я вас с этим назначением не поздравляю!..
Капитан Накатов сделал изумленное лицо.
– Я бы на вашем месте, – продолжал адмирал, – отказался. Вы, голубчик, и так на виду… Вас ценят… Вы можете быть командиром царской яхты. Это можно было бы устроить. – И адмирал пытливо взглянул на гостя.
Накатов смешался. Он понял, что у адмирала Суходольского имеется другой кандидат на место командира «Дианы». Что тут делать? Влетел!..
– Опасная и бесполезная авантюра, – цедил сквозь зубы адмирал Суходольский, смотря куда-то в сторону. – Я говорю не о кругосветном плавании, – добавил он, – а об этом плавании к берегам Камчатки и Аляски. А особенно нелепы и опасны те специальные поручения, которые вам будут даны… Кстати, вы слышали последнюю новость? Эскадра не пойдет. Пойдет один ваш фрегат, и притом, – адмирал понизил голос, – самый дрянной из существующих. Невелика честь и радость командовать таким судном, которое от первой бури развалится.
И адмирал Суходольский стал усиленно стучать пальцем по голове пикового короля.
– Но… я уже дал согласие, – растерянно говорил Накатов. – Мне сейчас уже нет возможности отказаться… Вот если бы вы, ваше превосходительство, оказали давление на адмирала Мериносова, чтоб он сам…
– Я с Мериносовым не имею отношений, – сухо прервал Накатова адмирал. – Да и вообще… скоро с ним никто не будет иметь отношений – он висит на волоске… Император очень недоволен его глупой затеей… с этой эскадрой.
Накатов сидел как на иголках.
Адмирал посмотрел на него, усмехнулся и сказал:
– Впрочем, это ваше дело. Но я бы не взял этого поручения. Я отказался бы…
– Почему вы, ваше превосходительство, раньше не сказали мне ни слова?! – простонал Накатов.
Адмирал встал, пожал плечами и сказал:
– Я сам недавно узнал!..
Он протянул руку Накатову и сказал:
– Привет вашей тетушке. Она ведь тоже, кажется, против вашего плавания? И супруге привет. Такая чудесная женщина, и бросать ее на три года! Удивляюсь вам! – Он покачал головой.
– Ну… до свиданья! – Накатов распрощался.
– Может, еще передумаете? Советую! – крикнул вслед уходящему Накатову. Потом вперился глазами в пиковую коронку, лежавшую перед ним на столе.
Часть вторая
В путь-дорогу!
21 октября 1828 года фрегат «Диана» отходил от Кронштадта в кругосветное плавание.
Маршрут пути был установлен следующий: Портсмут, остров Мадейра, мыс Доброй Надежды, Мельбурн, Гонконг, Нагасаки, Охотск, Петропавловск, Сан-Франциско, мыс Горн, Рио-де-Жанейро, Портсмут и Кронштадт. Плавание было рассчитано на три года. Целью этого плавания было утверждение русского владычества на берегах Америки. Кроме того, плавание вокруг света должно было быть школой для молодых офицеров. Поэтому на палубе «Дианы» Илья встретил довольно много своих товарищей по выпуску. По преимуществу, впрочем, в это плавание попали те, у кого была хорошая протекция.