Жить Свободным. Часть II. Кровь и слава. Любовь и отчаяние

Глава 2

Петербург. Сентябрь 1770 года.

- Далеко еще до твоего дома? Есть хочу ужасно, – мальчишка лет десяти в рваных штанах и не по годам большой рубахе, грязной и мятой, в ботинках, носок которых казалось вот-вот отвалится, посмотрел на девчушку, шедшую рядом ,- и ноги болят, не могу терпеть. Ты точно уверена, что мы правильно идем?

- Конечно уверена. У меня хорошая память, – девчушка с виду на пару лет младше своего спутника, будто обиделась, нахмурила худое, чумазое лицо и отвернулась, крепче закутавшись в большой расписной платок, заменявший ей и головной убор, и пальто в этот промозглый сентябрьский день, – и вообще, если не веришь, я одна пойду. А ты иди милостыню проси дальше, пока совсем не замерзнешь.

- Ну ладно тебе обижаться. Если эта дама действительно такая щедрая, я сам тебя обратно на руках понесу, вот честно.

- Ты? Да куда тебе, ты сам то дойди. А то расплачешься, как вчера.

- Вот я тебе сейчас ,– мальчишка схватил за волосы спутницу, отчего та вскрикнула и попыталась вырваться.

Внезапно, прямо навстречу юной парочке, направился высокий упитанный мужчина в зеленом мундире с красными лентами и шпагой на поясе. По мере приближения его шаг становился решительнее, а лицо нахмурилось.

- Бежим! – прошептал мальчишка, наконец отпустив руку, державшую волосы, – бежим быстрее!

- Сам беги ,– девочка отвернулась и заплакала.

- Ну прости, прости! Бежим, не будь дурой, пожалуйста,– схватил за руку спутницу и они побежали по тротуару в обратном направлении, потом через улицу и в проулок.

Полицмейстер устремился следом. Этот здоровый мужик бежал куда быстрее, становясь все ближе и ближе. Беглецы то и дело оглядывались, с ужасом понимая, что вот-вот попадутся. Но, на-счастье, проулок становился все уже из-за стоявшего по краям вдоль построек хлама. Старые бочки, колеса от телег, какие-то ящики, мешки с фуражом. Пробегая мимо одной из бочек, мальчишка повернулся и перевернул её прямо под ноги преследователю, который уже был на расстоянии вытянутой руки в тот момент. Полицмейстер запнулся и упал, ударившись о выступ на стене дома. Тут-же, быстро поднявшись, он продолжил бег, начав громко ругаться и сыпать угрозами. Но время было потеряно. Дети убежали на полсотни метров вперед. Через минуту разгневанный мужик в мундире остановился, наклонился, уперевшись руками в колени и часто и громко задышал. Потом поднялся, посмотрел вслед беглецам, которые в очередной раз обернулись, показал кулак и снова громко выругался.

Дети, тем временем, быстро убежали из виду, а поняв, что, наконец, в безопасности, остановились и оба громко рассмеялись.

- Видела? Видела? Как я ему бочку под ноги кинул!

- Да, ты молодец. Молодец! - девчушка обняла того, кто несколько минут назад тянул её за волосы и кого она готова была убить.

Еще раз обернувшись и не увидев угрозы на горизонте, они вновь неспешно пошли дальше, как вдруг девочка вздрогнула:

- Чёрт! Чёёёрт!

- Что случилось?

- Платок. Мой платок, ааа. Где он? Как, как я буду?

- Вот ведь правда. Все этот полицмейстер. Чтобы он сдох, – парнишка вновь осмотрелся, взгляд стал каким-то отчаянным и в то же время злым, – когда-нибудь я им всем отомщу.

Девочка окончательно расплакалась, но они продолжили путь.

- Колька?

- Да?

- А мы опять за сараем ночевать будем?

- Наверное. Не знаю.

- Не хочу. Холодно там совсем. И страшно. Пойдем к дяде Марату. Пожалуйста. Там хорошо было.

- Он злой. Опять бить будет и все деньги с подаяний отбивать и гнилым хлебом только кормить, - мальчишка посмотрел на правый ботинок, носок почти отвалился и начал неуклюже хлопать по мостовой при каждом шаге, – хорошо, пойдем к Марату. Все равно зимой замерзнем на улице. Далеко до этого дома твоего еще?

- Не знаю. Я не была на этой улице. Не знаю куда идти. Давай вернемся.

И они побрели обратно, стараясь найти среди большого города тот самый дом, где, по рассказам девочки, живет замечательная молодая хозяйка, которая вчера дала двадцать копеек монетами, подарила тот самый роскошный расписной платок, который согревал, будто пальто. И вот сегодня эта восьмилетняя девочка просто хотела показать своему старшему брату эту чудесную женщину и её прекрасный дом. Ну и, конечно, они надеялись на новое щедрое подаяние.

Осень в этом году наступила особенно резко. Уже с первых дней сентября летнее тепло сменилось ненастными ветрами и долгими холодными дождями. С Невы подул промозглый ветер. А гладь реки покрылась мурашками, будто сама вода замерзла и задрожала от этой ненастной осенней погоды. Для брата с сестрой это будет уже вторая зима на улице. Два года назад их мать умерла от тифа. Какое-то время они продолжали жить вместе с отцом в старом деревянном доме, который делили с другой семьей. Отец сильно пил, то ли от тоски по жене, то ли так всегда было. И Коля с Настей учились жить самостоятельно. А в один из дней отец ушел утром на работу к лавочнику и не вернулся. Дети так и не узнали, случилось ли с ним несчастье или он просто бросил их в поисках другого счастья и, возможно, теперь живет с новой семьей. Соседи быстро выжили детей из дому и тем пришлось ютиться первую зиму в бедняцкой лачуге у дяди Марата. Тот давал приют многим сиротам, но взамен требовал целый день побираться на улицах, а все собранные подаяния отбирал себе. Денег тех ему вполне хватало на праздную жизнь. Детям же доставались рваные обноски и самая скудная и дешевая еда. Участь самых маленьких была довольно сносной. А вот тем, кто постарше, доставалось тумаков по полной. Поэтому, как только настало тепло, Колька и Настька убежали и все лето ночевали в подворотнях или у старого сарая.

Поплутав по улочкам около часа, они каким-то чудом оказались у нужного дома. Богатого каменного дома какого-то знатного дворянина. Дом, стоявший на набережной Мойки, был поистине прелестен. Двухэтажный, с красивым светло-зеленым фасадом, обильно украшенным лепным декором. Белые ставни высоких окон, главный вход с небольшим крылечком и массивной дубовой дверью. Справа от дома, за забором, внутренний дворик с деревьями, покрытыми желтыми и огненно-красными листьями, вокруг зеленая травка на аккуратно подстриженном газоне. А из труб на крыше неспешно шел дым и пахло чем-то невероятно вкусным. От таких домов всегда веет особенным теплом и уютом. И проходящим мимо горожанам остается лишь завидовать тем немногим, избранным, кому выпало счастье жить в этом благополучии.

- Вот это да! – Колька невольно открыл рот, уставившись на прекрасный дом, перед входом в который очутились.

- Я же говорила, что это очень красивое место, а дама, которая здесь живет, самая добрая, сам увидишь.

- Ну еще бы! Если бы у меня был такой дом, я был бы самым добрым на всем свете человеком. Как вообще можно быть злым и жадным, если ты такой богатый?

Ребята встали чуть поодаль от крыльца. Съежившись на промозглом ветру, они прижимались друг к другу, пытаясь согреться в своих лохмотьях. Настя опустила голову, закрыла глаза, сжала рукой воротник и лишь иногда поднимала взгляд, с надеждой глядя вдоль улицы. Но становилось все холоднее, губы дрожали, а на щеках заблестели капли слез. Коля же, несмотря на совсем юный возраст, старался не выдавать слабости. С уверенностью на чумазом лице под взъерошенными грязными волосами, он подбадривал сестренку:

- Еще чуть-чуть. Я думаю, она скоро появится. Если эта дама и вправду такая добрая, она обязательно нальет горячей похлебки, – парнишка поднял глаза, еще раз осмотрел дом, – да. Она точно накормит нас похлебкой.

Прошел почти час. Но ребята продолжали стоять на одном месте, поочередно посматривая с надежной вдаль по улице. И вот, из-за угла через пару кварталов, выехал экипаж. Большая черная карета, с белыми спицами колес, запряженная парой вороных лошадей. Правил экипажем грозного вида кучер. Рослый мужик с седой бородой, под стать всего экипажа, также одетый во все черное.

Проехав мимо ребят, экипаж резко остановился у самого крыльца. В этот момент входная дверь отворилась и из дома выбежал слуга в парике, штанах и жилетке бордового цвета поверх белой рубахи. Подбежав к карете, он открыл дверь и склонил голову, приветствуя знатного пассажира. Настя и Коля, обрадовавшись, побежали к открытой дверце. Сейчас они, наконец, встретят ту прелестную даму, которая их согреет и щедро одарит. Но, подбежав ближе, парочка замерла на месте. Из кареты вдруг вышел мужчина лет тридцати. В черной шляпе треуголке, белоснежном парике, дорогом черном плаще, под которым скрывалась голубая лента поверх расшитой золотистой нитью жилетки, в руке черная лакированная трость, увенчанная позолоченной фигуркой на ручке. Немного сутулый. Лицом мужчина был худощав, с неприятной горбинкой на носу, слегка напоминавшем клюв. Он посмотрел на парочку юных бродяжек, отвернулся и пошел дальше к входной двери, у которой уже стоял второй слуга.

- Дяденька, дяденька, Ваша Светлость? – Коля наконец собрался и попытался не упустить момент, – помогите детям, пожалуйста. Мы три дня ничего не ели. Помогите едой или монетой.

- Помогите ваша светлость. Едой или монетой, – сестренка подключилась к мольбам. Было видно, что речи эти заучены юными попрошайками, и повторяются по сотне раз на дню.

И вдруг, уже было посеменившие следом, дети будто отлетели назад. Соскочивший с экипажа кучер схватил парочку своими крепкими руками за шкирки и потащил прочь от этого прекрасного крыльца, еще пару минут назад дарившего надежду на хотя бы мимолетное тепло и сытость для парочки юных попрошаек.

- Идите-ка вы лучше своей дорогой дальше и не беспокойте почтенного господина, – голос кучера был негромкий и звучал, скорее, как настоятельный совет, нежели угроза. Видимо, в глубине души ему было жаль детей.

Знатный пассажир из кареты, тем временем дойдя до двери, остановился, повернулся, взглянув на детей, покопался в кармане, достал пару монет и, что-то негромко сказав, протянул слуге. Потом еще раз окинул взглядом детей, посмотрел вдаль по улице и прошел внутрь дома. Слуга же, аккуратно закрыв дверь, подошел к детям. Жестом показал кучеру отпустить бедолаг. Потом протянул каждому по медной монете:

- Возьмите. Но если еще раз вас здесь заметят, будете тотчас переданы полиции за попрошайничество. И друзьям своим расскажите. Нечего здесь ошиваться. Ничего хорошего вас тут не ждет.

Дети, наконец освободившись от хватки кучера, молча взяли монеты из рук слуги, переглянулись и также молча побрели обратно вдоль улицы. Прочь от этого прекрасного уютного дома. Получить по копеечной монете, конечно совсем не то, чего они ждали. Но и это не плохо. В конце концов, сегодня у них будет какая-никакая еда к ужину.

***********

- Сегодня, по приезду домой, прямо у нашего крыльца, я встретил двух беспризорных детей. Сам не пойму, но я почему-то уверен, что они специально ждали меня возле дома, – наследный князь Павел Сергеевич Потемкин наконец прервал тишину, царившую за столом уже минут десять - Я думаю, нужно что-то делать с сиротами и попрошайками в этом городе. Есть замечательная идея строительства дома призрения. Домов, где за казенный счет такие дети будут в сытости и тепле. А главное, за ними будет должный присмотр и, повзрослев, они станут порядочными людьми, вместо того, чтобы пополнять армию воров и мошенников.

- Возможно, – коротко, холодно и с нескрываемым равнодушием ответила супруга.

Ужинали Павел Сергеевич и Анна Петровна вдвоем. В большом обеденном зале со светлыми стенами, украшенными множеством зеркал, был накрыт большой, не меньше пяти метров длиной стол. Супруги сидели по разные стороны. Каждому прислуживал свой слуга. Подавали сегодня запечёную курицу с картофелем и пирожные к десерту. На стороне стола князя стоял чайничек с чаем, а у молодой графини бутылка белого вина.

- Возможно? То есть, Вы считаете, что может быть альтернативное решение этой проблемы? Скажем, оставить все, как есть. Ведь все эти чумазые дети с милыми лицами. Они, конечно, вызывают сейчас сострадание. Но сколько горя может принести вот этот мальчонка лет через пять? А кого они породят взамен себя? Это словно бесконечный порочный круг.

- А Вам не кажется, что эти дети совершенно не виноваты, что они родились в нищете и гнете. Ровно также, как мы с Вами, дорогой супру,г совершенно ничего не сделали, чтобы оказаться в том благополучии, которое вкушаем ежедневно? Мы просто родились с титулами, деньгами и перспективами.

- Ох уж это Ваше сострадание к простым и угнетенным. Я прекрасно понимаю…

- Что понимаете? – резкое и грубо перебила Анна мужа

- Нет. Нет. Забудем, – голос князя стал тихим и нерешительным, а взгляд устремился в сторону. Было видно, что поднятая тема неприятна для него.

Оба супруга сделали вид, что просто продолжают трапезу. А за столом вновь установилась холодная тишина. Только слуга, доливший вина в бокал хозяйке дома, да сложивший приборы в пустую тарелку, чтобы убрать со стола, нарушил эту тишину.

- И что Вы сделали с теми несчастными детьми, которые стояли у нашей двери?

- Мне, право, стыдно признаться, но я дал им по монете денег и попросил не приходить более. Хотя так нельзя делать и мне немного стыдно. Но их жалкий вид, право, немного тронул, – Павел покрутил головой, – и, право, это ничего не решит, так не стоило делать.

- Почему же? Неужели сострадание к ближнему для Вас порицаемо?

- Понимаете, моя дорогая, я дал им монеты. Скорее всего, эти монеты у них отнимет кто-то из старших, кто живет за счет таких попрошаек. А завтра он же погонит их за новой порцией подаяний. А когда вырастут эти дети и найдут себе другой заработок, то возьмут на их место других. И сей порочный круг не разомкнется сам собой. Иногда нужно быть жестким, для их же блага.

- Ну получается, что оставить этих бедняжек голодными умирать на холодной улице, будет исключительно им во благо?

- Думаю да.

- А я думаю, что Вам просто так проще. Отгородиться от чуждого мира и придумать себе сотни благих оправданий. Я совершенно другого мнения на сей счет. Если есть возможность помочь здесь и сейчас бедному ребенку, нужно помочь. А вешать на детей вину за разбойников и тех мерзких людей, кто зарабатывает, заставляя сирот попрошайничать, не по-христиански, это как минимум.

- Не буду спорить. Как там у Сократа? «В споре рождается истина». Так вот. За все эти годы я пришел к одному правильному выводу. Каждый участник спора всегда останется при своем мнении. Посему я предпочитаю уклонятся от подобных бесед.

- Как Вам будет угодно ,– все также холодно и равнодушно ответила Анна.

Окончание ужина прошло в той же тишине, что и начало. Завершив трапезу, супруги встали и проследовали из обеденного зала в коридор и оттуда вверх по лестнице, к спальне. А слуги принялись убирать со стола. Поначалу они просто с ухмылкой переглядывались меж собой. А убедившись, что хозяева дома уже далеко, принялись негромко, но бурно обсуждать очередной неприятный ужин. Впрочем, личная жизнь хозяев этого прекрасного дома была предметом постоянных насмешек прислуги. От лакея до горничной и от повара до извозчика. Все они, выказывая глубочайшее почтение и преклонение в присутствии господ, оставшись наедине с огромным удовольствием смаковали все подробности несчастной семейной пары, не гнушаясь откровенно сплетничать и наговаривать.

Супруги переоделись ко сну. Павел Сергеевич уже улегся в широкую кровать с балдахином, а Анна Петровна уселась за столик, держа в руке зеркальце, а другой рукой поглаживая свои пышные, светлые волосы. Было видно, что оборванный рассудительностью мужа спор, не давал ей покоя:

- А знаете, дорогой супруг. Вчера я встретила маленькую девчушку. Восьми лет. Она ходила возле парка пытаясь что-то выпросить у прохожих. Но, видимо, все состоятельные мужчины в этом городе предпочитают печься о благополучии бродяжек, не давая ни копейки. Потому девочка была голодная, замерзшая и очень грустная.

- Ну Вы, моя дорогая, конечно не прошли мимо чужой нужды?

- Да. Я пригласила её к нам в дом. Её накормили, дали умыться теплой водой, я дала ей немного денег и еды с собой. Как же её звали? Аа, Настя. Её звали Настя. Она живет с братом на улице. Их матушка умерла пару лет назад, и они просто пытаются прожить еще один день. И так каждый день. Очень милая девчушка. Не случись такое горе, кто знает, как бы шла их жизнь.

- Я не спорю, дорогая. Вы прекрасный человек, очень светлый и добрый, – Павел встал с кровати, подошел к жене, положил одну руку на плечо, а другой провел по волосам, – возможно, мой разум замутнен всеми этими делами службы, отчего сердце мое выглядит черствым. Но поверьте, это не так. Вот сейчас мне искренне жаль тех детей, что стояли сегодня у нашей двери. И все же….. И все же, иногда нужно быть жестоким. Таков уж наш мир.