Убеди Меня Жить

Наконец отпрянув от окна, он, сначала слегка пошатнувшись, с ненадолго потемневшим взором, направился к шкафу. Владимир, находящийся в одиночной палатой, был удостоен честью сложить все вещи, что были найдены на нем и при нем в персональный для него шкаф. Резко, да так, что казалось, что он был готов вылететь с стоящих на нем петлях, он открыл шкаф, и, удостоверившись, что он сможет воспользоваться натуральным городским камуфляжем с не менее натуральной и правдоподобной для охраны историей, с довольной улыбкой закрыл его. Его вновь посетило вдохновение, его молодая кровь, как ей и свойственно, кипела. Он, уже совсем позабыв про всякую боль и слабость, ходил по комнате вдоль и поперек, продумывая каждый свой дальнейший шаг и ход. Ему казалось, будто бы он попал в веселое приключение, которое он мог бы наблюдать в любом фильме. Он видел себя главным героем увлекательной истории, и, раздумывая о своей дальнейшей судьбе, не видел никакой ее концовки, кроме счастливой. Наконец, казалось бы, удовлетворившись собственными изысканиями из лабиринта мыслей, лабиринта, что превосходит по своей сложности и величавости великий лабиринт великого мэтра Дедала, присел на кресло, которое было так удачно поставлено напротив его больничной койки.

Сгорбив спину, и, уперевшись локтями о собственные колени, тем самым создавая опору для головы, Владимир проводил финальную проверку своим умозаключением, рассматривая их с различных сторон свежим взглядам. И, через несколько минут, удовлетворенный результатом, он откинулся на спинку используемой им мебели, и, с тяжелым выдохом, расслабился.

Ситуация была нелегкая, и наш герой это понимал. Но это не значит, что он не был готов ее встретить и противостоять им. Он, подобно героям различных мифов, казалось бы, был без возможности находиться в страхе от чего-либо, наоборот, его совращенный романтизмом разум тянул его в сторону приключений. А госпожа судьба лишь подстегивала его сладкие притязания на столь сладостную для обычного новоиспеченного студента судьбу.

Лишь когда на улице можно было начинать видеть проблески рассвета, Владимир понемногу начал подниматься с кресла. Вновь вернувшись к своему шкафу, он достал собственную одежду, и, переодевшись из медицинского халата в своеобразную городскую чешую, он вернул в свои карманы необычный сувенир, доставшийся ему от столь необычного происшествия: он взял с полки зажигалку и положил ее туда, где ей, казалось бы, было самое место, – обратно в карман.

Он торопился, но не спешил. Не внемля духу промедления, он выскочил из своей палаты.

На собственное удивление, он не встретил никакого сопротивления со стороны персонала идентифицировать его личность или же задержать в корпусе больницы. Он, преисполненный самоуверенности, спустился на первый этаж, и, как будто ничего и не случалось, с непритворным спокойствием вышел из здания учреждения. Уже совсем скоро он оказался вблизи своего общежития: уточнив маршрут у первого прохожего, который проявил столь высокую осведомленность, что, право, не очень удивительно для такого маленького городка, он был повторно удивлен тем, насколько близко он находился от собственной цели. Не прошло и двадцати минут, как он, довольно быстрым шагом, которому могли позавидовать марафонцы, добрался до своего пункта назначения. Герой нашего рассказа был настолько зациклен в себе и своих думах, что совсем не приметил очень простой, но довольно необычный для городов факт: дорога, вдоль которой он шел, была пустынна, и за время его небольшого путешествия ни одна машина не потревожила его беспокойные размышления. Хотя о людях можно было бы сказать и обратное. Было только самое настоящее начало утра, но народ, простой и вышестоящий, от мала до велика, как сказали бы классики, уже собирался и в великой спешке направлялся к корпусу института. Некоторые, что смогли из общежития пройти эти непростые в этот день два шага, уже стояли близь образовательного учреждения, организованную довольно необычно и структурированно расставленную толпу.

Владимир чем больше подмечал всеобщую суматоху, выводящую его из собственных размышлений, тем больше задавался вопросом о истоках происходящего. Но чем больше он вдумывался, что происходит, тем больше он уверял самого себя, насколько ему все равно. Он пришел сюда не для того, чтобы участвовать в местных событиях, но для того, чтобы разыскать своего несуразного соседа. Пропустив группу студентов, впопыхах собравшихся и небрежно прошедших свой утренний туалет, он поспешил пробраться внутрь, и, пропуская охранника, стремглав устремился наверх, к своей новой и возможно бывшей комнате.

Весь обвитый в алые краски, что были вызваны скорее торопливостью, чем гневом, он уже стоял напротив обетованной ему двери. Собравшись с силами, он взялся за заветную ручку, когда неведомая рука грубо постучала по его плечу.

– Если ты ищешь Антона, то он там.

Владимир обернулся, и увидел перед собой незнакомца, явно состоявшего в общей с ним касте студентов. Он стоял с вытянутой указательным пальцем рукой, указывая маршрут, к точке прихода к которой все стремились. Не дождавшись благодарного кивка, который Владимир уже одарил его спину, незнакомец убежал, оставляя нашего героя в раздумьях лишь о том, как в такой огромной толпе найти требуемого ему персонажа.

Уже через пару минут он был в центре событий. Толпа, что была так тщательно организованна, оказалось, не могла похвастаться этим собственным стадным осознанием. По центру образовательного учреждения стояли отделяющие стенки, создававшие пустое пространство, заполняло которое бархатный, цвета алой крови, ковер. Владимир нервно крутил головой, стараясь выискать в толпе требуемый и столь знакомо отпечатавшийся в его сознании силуэт соседа, и продолжал самонадеянно делать это, пока громкий рев не только двигателей, но и сигналов не захватил, как и всех, кто находился в этом столпотворении, внимание. Ко входу в институт приблизились три черные, казалось бы, сделанные из искусного мрамора машины с затонированными окнами. Последовав полной организации кортежей, они, в своем сопровождении маневрировали, позволив второму, – серединному, – торжественному автотранспорту занять почетное место выхода к красному ковру. Уже через пару секунд, когда из одного транспорта кортежа выбежал запыхавшийся слуга в белой ливрее и открыл дверь, Владимир не был готов поверить своим глазам.

Первым, кто вышел из столь важного для общественного внимания и уникального для толпы автомобиля был тот, кого он столь тщательно разыскивал. Одетый в костюм черного бархата, который, казалось бы, был специально под него вышит, он поднялся на красный ковер, подавая руку персонажу, что, но сопровождал. Володя как будто оказался во сне. Он невольно ущипнул себя, и, взвизгнув от боли, удостоверившись, что происходящее вокруг вполне реально, он несколько раз проморгал, посчитав, что наверняка все наркотические вещества еще до конца за этот срок из него не вышли, и ему, наверняка, все это только кажется, но все его усилия оказались напрасны. Как бы он ни пытался, силуэт Антона, находящийся в столь великом почете на данный момент никак не стирался с его видения. Разинув рот, и, не зная, что ему следует делать дальше, он, скорее из шока, чем из неимением изобретательности, продолжил наблюдать за происходящей картиной. Спутник Антона, которому он так уверенно помог выбраться из автомобиля кортежа, оказался дряхлый старичок, одетый в довольно странное религиозное облачение, полностью состоящее из белых висящих тряпок, что с трудом можно было называть рясой. Народ ликовал. Владимир был готов поспорить, что студенты, так яро окружающие героев сегодняшнего дня, больше были рады из-за присутствия персоны столь близкой к их социальному статусу к персоне столь далекой от их социального статуса, чем от самой виртуозности происходящего события. Совсем скоро они оказались на ступеньках здания, где уже скучал встречающий столь почетный эскорт ректор университета, блокировался подход к нему охраной кортежа.

Обменявшись знаками приветствия, и получив низкий поклон от Антона, ректор провел их внутрь образовательного учреждения, и, скрывшись внутри, они были полностью пресечены бравыми наемными охранниками. Студенты и преподаватели, собравшиеся посмотреть на столь уникальное событие были настолько удивлены, что даже не задавались вопросом о рабочем распорядке сегодняшнего дня. Они все стояли, казалось бы, в готовности продолжать свою муштру вплоть до глубокой ночи, ожидали, когда руководитель их учреждения прояснит всю, в тончайших ее обстоятельствах, – или, как обычно делают все ораторы, в толстых слоях красноречия, – ситуацию.

Владимир не собирался поддаваться стадному гипнозу, и, первым из первых, вылетел из глубины толпы. В свои года он знал одно, – если есть тайна, всегда найдутся те, что захотят ее разгадать. Ему оставалось только найти такую компанию и к ней присоединиться. Хотя он и не мог утверждать наверняка, но только находился в полной уверенности, что кто-нибудь скрестить с ним шпаги его мыслей и пересечется в его решении и захочет поступить подобно ему. Поэтому он не рассчитывал успехом своего предприятия чужие заслуги, но начал строить план собственных действий: он рассматривал здание, быстрым шагом огибая его вокруг, искал ту легкую брешь, которую можно было бы найти даже в семистенной линии обороны Наполеона. Но, как говорит великая народная мудрость, дуракам везет, и столь глупая мысль, что так ясно и быстро переросла в уверенность, госпожа удача приняла в свое лоно, и осуществила в реальность. Чем дальше Володя продвигался в своем маршруте вокруг здания, тем яснее ему казались два силуэта, четко которые он смог различить лишь подойдя ближе. Один, что был помутнее, и, следствием, толще, казалось бы, приметил его, и, подойдя к тому, что был тоньше, уволок его, притаившись в ближайших кустах.

Владимир, уже имеющий определенные предубеждения по поводу силуэтов, и, тем более, кустов, сначала, казалось бы, опешил, но, взвесив всю ситуацию, и, решивший, что дважды молния в одну долину не бьет, твердым шагом двинулся в сторону незатейливой компании, надеясь, что своим приходом он не спугнул их окончательно. В мгновение добравшись до неприметного места, в котором находились силуэты, он незамедлительно бросил взгляд на кусты, в которые незадолго до этого бросились его загадочные незнакомцы. Немного пошуршав, из них вылезла голова с пухлымы щеками, которая, окрашенная в волнительную бледность, заметив Володю озарилась ослепительной улыбкой. Через мгновение из головы выросло тело, которое, в своей необычайной силе, или, вернее сказать, настойчивости, вытаскивало вслед за собою своего более хрупкого компаньона.

Наш герой, в свою очередь, не мог не улыбнуться в ответ

– Это ты! – выпрямившись, и, подобно девичьему визгу, вскрикнул Кирилл, – А мы то думали…

– Да! – добавил его компаньон, на лице которого выступил стеснительный румянец, – мы видели скорую помощь.

– И больницу!

– А потом тебя два дня не было.

– Все были так взволнованы!

– Тшш, – невольно улыбаясь от столь синхронного общения, успокаивал их Владимир, – я все вам расскажу, хорошо? Только давайте продолжим то, что вы сейчас начали.

– О! Так ты то… – изумленным тоном начал было Семен, но, прерванный Кириллом, который был столько же импульсивен сколько его брат инертен.

Худощавая фигура огинула Володю, и, поднявшись на невысокое бетонное крыльцо, которое создавало путь к пожарному, или, как принято говорить, черному выходу из университета, которое в их ситуации служило входом, нагнулся, поднимая незатейливый предмет, в котором наш герой смог опознать металлическую шпильку, и принялся за свою нескромную работу.

Я тут почти закончил, когда ты подходил, – впопыхах, вертя что-то в замке стальной двери, говорил Кирилл, – готово!

Воспользовавшись правом первенства, взломщик нырнул вперед, придерживая дверь для своих спутников. Володя, совместно с Семеном вровень вступили по бетонному крыльцу, и, за столь короткий срок, что они поднимались, пухляк, покраснев, стесненно буркнул под нос Володе:

– Я бы очень хотел…. чтобы это все осталось между нами.

Глава шестая, или действие, в котором только говорят

Антон последовал за шейхом вглубь здания. Хотя он и был лишь студентом этого образовательного учреждения, и, соответственно, находился на порядок ниже по социальному статусу от ректора своего университета, тот, подобно лакею, лишь сжал руки за своей спиной и следовал хвостом за ними. Войдя внутрь, Антон хотел было бы двинуться к гардеробу, куда столько времени постоянно сдавал верхнюю одежду, но, казалось бы, вернувшись из собственных размышлений, и, осознав, что эта привычка губительна нисколько в данной ситуации, сколько вообще, ибо, во первых, на момент происходящих событий было лето, и тот, одетый в светло-голубой пиджак, – в целом, более чем прилично и официально, – верхней одежды не имел, а во вторых, персонал университета в целом не успел расположиться на своих рабочих местах, Антон отпрянул, и, под легкий смешок виновника события, вернулся обратно в конвой.

– Я помню тебя совершенно другим, – отпрянув от столь неожиданно напрянувшего смеха, что так редко можно встретить на лицах столь высокого положения, как арабский шейх, и вновь приобретя маску серьезности на собственном лице заявил араб.

Антон в ответ лишь по-ребячески улыбнулся, и, немного простояв, знаком предложил конвою продолжать собственный путь

– Мы подготовили для вас актовый зал, – неожиданно, вспрянув между двумя героями проговорил ректор, – это единственное место, где вы сможете проговорить без прослушки.

Шейх, остановившись, и, померив взглядом компаньона, тем взглядом, которым высокомерные люди всегда пытаются показать другим, насколько они далеки от других, то есть взглядом, полным презрения и ненависти, сказал:

– Спасибо.

Затем, казалось бы, вернувшись от столь привычных доминативных эмоций, он, приобретя истинную, и, казалось бы, христианскую улыбку, невооруженный и неподготовленный взгляд в которой мог видеть лишь истинную любовь.

– Ты можешь идти, – мельком бросил он, продолжая всматриваться в ректора

Директор учреждения, совсем, казалось бы, не ожидавший такого расклада событий, слегка опешил, и, немного отпрянув, побледнев, оставался на месте, когда хозяин ситуации в третий раз не проговорил:

– Мой адъютант тебе заплатит.

После этих слов, сопровождаемых соответствующими знаками, ректор, вновь приобретший краски на своем лице, и, озарившись нисколько довольной улыбкой, сколько красноречивым румянцем, говорившим многое о скаредной и скупой натуре директора образовательного учреждения, двинулся с места, и, устремившись куда глаза глядят, пытался, казалось бы, уйти, как говорят, – лишь бы подальше.

Антон, оставшийся в единственном числе среди тех, кто знал устрой университета, остался в роли проводника, указывая шейху, в какой стороне уготовленный им актовый зал.

Добираться далеко им не пришлось: он находился на первой этаже, буквально в пяти шагах от входа в корпус.

Через пару минут они находились внутри него, устроившись по кустарному. Ректор, хотя и немногословно, восхваляя убранство актового зала, назвав его «подготовленным», сильно преувеличил этот факт. Поэтому, несмотря на все неудобства, довольно неприятное выражение лица, сделанное арабским шейхом, когда тот осознал, что будет вести переговоры на обычном стуле быстро спало, когда они наконец встретились друг напротив друга, взором на взор. Как и все дипломаты, начали они с улыбки.

– Не будем ходить вокруг да около, – с идеальным русским произношением, начал виновник торжества, – Я помню, что ты сделал мне в Багдаде. Я не забуду ни Ливию, ни Сирию. Мы тогда славно поработали.

– Да, – Антон, который, казалось бы, находился в собственных воспоминаниях, и только-только от них отпрянувший, улыбнулся шире, – это были хорошие времена. Но мой ответ: нет

– Ты поднял целое ополчение, – не обращавший внимание на столь преждевременное решение, продолжил араб, – право же, говоря по правде, если бы не твое вмешательство, никто не знает, что произошло бы в моей стране!

– Очень приятно, но нет

– Ты герой!

– Герой грязи

– Они все еще тебя помнят!

– Когда это перестанет им быть выгодно, они забудут.

– Почему?

– Ты знаешь почему.

– Нет! Почему ты не хочешь вернуться?

– Ах! , – закрыв свое лицо руками, Антон нагнулся, – ради чего? Ради кого? Ради тебя? Ради идеи? Бред, Вздор! , – он поднялся с места, сопровождая собственные восклицания активной жестикуляцией, – то, что было тогда, только юношеский вздор! Я был молод, я верил в бескорыстность нашего дела! А теперь, что? Ты должен был быть в грязи ради идеи, но нет, ты взялся за нефть! Ты разбогател, а мы? Мы страдали, мы помогали, когда ты жил и наживался только ради себя.

Шейх, поднявшись, которому ударила кровавая краска в лицо, от столь наглых заявлений, хотел было что-то сказать, но был удачно прерван своим собеседником:

– И даже не пытайся оправдаться! Нет! Я знаю все твои отговорки, твоя совесть придумает тебе их достаточно, чтобы ты спал спокойно. Ни одно обстоятельство не спасает тебя от того, что ты сделал. От того, что ты продолжаешь делать. И не думай, что я что-то забыл.

С минуту между двумя знакомыми стоял тонкий смог молчания. Араб, казалось бы, погрязнувший в размышлениях, и, предавшийся забвению, возможно даже стыду, стоял на месте. Через минуту по тонкому паркету актового зала послышались шаги, – Антон уже было собирался уходить, когда шейх продолжил разговор:

– Может быть ты и прав. Может быть я и жил и живу ради себя. Может быть я продал друзей ради этого богатства. Но я никогда не забуду того, что ты сделал лично для меня. Я доволен своей жизнью, и совесть меня не мучает. В отличие от тебя, не правда ли?

Теперь наступила очередь Антона обагряться в алые краски злости. Тот, сначала обернувшись, а потом прыжками направлявшись к своему компаньону, казалось бы, уже стоял с ним лицом к лицу.

– Да… – продолжил араб, – тебя она мучает. Ты всегда вел других к тому, чему не смог возобладать сам. Ты, подобно шарлатану, ты только раздавал чудотворное снадобье, но никогда не применил его сам. Я прав.

Шейх, оттолкнув Антона, направился к выходу. Взявшись за ручку двери, он приостановился

– Мое предложение для тебя всегда открыто, – обернувшись, бросил он ему вслед, – ты сможешь сослужить себе и мне еще хорошую службу.

Студент, удачно приземлившись в соседний стул, взялся за голову. На его лице, столь ярко озаренно мертвенно-бледными красками, можно было прочитать лишь истинное отчаяние. Его губы дрожали, и своей вибрацией заражали руки, которые позже передали этот необычный трясучий вирус всему телу.

От вхождения в собственный лабиринт раздумий его отвлекло одно неприметное событие: портьера, что находилась на сцене, зашевелилась. Повернувшись к ней, и, все еще трясущимся лицом вглядываясь, он заметил, как из нее влезали три ранее окутанные в нее фигуры.

– Вас еще не хватало! – воскликнул студент, вновь хватаясь за голову, и, через пару мгновений, дрожащим голосом, продолжая – вы все слышали? Трое друзей, избравшие доселе неприметную часть интерьера актового зала, как сцену, выбрались, и, усевшись поудобнее около героя сегодняшнего дня, все разом ответили:

– Да!

Глава седьмая, или короткое действие, в котором в игру включается второй игрок

Совсем скоро, решив, не прерывая нависшего молчания, компания троих приятелей расположилась прямо напротив нового виновника новых событий. Семен и Кирилл, еще не до конца отошедшие от шока, у которых лицо первого покраснело, а второго – побледнело, лениво присели на свободные скамьи около уже подготовившегося к допросу Владимира. Тот, казалось бы, настраивался на серьезный разговор, но любая личность, что была бы свободна от ангажированного рассуждения о событиях того утра спокойно бы заметила его ребяческие перемены на лице: то оно примеряло на себя маску «злого» и «хорошего» полицейского, то вовсе искрилась искренним сочувствием вперемешку с другими не менее правдивыми эмоциями. В целом, – герой нашего рассказа находился в своем вкусе, что полностью и полноправно ему принадлежало, – он был во вкусе приключений.

В конце концов, Антон, что, казалось бы, полностью ощущал все давление, оказываемого на него тремя пылающими взорами, поднял голову, окинув собственным взглядом трех его интервьюеров.

Встретившись взглядами с Владимиром, на его лице вновь погрязла несчастная мина, и, с настоящим воплем отчаяния, он начал:

– Что ж.

– Кто такой мессер? – перебил его Володя

Вопрос, что так долго мучал молодого человека, невольно вырвался из его глотки. Его соратники, располагающиеся по бокам от него, изобразив немые вопросы, повернулись к нему, а Антон…

Антон, казалось бы, был готов упасть в обморок. Его лицо не побледнело, нет, оно побелело. Даже патологоанатом в этот момент был готов признать его бездыханным трупом только лишь из-за этой мертвенной белизны. Его лицо больше не выражало эмоций, отнюдь, оно превратилось в безжизненную мину, можно подумать, что, можно подумать, просто обвисало, и только вследствии великой воли его носителя не давало упасть целиком с головой. Его взгляд наполнился сначала удивлением, и, секундой позже, горечью. Только через минуту он, дрожащими губами процедил:

– Как… – не менее дрожащим тембром начал он, прерываясь раз в несколько секунд лишь ради того, чтобы сглотнуть накопившуюся в его пересохшем рту слюну, – как ты узнал…

Антон медленно махнул ослабевшей рукой, поднялся, и, хромающей, не менее ослабшей походкой приблизился к стене, и начал было вглядываться в нее, как будто в ней было окно.

Допрашивающие одновременно вопросительно подняли брови.

Антон, наконец, будто бы пришел к какому-то чрезвычайно важному умозаключению, и, медленно повернувшись к своим знакомым, предстал перед ними в совершенно ином, вдохновленном свете, полностью подтверждая знаменитое изречение, – пока дышу, я надеюсь.

– Впрочем, – вновь махнув рукой, но уже более уверенно и твердо, начал Антон, – это уже не имеет значения. Забудьте все это как страшный сон.

Затем, с мгновение опрокинув взглядом своих компаньонов, он, вновь вернув прежние краски жизни на свое лицо, устремился к выходу из актового зала.

Владимир, слегка ошарашенный подобной дерзостью, и, ожидавший раскрытия великих тайн и государственных секретов, уже хотел было подняться и приостановить уходящего хранителя знаний, и, уже поднявшись на ноги, не смог сделать и шагу.

Кирилл, располагавшийся подле него, своевременно, схватил его за руку, и, предвещая вопросительные взгляды Володи, прижал палец к собственным губам, знаком указывая ему хранить молчание, и, в комплектации, – спокойствие.

– Что ты сделал? – с отчаянием ревел Владимир, – почему? Зачем? Ах!..

Он, освободившись от биологических оков своего компаньона резким рывком, врезался в противоположный ряд стульев, и, раскачав, но не приземлившись прямо на них, с грохотом упал на пол, прихватив с собою пару стульев.

– Зачем? – выкрикнул он, с трудом поднимаясь на лопатки, – зачем ты отпустил его?

Кирилл, с необычным для него спокойствием и загадочной улыбкой на лице встал со своего оприходованного места, и, протянув руку своему товарищу, которую тот, несмотря на отвергающие его помощь знаки, настойчиво держал, пока Владимир, не сдавшись под натиском такой любезности, не принял ее, и не встал вровень с Кириллом.

– Ты правда думаешь, что он нам бы что-нибудь рассказал? – не снимая свою улыбку, но принизив ее в уголках губ, создавая ее более ироничной, чем загадочной, начал он, – а если бы и рассказал, то уж точно не по доброй воли, и, – уж точно! – неправду.

– Ну, – слегка опешивший от таких заявлений, которые опровергнуть наш герой не мог, пробормотал под нос Владимир.

– Поэтому, – продолжал Кирилл, – как вы все знаете, правду никогда не говорят. Правду показывают. Пусть идет куда хочет, но он, сам того не зная, раскроет нам свой секрет. Мы последуем прямо по его пятам. По горячим следам.

Владимир, не ожидавший такого предложения, и, не успевший отпрянуть от собственных убеждений насчет этой ситуации, потребовал пару мгновений для размышления. Придя к согласию утверждения своего однокурсника, на его лице появился стыдливый румянец, а глаза его упали на пол. Почесывая затылок, на который он так удачно упал, и, который, ощутив спад норадреналина в организме, решил проявить себя яркими уколами боли, он бормотал под себя слова сожаления.