Золотой корсар
- -
- 100%
- +
Король с трудом сдержал улыбку.
Королева потупила взор.
Дородный полковник швейцарцев покатился со смеху.
Министр Корнарини пришел в бешенство.
– Негодяй! Мерзавец! – вскричал он.
Паоло смерил его взглядом.
– Я нахожу это дерзостью с вашей стороны, ваше превосходительство, ругать меня тогда, когда я лишь повиновался королю. Он приказал – я подчинился. Его величество, видимо, сочли, что в моем случае – ведь я еще весьма юн, – подобная выходка не будет иметь серьезных последствий.
Король не скрывал своей радости.
Франческо любил лаццарони, нередко находил их остроумными и уже подпал под обаяние Паоло.
Он поднялся на ноги.
– Герцог, вы ошиблись, и мне придется вас наказать… Но кто ты будешь таков, парень?
– Меня величают Королем набережных.
– И заслуженно?
– Сейчас вы сами в этом убедитесь. После вас я являюсь властителем и господином всего портового люда.
И, подбежав к окну, он крикнул во всю глотку:
– Друзья, его величество признает ошибку своего министра, который за эту оплошность будет уволен. Король дарует мне свободу!
Толпа взорвалась приветственными возгласами.
– Да здравствует Франческо! Да здравствует Паоло! Долой Корнарини!
Придя в полный восторг, рыбаки, лаццарони, рабочие начали обниматься, танцевать, горланить песни.
Король слышал слова Паоло.
Нужно было принимать решение; он склонился к милосердию и благоразумно провозгласил Паоло невиновным.
Тем же, кто собрался в огромном и величественном зале дворца, он сказал:
– Vox populi, vox Dei[17]. Мы, король Неаполя и Сицилии милостью Божьей, заявляли и заявляем следующее:
Наш министр полиции, герцог Корнарини, совершив незаконный арест, отстраняется от исполнения своих функций; он выплатит штраф в размере тысячи дукатов, и на эти деньги в порту для моего народа будет устроен фейерверк, который станет своеобразной компенсацией моим подданным, вынужденным пойти на демонстрацию и ради восстановления справедливости.
Что касается Паоло, то за непристойность, совершенную им в нашем присутствии, мы приговариваем его к наказанию розгами, но подтверждаем его титул Короля набережных.
Все присутствующие, за исключением герцога Корнарини, в едином порыве прокричали: «Да здравствует король!».
Паоло поклонился Франческо, затем королеве и, опустившись перед ней на колени, промолвил:
– Сударыня, я всего лишь ребенок; было бы нелепо, если бы, вопреки обыкновению, этого ребенка бил какой-нибудь тупица. Маленьких мальчиков обычно наказывают матери. Я сирота, но вы, вы мать всех неаполитанцев, и я хотел бы – прошу вас, окажите мне эту неслыханную милость, – чтобы меня отхлестала ваша монаршая рука.
На этот раз уже никто не сдержался, и зал содрогнулся от взрыва хохота.
Даже сама королева нашла обращение столь забавным, что, казалось, готова была оказать Пало столь дерзко испрошенную им милость.
Король сделал единственно возможное в данной ситуации.
Он сказал Паоло:
– Я освобождаю тебя от порки: твое наказание было бы слишком мягким, ragazzo. Я предпочитаю быть милосердным… Можете расходиться, господа!
Зал вмиг опустел.
Едва Паоло вышел из дворца, как его подхватила толпа и триумфально понесла по улицам Неаполя.
В это время к королю явился Луиджи.
– Не желаешь ли объясниться? – был первый вопрос Франческо.
– Ах, сир, все сорвалось из-за глупости вашего министра.
И Луиджи рассказал королю, как все было, а затем добавил:
– Этой женщиной, сир, была маркиза Дезенцано, предводительница карбонариев… Я в полном отчаянии.
– Отныне ты мой министр полиции, – сказал король. – Я пожалую тебе дворянский титул, но постарайся, чтобы больше таких промашек не случалось.
Забегая вперед, скажем, что новый министр оказался достойным оказанной ему милости, подтверждением чему могут служить сотни брошенных в тюрьму и расстрелянных по его приказу карбонариев.
А между тем толпа вынесла Паоло к особняку Корнарини и потребовала иллюминации.
Управляющий экс-министра заявил, что тележки, груженные дровами, будут направлены к порту, и уже там, в соответствии с приказом короля, люди герцога будут раздавать лаццарони щедрые дары.
Чернь разлилась по улочкам, организовав шумный кортеж своему идолу.
Внезапно Паоло заметил великана, рассекавшего толпу, словно корабль волны.
То был Вендрамин.
Он подошел к другу, под всеобщие аплодисменты усадил его на свои могучие плечи, и людской поток устремился по главным улицам Неаполя в направлении порта.
Тем временем между юношей и колоссом состоялся интересный диалог.
– Она спасена? – спросил Паоло.
– Да.
– Будет меня ждать?
– Да, в течение пяти дней.
– Где будет находиться бриг?
– На выходе из бухты Байя.
– Ты видел ее лицо, этой красотки, когда она говорила обо мне, Вендрамин?
– Да, – сказал великан и с хитрой улыбкой, которая возникала у него на губах всегда, когда речь заходила о друге и его счастье, добавил: – Она тебя любит!
– Ты думаешь?
– Я в этом уверен.
Паоло знал Вендрамина: инстинктивно он понял, что в столь важном вопросе гигант не мог ошибиться.
– В порт! – бросил юноша, и Вендрамин последовал за ним.
Дорога их пролегала мимо королевского дворца.
Услышав крики толпы, их величества приникли к окнам, решив, что все эти восторженные здравицы адресованы им.
Проплывая под окнами, Паоло, словно принц, приветственно помахал королевской чете, а затем послал воздушный поцелуй королеве.
– Какой милый юноша! – воскликнула та.
В итальянском языке есть нюансы, которые нельзя передать во французском, – здесь был тот самый случай.
– Виселица по этому пареньку плачет! – пробормотал король.
– Почему, сир?
– Слишком уж он дерзок, сударыня, и умен, и любезен – такой может очаровать кого угодно.
– Так за что же его вешать?
– Он более король, чем я сам, сударыня.
– Но король маленький.
– Он вырастет.
– И что вы намерены делать?
– Пусть пройдет несколько дней, а затем я прикажу Луиджи избавить меня от этого пройдохи. Пустим слух, что это Корнарини с ним расправился, и герцогу, возможно, посчастливится напороться на чей-нибудь нож.
– Ах, сир, какая жалость!
– Для герцога?
– Нет, для мальчонки.
– Сударыня, я нахожу этого ragazzo очаровательным; сделай я его дворянином и отдай вам в пажи, вы бы непременно к нему привязались. Но я неплохо разбираюсь в людях. Этот паренек – из народа; он стал бы революционером, этаким вторым Мазаньелло… Он умрет. Мне очень жаль, но, к несчастью, так нужно. К тому же – я узнал это лишь несколько минут назад – он защищал маркизу Дезенцано. Мне придется избавиться от него.
Королева тяжело вздохнула и вышла.
Король приказал разыскать Луиджи.
Новый министр не заставил себя ждать.
– Мой мальчик, – сказал ему король, который всегда обращался к этому мужлану с поразительнейшей фамильярностью, – отсюда только что вышла королева; организуй за ней слежку. Она передаст своей дуэнье записку для этого паренька Паоло, который определенно опасен. Нужно сделать так, чтобы это послание не дошло по назначению. Пусть дуэнья скажет, что выполнила поручение, и что ответ будет доставлен королеве через несколько дней. Но так как она не может ждать вечно, постарайся сделать так, чтобы в одно прекрасное утро она узнала, что этот мальчуган утонул. Вероятно, в его смерти обвинят герцога Корнарини, о чем я буду глубоко сожалеть. Ты меня понял?..
– Да, сир.
– Действуй.
Луиджи поклонился и с улыбкой на устах исчез за массивной дверью.
Глава VI. Буря
Когда Паоло и его друг прибыли в порт, там уже горели охапки хвороста, освещая огромный рейд растянувшимися по всему берегу огнями костров.
Паоло заметил вышедший в море бриг; встречный ветер не позволял ему далеко отойти от суши.
– Отлично! – сказал себе юноша. – У нас еще есть время до него добраться; несколько крепких гребцов, шлюпка – и мы будем там.
Народ толпился под окном одного из домов, в окне которого показался управляющий – маэстро Корнарини, готовый начать раздачу щедрот.
Толпа обожала Паоло, но она любила и дублоны, поэтому последние в данный момент интересовали ее больше, чем Король набережных.
Юноша подозвал к себе нескольких наиболее близких друзей и попросил их отвезти его к бригу.
То были сильные парни.
Не испрашивая разрешения, они взяли лучшую лодку; Паоло встал у руля, Вендрамин возглавил команду гребцов, и шлюпка понеслась по волнам.
Через час подошли к бригу.
Маркиза узнала своего спасителя, и Вендрамина с Паоло втащили на борт.
После теплого прощания шлюпка взяла курс на порт.
Капитан брига оказал молодым людям великолепный прием, особенно Вендрамину, которого он оставил на палубе, куда поглазеть на широкоплечего великана сбежалась вся корабельная команда.
Что до маркизы, то она провела Паоло в свою каюту.
Юноша выглядел немного смущенным, она же и вовсе пребывала в полном замешательстве.
При свете свечей она любовалась восхитительным профилем паренька и его очаровательными манерами дворянина.
Ее влекло к нему непреодолимо; с первого же взгляда он завоевал ее симпатию, покорил сердце, пленил душу.
Сирота, она так и не смогла полюбить приемных родителей; женщина, она испытывала к мужу лишь уважение – они так и не завели детей!
Душа ее невольно устремилась к этому белокурому юноше, хотя маркиза и пыталась подавить сей взрыв чувств.
Она не знала, как заговорить с ним, как обратиться к нему – «мой друг», «молодой человек» или «сударь».
Наконец – столь мужественным выглядел этот юноша – она склонилась к последнему варианту.
– Сударь, я всю жизнь буду вам благодарна. Что я могу сделать для вас?
– Ничего! – не без гордости отвечал Паоло.
– Вы слишком великодушны. Как-никак, вы покидаете родину, объявленный вне закона, скомпрометированный. Я богата. Позвольте мне позаботиться о вашем будущем.
– Я сам о нем отлично позабочусь, – чуть насмешливо, но уверенно молвил Паоло. – Должно быть, вас удивляет, сударыня, что такой юнец, как я, отвергает помощь и протекцию? Должно быть, вы думаете: слишком уж много этот парень мнит о себе. Не обманывайтесь на этот счет. Я готов подвергнуть себя испытаниям и знаю, что многого стою. Я отличный матрос, ловок и смел, и в лице Вендрамина имею колоссальную физическую силу. Сегодня вечером я поднял Неаполь на восстание и, при желании, мог бы легко сместить с трона Франческо, короля, которого вы так не любите… Я предстал перед этим величеством и вынудил даровать мне свободу, заставив обращаться со мной в соответствии с моим народным титулом. Я сыграл роль четырнадцатилетнего Мазаньелло с не меньшей, чем этот герой, отвагой и с большим, чем он, умом. Я говорил неуместные вещи королеве, которая без ума от меня, и стал причиной отставки министра полиции. И все это – лишь потому, что я нахожу вас очаровательной, потому, что я заинтересовался вами, сам не зная почему… Короче – я здесь. И знаете, чего я хочу? Еще до этого приключения я собирался покинуть Неаполь, объехать весь мир, совершать великие дела. Я хочу прославиться, хочу стать однажды деем регентства, хочу править и чувствую в себе достаточно для этого энергии… Я увеличу свои владения благодаря политике, о которой вы даже и не подозреваете, но которую мне подсказала одна прочитанная мною как-то книга; я стану реформатором Корана; именем религии, при поддержке армии я завоюю Тунис и Марокко… А там уж… посмотрим…
И лицо Паоло осветила мечтательная улыбка, глубоко впечатлившая маркизу.
Она была поражена широтой взглядов этого юноши и тем красноречием, с каким они были высказаны.
Внезапным движением она схватила его за руку, привлекла к себе и промолвила чарующим голосом:
– Мне девятнадцать лет, и я вдова. Вам четырнадцать, и вы свободны. Я вас понимаю и верю в вас. Будьте моим старшим братом… Всю себя я посвятила великому делу; вы станете служить ему вместе со мной и оставите прекрасный след в истории. Я хочу освободить Италию.
– Жертвовать собой ради своего народа – заблуждение, – сказал Паоло с глубоким убеждением. – Освободителям всегда потом достается от освобожденных; зачастую народные массы и вовсе их уничтожают. И потом, сомневаюсь, что вам удастся осуществить задуманное – Италия еще не готова.
– Так вы отказываетесь! – воскликнула она с выражением глубокого сожаления.
– Напротив – я согласен! – сказал он. – Но соглашаюсь я на это только из-за вас; потому что меня влечет к вам помимо моей воли; потому что в вашем присутствии разум оставляет меня, и говорит лишь сердце. Я соглашаюсь и буду готов умереть за вас, но только не за родину, которая непременно отплатит мне неблагодарностью… Вот моя рука – считайте, мы договорились.
– Спасибо! – воскликнула молодая женщина. – Спасибо за то, что относитесь ко мне как к сестре, за то, что готовы помочь мне; и я буду любить вас как брата.
Маркиза коснулась губами его лба, но он обвил ее шею руками и крепко поцеловал в губы.
Когда она наконец выскользнула из его объятий, то дышала с трудом.
Заметив это, Паоло сдержанно поцеловал ей руку и поднялся на палубу, где обнаружил Вендрамина.
– Ну что? – спросил тот.
– Пока что я ее брат, но однажды стану возлюбленным, – сказал юноша. – Она полюбит меня, как любят мужчину, когда я докажу ей, что я уже не мальчик.
Маркиза же шептала, говоря сама с собой:
– Только бы он не пожелал стать для меня тем, кем я не хочу его видеть; я была так неосторожна. Я уступила порыву, восторженности, его магнетическим речам… Впрочем, сделанного уже не вернешь. – И, утешая себя, промолвила: – Он всего лишь мальчик!.. Но мыслит-то как тридцатилетний мужчина!
И маркиза поднялась на палубу.
Заметив ее, Паоло присел рядом, стараясь быть ласковым, нежным, юным, скрывая свои недетские чувства.
Они заговорили, и он ее очаровал: его пленительная речь укачивала ее воображение, как волны укачивали судно.
Стояла великолепная погода.
Средиземное море, когда оно спокойно, похоже на озеро.
Легкий бриз, сообщавший приятный запах испарений покрытого апельсиновыми и лимонными деревьями берега, надувал паруса, но легкое его дуновение лишь едва волновало огромную водную поверхность, в которой отражалось чистое небо Италии.
На горизонте исчезнувшее солнце еще отбрасывало обагренные лучи на редкие тучки, которые оно украшало удивительно богатой позолотой; лазурь неба и моря разрезала сверкающая золотая полоса.
Слегка покачиваясь на уснувших волнах, бриг скользил по морю, оставляя за собой серебристый след; позади него кильватерные струи отбрасывали свечение, которое длинной переливчатой змейкой уходило вдаль.
Атмосфера была пропитана солеными запахами, которые перемешивались с восхитительными ароматами цветов и фруктов, приходящими с берега.
Ароматы земли!
Ароматы морей!
Замечательный вечер!
Наряду с опьяняющими запахами, парящими в воздухе, маркиза вдыхала тот аромат любви, что источает сердце, впервые распустившееся под влиянием женского взгляда.
Паоло являл ей столько огней в своих ясных и глубоких глазах, он усыплял ее тревоги столь обманчивой искренностью, проникал в самые потайные складки ее души со столь опасной инстинктивной ловкостью, так умело окутывал нежностью взгляда, голоса, расслабленных поз, что она начала поддаваться, забыв о защите.
Но один инцидент разрушил весь этот шарм.
Капитан подошел к Паоло со странным видом и, явно не без умысла, заметил:
– Прекрасная погода, молодой человек, не так ли?
– Не думаю, – отвечал Паоло, вставая и глядя на небо. – Спокойное сейчас, вскоре Средиземное море разъярится! Помяните мои слова: и двух часов не пройдет, как будет буря, и буря страшная… Видите белую точку на горизонте: она как раз сейчас находится над скалами Капри, но самого острова мы не видим… Это облако – предвестник урагана.
– Нам грозит какая-то опасность? – спросила маркиза с завидным хладнокровием.
– Разве что потонуть, – совершенно спокойно отвечал капитан. – Я вынужден согласиться с этим юношей.
– Так пойдемте к Гаете, – предложила маркиза.
– Невозможно. Не дойдем. Непогода обрушится на нас раньше, чем мы окажемся в безопасности; ветер будет дуть нам в лицо. Уж лучше попытаться пройти перед грозой при попутном ветре и лишь затем поискать укрытие; возможно, так мы успеем добраться до какого-нибудь порта… Если же направимся к Гаете и, не дай бог, проскочим мимо входа в гавань, то все – можно считать, нам крышка; в этих широтах мистраль обычно длится несколько дней, и такое небольшое суденышко, как наше, в бурю так долго не продержится.
И он отправился раздавать указания.
Паоло посмотрел на маркизу.
– Что ж, сейчас вы увидите, стоит ли меня хоть один из этих парней, – сказал он. – Наденьте самую теплую одежду, какая есть, и возвращайтесь на палубу. Я хочу, чтобы вы были рядом и я в любой момент смог бы прийти вам на помощь. Этот корабль может потонуть в один миг, и вы даже не успеете покинуть вашу каюту.
– Так вы, дорогой Паоло, рассчитываете спасти меня в открытом море, если мы вдруг пойдем ко дну?
– Нет, – сказал он. – Тут уж никакая шлюпка не поможет. Но я могу оказать вам серьезную услугу.
– Какую?
– Вышибить вам мозги и тем самым избавить от агонии.
Маркиза смерила юношу восхищенным взглядом.
– Слова не мальчика, но мужа! – воскликнула она. – Спасибо, я на тебя надеюсь.
Тем временем капитан распорядился зарифить паруса и задраить люки.
Истинный американец, он приказал всем своим людям приготовить спасательные пояса, коими не забыл снабдить свое судно, глотнул рому, посоветовав команде последовать его примеру, и встал за штурвал.
Буря неумолимо приближалась.
Белое облако, предвестник мистраля, увеличилось в размерах, затянув весь горизонт, закрыло звездное небо, и наступила кромешная тьма.
Бриз утих, и наступил мертвый штиль, предтеча шквала!
Торжественный час для команды!
Кучке людей, находившихся на хрупком бриге, предстояло сразиться с бушующим морем и разгулявшимся ветром.
Лишь деревянная палуба отделяла моряков от морской пучины, один удар – и все было бы кончено!..
Никто из тех, кто его не видел, не представляет, с какой силой дует мистраль, этот северный ветер, каждый год приносящий в Прованс несметные разрушения.
На суше он превращает в непригодную для проживания и возделывания огромную долину, равнину Кро. Ничто не может укрыться от его порывов, поднимающих в воздух огромные камни и проносящих их по всему обширному краю густыми вихрями, которые валят с ног тех редких путников, что застает врасплох буря.
В море тысячи кораблей получают повреждения в портах и на рейдах побережья; в открытых водах они танцуют, бедные скорлупки, на гребнях волн, которые бросают их на рифы и разбивают вдребезги.
Мистраль!..
Одно лишь это слово заставляет бледнеть самых храбрых моряков.
Погода, столь чудесная еще минуту назад, испортилась.
Тучи тут же увеличились в размерах; неподвижные в небе, они растянулись, сомкнувшись друг с другом, и начали угрожающе темнеть.
Ветер стих совершенно.
Зарифленные паруса бессильно бились о мачты, и в этом беспомощном трепыхании было нечто зловещее.
Корабль напоминал раненую птицу, которая бьет крыльями, перед тем как испустить последний вздох.
Облачившись в плащи из непромокаемой ткани, матросы дожидались шквала; скрестив руки на груди, устремив взоры на горизонт, они не шевелились, но ощущали (как они говорят) ураган на своих плечах.
Странная штука!
Ветра не было, но море уже пролило свои слезы; его уже сотрясала зыбь, окрашивая в белый цвет своей пеной; хотя мистраль свирепствовал вдалеке, волны волновались и там, где он еще только ожидался.
Глухие завывания исходили из морских пучин, жалостные голоса, оплакивавшие смерть, – так некоторые псы воют в окрестностях кладбищ!
Внезапно пену разогнал порыв ветра, столь сильный, что зыбь прилипла к морю, как говорят моряки – прибитая к поверхности воды, волна в таких случаях просто не может подняться, – и в один миг на корабль налетела буря.
Паруса, мачты, снасти и подводная часть судна – все прогнулось, затрещало, застонало под этим первым объятьем урагана; корабль клюнул носом, словно ребенок, подталкиваемый великаном.
На какое-то мгновение корабль замер в таком положении, смиренный и словно раздавленный ударом, затем выпрямился и, покорный, с ужасающей быстротой помчался вперед; шквал разъяренными толчками пихал его в борт, с мрачным свистом проваливаясь в снасти.
Даже скакуну, пришпоренному всадником, не под силу развить бег столь же резвый, какой бывает у судна, гонимого мистралем, так как этот ужасный ветер вырывает корабль у моря, и тот бежит уже по гребням волн, лишь слегка касаясь воды.
Капитан приказал убрать все паруса, за исключением кливера и небольшого заднего паруса. Он стоял за штурвалом, а Паоло был рядом.
Неподалеку, вцепившись рукой в канат, на прочно закрепленной тросами банке сидела маркиза.
Она была немного бледна, но отвечала улыбками на улыбки названного брата, ставшего ей столь дорогим за несколько часов откровенности.
– Вроде пока держимся! – бросил капитан юноше. – Ну что, попробуем подойти к Гаете?
– Не стоит и пытаться, – отвечал Паоло. – Нас несет прямо к Палермо, и мы окажемся там скорее, чем пароход в погожий денек, если только…
– Если только не потонем прежде, – закончил за него капитан и добавил, увидев, что буря усиливается: – Если дотянем до Палермо, это будет настоящее чудо…
Мистраль крепчал с каждой минутой и вскоре достиг той степени свирепости, когда утесы на суше и корабли на море становятся для него не более чем соломинками.
– Раньше чем завтра не кончится! – прокричал капитану Паоло.
С того момента, как гроза усилилась, они почти друг друга не слышали; стоял такой шум, что слова растворялись в нем, едва слетали с губ.
Вцепившись в ту или иную снасть, моряки думали лишь о том, как бы за нее удержаться.
Качка была столь сильной, что бушприт едва ли не каждую секунду целиком исчезал под водой.
Волны с грохотом разбивались о корабль, образовывая нависающие своды.
Иногда судно, прибитое к воде давящим на него ветром, врезалось носом в волну вместо того, чтобы ее преодолеть, рискуя вмиг затонуть; иногда порыв ветра подхватывал его на самой вершине водной горы, на которую ему удавалось счастливо взобраться, и выбрасывал из моря; иногда оно проскакивало между двумя волнами, всем своим весом приземляясь в возникавшую между ними узкую, но глубокую борозду, и тогда одна из волн обрушивалась на носовую часть корабля и полностью ее заливала.
Команде с трудом удавалось противостоять морской стихии, которая разбивала реи и сотрясала мачты.
Часы текли за часами, медленные и смертельные: ситуация была ужасной.
Передохнуть, спуститься в каюту в поисках укрытия не представлялось возможным; в любую минуту корабль мог пойти ко дну, и все должны были находиться на палубе.
Каждый надел на себя спасательный пояс и приготовился к любому исходу.
В моменты продолжительных кризисов лучшие моряки зачастую слабеют, теряя мужество.
Морская вода, что омывает их тела, имеет химическое воздействие, стимулирующее вначале, но губительное при длительном контакте; она размягчает и раздувает ткани, подрывая жизненную силу.
Ослепляя и утомляя, беспрестанно хлещет и стегает по лицу ветер; килевая или бортовая качка вызывает расстройство желудка и действует на нервы, постепенно ослабляя человека и ввергая его в полнейшую прострацию.
Паоло держался молодцом.
Он хотел утвердиться перед маркизой, которая, дрожа от холода, чувствовала, как подступает страх.
Самые отважные женщины пасуют перед физическими опасностями, опуская руки.
Тот, кому в минуты таких кризисов удается вернуть им энергию, утешить их и защитить, получает полную власть над ними.
Паоло раз двадцать подходил к Луизе запахнуть разметавшиеся полы ее плаща; под дождем из морской воды, что проливался на палубу, он согревал ее горячими поцелуями, и, несмотря на холод, страх, отчаяние, она трепетала под его ласками.
Внезапно наступило то, что на море зовется затишьем.
Около шести часов утра в этой непримиримой борьбе случилась передышка; словно играя с людьми, мистраль ненадолго взял паузу.
Стоя за штурвалом, капитан объявил, что вскоре ветер налетит на них с новой, удвоенной силой, после чего буря закончится.
Он призвал всех собрать в кулак всю свою волю и посоветовал, в том случае, если корабль затонет, стараться держаться вместе и плыть в связке, – так у них будет больше шансов спастись.