Пятый неспящий
- -
- 100%
- +
С Розы слетела вся ее независимость, на лице застыло беспомощное, испуганное выражение. Она была похожа на ребенка, который темной ночью увидел в углу комнаты буку и замер, не в силах от страха позвать на помощь. Римма Ринатовна позабыла, что собиралась строго отчитать ее. «Что происходит? Наверное, это просто соседи», – хотела она сказать, но язык не слушался. Горло казалось странно сухим, и ей показалось, что если она произнесет что-то, то звук ее голоса будет похож на воронье карканье.
Она всегда гордилась своей целеустремленностью, своим напором и бесстрашием, но сейчас хотелось сидеть вот так, тихонько, словно мышка, и пусть бы тот, кто пришел к ним этим вечером, подумал, что никого нет дома. Подумал, постучал еще раз для очистки совести, пожал плечами, да и убрался восвояси.
– Жалко, что свет горит!
Эти слова так точно выражали ее собственные мысли, что Римме Ринатовне показалось, будто она сама их произнесла. Однако они принадлежали Розе, которая шепотом продолжила:
– Если бы было темно, он подумал бы, что нас нет, и ушел!
Господи, да сколько можно? Что за наваждение такое? Обычный вечер праздничной новогодней недели – только вот телевизор не работает. А так… Люди отдыхают, ходят друг к другу в гости, едят и пьют больше обычного. Наверное, соседи зашли за чем-то, вот и все!
– Бред какой! – откашлявшись, с силой произнесла Римма Ринатовна, главным образом, чтобы придать уверенности самой себе. Убедить себя саму. Брат зыркнул на нее, еще больше съежился, и она поняла: он ненавидит ее за то, что произнесла эту фразу слишком громко. Настолько громко, что стоящий за дверью может услышать.
(Ведь эта луна… Ты не решила еще, как быть с луной?..)
Она отшвырнула салфетку, которую, оказывается, комкала в руке, и встала.
– Вы как во время бомбежки! С чего такая паника? Это всего лишь соседи!
Римма Ринатовна поправила платье, вздернула подбородок и решительно двинулась к выходу.
– Римма! Стой! – придушенным голосом окликнул ее брат.
Женщина оглянулась.
Прошлой ночью ей совсем не спалось. Легла, как обычно, поздно – завела на пенсии такую привычку. Вечерами смотрела телевизор, сколько хотела, но чаще, конечно, читала.
А уж перед тем, как уснуть, брала книгу в руки непременно. Так и не привыкла к электронным ридерам, повторяла, что читать с экрана – это как лизать сахар через стекло. Сама придумала или услышала где-то?..
Обычно она читала одновременно три книги. Во-первых, что-то серьезное, то, на что в прежние годы не хватило времени. Чаще из русской классики – нужно тренировать не только тело, но и мозги. Не дай бог впасть в старческое слабоумие! Вторая книга – произведение любимого автора, вроде «Унесенных ветром» или рассказов Михаила Зощенко. Это для души, то, что можно было перечитывать бесконечно, зная почти наизусть. Книга номер три – новинка, чтобы быть в курсе современных тенденций. Тут попадались интересные вещи, которые не зря оказывались в списках бестселлеров, однако встречалась и откровенная туфта, которую она без сожаления отдавала Раечке.
Рая жила в деревне, неподалеку от их коттеджного поселка, и раз в неделю приходила делать генеральную уборку. После Рождества, кстати, должна прийти.
Римма Ринатовна удобно устраивалась в постели, протягивала руку и брала с прикроватной тумбочки одну из трех книг. Мягкий шелест страниц успокаивал, убаюкивал. Частенько бывало, что прочитанное ночью приходилось перечитывать утром. Читала до тех пор, пока глаза не начинали слипаться, а потом быстро проваливалась в сон. И просыпалась уже утром, около восьми. Римма Ринатовна была из тех счастливчиков, что никогда не просыпались среди ночи. Сон ее был крепок и глубок.
(Если, конечно, не считать последних ночей).
С тех пор, как отошла от дел, продала бизнес и жила на проценты от выгодно вложенных немалых средств, она привыкла именно так заканчивать каждый свой день. Это стало ритуалом, который не нарушали ни болезни, ни проблемы – свои или чужие, ни праздники. Так было всегда, но в наступившем году все изменилось.
В общем-то, в последний раз она нормально спала в новогоднюю ночь. Признаться, Римма Ринатовна не помнила, как ложилась, но уж если проснулась в кровати, одетая в пижаму, то, видимо, легла, как обычно. Возможно, слишком устала накануне или выпила немного лишнего… По молодости такое случалось – довольно редко, но бывало. После пятидесяти она не позволяла себе злоупотреблений, даже курить бросила, хотя дымила с институтских лет по пачке в день.
Но, похоже, правил без исключений и в самом деле не существует.
Итак, она перепила и на автопилоте добралась до постели. В этом факте, если оставить в стороне рассуждения о морали, не было ничего такого, что из ряда вон. С кем не бывает. Плохо было то, что она не помнила новогодней ночи. Вообще.
А вот как раз это было крайне необычно. Для кого угодно – и уж тем более для человека, который с десяти лет ведет дневник и записывает туда важные события, четко фиксирует свои доходы и расходы, составляет план дел на месяц вперед.
Она ясно помнила, как надевала свой любимый комплект украшений, как усмехнулась, представив, что появится в гостиной в полном блеске. Римма Ринатовна словно воочию увидела лицо Розы, перекошенное от зависти, которую девчонка пыталась прятать за вежливой улыбкой. Ох, как дико хотелось милой малышке, чтобы свершилась долгожданная справедливость: пусть бы противную старуху прямо на пороге поразил гром, и она убралась-таки на тот свет, оставив свои деньги, дорогущую машину, недвижимость и, разумеется, украшения тем, кому они нужнее. Кто сумеет найти всему этому лучшее применение…
– Придется потерпеть, детка! – проворковала Римма Ринатовна. – Я никуда не тороплюсь!
Конечно, спроси кто у Розы, любит ли она внучатую бабку, та ответит утвердительно – и в известной степени не покривит душой. И отшатнется от каждого, кто упрекнет ее в желании отправить тетю Римму на тот свет. Просто, видимо, такова жизнь: молодым хочется поскорее заграбастать то, что когда-нибудь останется им в наследство. Пусть старушка живет – на здоровье – что ж мы, нелюди какие, что ли! Но, бог ты мой, как же хочется заполучить денежки, которые старой вешалке и тратить-то уже некуда!..
Итак, она помнила, как одевалась, как причесывалась. Фен в последнее время заедало, и она с досадой потрясла его, подумала, что после праздников надо будет поехать и купить новый. В итоге фен включился, и ей удалось уложить волосы. Она побрызгалась любимыми духами, подкрасила губы – всегда делала это в последний момент, перед тем как выйти из комнаты, и…
И ничего особенного. Прошла по коридору, спустилась по лестнице. На первом этаже витали запахи разносолов, приготовленных Региной. Римма Ринатовна предложила было заказать все в каком-нибудь хорошем ресторане – зачем надрываться у плиты? Но племянница отказалась: дескать, это семейный праздник, в еде должны чувствоваться любовь и тепло рук того, кто готовил. Выражение лица у нее при этом было исполнено такой снисходительной мудрости, что захотелось дать ей пинка под зад.
Откуда Регина набралась этой пошлости – уму непостижимо! Весь западный мир питается в ресторанах – всем хватает и любви, и тепла. Главное, чтобы было качественно и вкусно. И потом, это у них-то в семье любовь?!
Но хочет – пусть готовит. Если ей в радость, никто не против.
Римма Ринатовна вошла в гостиную. Там сверкала огнями огромная натуральная елка. Стол, который она по такому случаю решила накрыть здесь, был уже наполовину сервирован. На секунду сердце ее кольнуло сожаление: как же не хватает настоящего, искреннего веселья, детского смеха, шалостей каких-нибудь, беготни! И пусть бы кто-то из малышей опрокинул стул, разлил лимонад, перепачкался шоколадом.
Как же все чинно, скучно, по расписанию. В последнее время она часто ловила себя на мысли, что жалеет о своем одиночестве. В молодости и потом, в зрелые годы, оно никогда не казалось ей горьким и тягостным. Дел было по горло, забот хватало. И потом, она смотрела, как глупо сложилась жизнь брата, которому семейный очаг не принес счастья, как далеки они с единственной дочерью. Видела, как Регина бьется, поднимая без мужа дочь, и как эта самая дочь с трудом выносит свою мать…
Видела и вздыхала с облегчением: уж лучше одной. А сейчас почему-то пришла уверенность, что она жестоко ошиблась. Сознание непоправимой ошибки жгло душу. У нее ведь все могло сложиться хорошо и правильно – она-то, в отличие от брата и племянницы, имела трезвую голову и всегда умела устраивать свою жизнь. И семейную жизнь смогла бы наладить.
А теперь вот только и остается любоваться на этих. В злую минуту она мысленно так их и называла, обобщенно, «этими». Вроде бы и по-своему привязана к родным, и любить их привыкла, но недавно поняла, что не лежит ни к кому из них душа. Не хочется спускаться вниз поутру и видеть их скучные лица. Не тянет делиться ничем сокровенным, обсуждать то, что кажется важным. Что они могут понимать? Что знают о ее жизни?
Вероятнее всего, и они относились к ней так же. Не только Роза с тайным нетерпением ждала ее смерти. Роберту и Регине она тоже поперек горла. Желание вышвырнуть их всех, как безродных котят, на улицу, на секунду стало таким жгучим, что она сама испугалась. Пусть бы катились куда подальше и не попадались на глаза.
Она откашлялась, слегка потрясла головой, чтобы прогнать этот морок, и сделала еще один шаг вперед.
Брат в вельветовом костюме, который она купила ему этой осенью, сидел в кресле и смотрел телевизор: там шло одно из новогодних шоу. Они все казались Римме Ринатовне абсолютно одинаковыми: ярко, шумно, многолюдно, но уныло.
Хотя сейчас она согласилась бы и на это. Однако теперь черная плазма – огромное, в полстены, окно в мир, умерла. Перестала работать – кто ее разберет, почему. Не было Интернета, ни у кого из них не работали мобильные телефоны – но тут ничего необычного, со связью постоянно были перебои. Может, стоило послушать Розу и провести городской телефон… Ладно, после каникул она так и сделает.
Роза и Регина вошли в гостиную чуть позже. Платье на девушке было кроваво-красного цвета и едва прикрывало задницу. Кого она надеялась соблазнить? Несмотря на браваду, вид у нее был, как у брошенной собачонки, и Римме Ринатовне стало жаль беднягу. Пропало даже желание позлорадствовать, при виде того, как вспыхнули глаза у девчонки при виде теткиных сапфиров.
Регина напялила мусульманский наряд. Надо признаться, он был куда красивее Розиной безвкусной тряпки, но в груди Риммы Ринатовны заворочалось привычное раздражение. Откуда вдруг все это? Кто ее надоумил?
Женщина бросила взгляд на часы. Восемнадцать ноль четыре.
Все. Именно на этой цифре время остановилось для нее. Дальше она ничего не помнила. Хотя к этому моменту не сделала ни глотка спиртного…
– Римма! – повторил Роберт. – Не ходи. Мало ли кто это? Уже поздно.
Она замерла возле двери. Трое сидящих за столом глядели на нее, как перепуганные двоечники на строгую учительницу.
– Кто там? – отрывисто и требовательно спросила она. – Роберт? Ты знаешь, кто пришел?
Он моргнул и посмотрел на дочь. Та не ответила на его взгляд.
– Нет, конечно. Откуда? Я просто…
– Тогда прекрати дергаться.
Испугавшись, что может переменить решение, она отвернулась от них и вышла из столовой. Теперь нужно было миновать просторный холл.
Включить свет или не надо?
Может, подкрасться тихонько, на цыпочках, глянуть в глазок. И не открывать двери, если не захочется впускать того, кто на пороге…
Но ведь посетитель мог обойти дом, прежде чем постучать, верно? Если так, то он видел, что в кухне и столовой горит свет. Он мог попытаться заглянуть в окна. Какое счастье, что к вечеру они задергивали плотные шторы на окнах первого этажа!
Мысль, которая вслед за этим пришла в голову, была настолько ошеломительной, что Римме Ринатовне показалось, будто ее сунули головой в ледяную воду. Как она могла не подумать об этом раньше?
А ведь мысль была, в сущности, очень простой. Каким образом кто-то из соседей (А это могли быть только соседи, так ведь? Только они!) сумел постучать в дверь, миновав входные ворота?
Дом был обнесен кирпичным забором высотою в два метра. Ворота – железные, прочные, снабженные надежным запором – летом устанавливала бригада рабочих. Они же провели и звонок, который при нажатии на него взрывался заливистой трелью.
Но тот, кто стоял сейчас за дверью, в нескольких шагах от Риммы Ринатовны, не захотел им воспользоваться. Таинственный посетитель сумел каким-то образом перебраться через забор и встал под дверью.
Как он это сделал?
Или лучше следовало бы спросить – зачем?
Глава пятая
Шестое января. Ночь. Роза
Полная луна тупо уставилась на нее с ясного неба – низкая, бесстыдно обнаженная, не прикрытая призрачной облачной завесой. К ночи облака расходились, и ее сумасшедший свет заливал всю округу уже несколько ночей подряд, просачивался даже сквозь темные шторы. Роза плотно задергивала их, но все равно знала, что там, за ними, круглый желтый глаз смотрит в ее окошко.
Разве может полнолуние длиться почти неделю? Этот вопрос не давал ей покоя, но задать его кому-то из родных она не решалась. В последнее время они сидели в своих комнатах, как в норах, спрятавшись друг от друга. После того вечера, когда кто-то постучался к ним в дверь во время ужина, все вокруг неуловимо изменилось.
Услышав стук, она жутко испугалась. Ладони похолодели, стало трудно дышать. «Это он!» – мысль была страшной, и ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание от ужаса.
За дверью мог быть кто угодно, но она почему-то была уверена, что это именно тот самый человек.
Какой надо быть дурой, чтобы доверять ему! Кто он ей? Что она вообще о нем знает? Фактически, первый встречный. Оказался рядом в злую, тяжкую минуту, и ей почему-то показалось, что он всё понимает, жалеет ее, может помочь справиться с бедой. Противно, невыносимо вспоминать, как она плакала пьяными слезами у него на плече и жаловалась на свое несчастье. А после, уже много позже, просила обо всем забыть, ничего не предпринимать; убеждала, что была не в себе и порола чушь.
Уговаривала и умоляла, но он не делал попытки ее успокоить. Только смотрел своими прозрачными, почти белыми глазами и усмехался, а в улыбке сквозило брезгливое понимание.
Забыть, забыть!
Поздно вечером, когда мать закончила надраивать кухню, Роза по обыкновению спустилась тихонько вниз, взяла в баре бутылку вина. Тетка или мать, конечно, обнаружат пропажу. Ну и шут с ними. Ей необходимо было выпить, чтобы заснуть. Правда, это оказалось бесполезно. Заснуть не удавалось, она почти не спала уже несколько ночей и не понимала, как ей хватает сил таскать ноги.
Зачем тому человеку приходить сюда? Только затем, чтобы все рассказать. Но если это случится, она потеряет все, абсолютно все!
Роза сидела за столом и тряслась от страха быть разоблаченной. Тетя Римма пошла открывать, и она ждала, что сейчас та вернется в столовую, а следом за ней будет идти он, ее мучитель.
Девушка была настолько поглощена своими мыслями и страхами, что только потом, когда тетка вернулась одна, осознала, что боялась не только она. И дед, и мать, и даже железобетонная тетя Римма, монстр со стальными нервами, все они перепугались, как несмышленые дети, оказавшиеся одни в темном лесу. Этот страх, словно ржа, разъедал их изнутри, и знакомые лица, казалось, оплывали, теряли краски и очертания.
Им-то чего было бояться? Кого?
Тетя Римма вернулась и сказала, что за дверью никого не было.
– Ты что, открыла ее? – спросил дед.
– Разумеется, – досадливо бросила тетка. – Я спросила, кто там. Несколько раз. А когда мне никто не ответил, открыла дверь и выглянула.
– И что там было? На улице?
– Я же сказала, никого. Кто бы ни колотил в дверь, он ушел.
– А следы? – неожиданно вступила мать.
– Что ты имеешь в виду? – резко спросила тетя Римма. Но по виду ее несложно было догадаться: она прекрасно поняла, что именно.
– Куда вели следы? – тихо спросила мать. – Они ведь там были? Так куда же?
Тетка молчала. Потом подняла руку и принялась теребить цепочки на груди. Она обычно надевала их не меньше двух за раз. Роза когда-то пыталась, ориентируясь по узору плетения, подсчитать, сколько всего цепочек у тети Риммы, но потом сбилась и бросила это занятие.
Наконец тетка ответила, что не заметила, куда вели следы, и уселась за стол.
– Можно пойти посмотреть, – предложила мать, но ее никто не поддержал. Более того, дед попытался быстро сменить тему, как будто она заговорила о чем-то неприличном, а тетка принялась яростно орудовать ножом и вилкой.
Так и не пошли смотреть. Никто не пошел, и Роза тоже. Если вдуматься, этот вечерний визит был загадочным, а уж реакция дорогих родственников и того хуже, но обо всем об этом Роза задумалась гораздо позже, когда сидела в своей комнате одна и допивала вино. А до этого в голове крутились только мысли о нем, о своей ошибке.
Она не только рассказала всё этому человеку, не только доверила самое сокровенное. Они составили вместе план. Вернее, он всё придумал, а она с готовностью согласилась. Согласилась! Это казалось теперь чудовищным, невообразимым, но она сказала «да». И вынашивала этот план, ее мозги были беременны этими мыслями. Вернее, они были подобны гнойнику, который мог прорваться, только если бы им все удалось…
Однако потом она одумалась, испугалась. Испугалась и отказалась от всего. А отказался ли он? Вот в чем вопрос. Или, может, он теперь будет шантажировать ее – не этого ли она испугалась, когда услышала стук в дверь?
Как бы то ни было, это был не он, не светлоглазый демон.
Этот колокол звонил не по ней.
И все-таки, чего же так испугались остальные?
«Во всякой избушке свои погремушки», – подумала Роза. Она лежала на своей кровати, которая все так же стояла напротив зашторенного окна. Каждую утро девушка собиралась попросить мать или деда помочь ей передвинуть кровать, но утром все казалось глупым, да к тому же слишком сложным. Тогда пришлось бы двигать всю мебель.
А потом, какая разница, где стоит кровать, если уснуть все равно не получается?
Роза обычно засыпала с вечера, под влиянием алкоголя. Но спустя часа три-четыре просыпалась, чтобы больше уже не заснуть. «С каждым днем время сна все короче, – подумала девушка. – Я сплю все меньше».
После новогодней ночи у нее вошло в привычку воровать бутылочку вина в баре или пару банок пива в холодильнике. Поначалу было немножко стыдно, но потом Роза привыкла. Тетку Римму это явно не разорит. Если мать и замечала уменьшающееся количество выпивки, то молчала.
Роза притаскивала спиртное к себе и выпивала, сидя за туалетным столиком или в кресле, потом перебиралась в кровать и проваливалась в сон. А спустя некоторое время (все более короткое каждый раз) просыпалась с мутной, тяжелой, иногда звенящей от боли головой. Глотала пилюли и вертелась в кровати, ожидая, когда же наступит утро и можно будет встать и заправить постель.
«Завтра Рождество», – подумала она.
Точнее, уже сегодня. Роза внезапно поняла, что вот-вот заплачет. Они с Ромой познакомились как раз в Рождество. Три года прошло, а ей все так же больно.
– Дура! Ты тупая дура! – орал он, вколачивал оскорбительные слова одно за другим в ее бедную голову, как ржавые гвозди. – Пошла вон отсюда! И чтобы я больше тебя не видел! Иди, проспись!
Сколько ни пей, такого не забудешь. Что ее дернуло пойти к нему? Пойти и умолять все исправить. Поначалу, конечно, Роза хотела просто прийти и…
И что? Господи, на что она надеялась? Как можно было всерьез думать, что он одумается, разведется, бросит беременную жену и вернется к ней?
«Разве он когда-нибудь любил?» – спросила она себя и все же заплакала. Слезы текли по щекам горячими ручьями.
Роза умирала. И тогда, и сейчас, вспоминая об этом, она чувствовала, что умирает. Прошло полгода с тех пор, как он выгнал ее. Ей не хотелось жить, но вместе с тем хотелось доказать Роме, как он ошибся. В мечтах (точнее, в пьяных грезах, если уж быть честной!) она видела себя успешной, богатой и крутой, а Ромка, гнусный предатель Ромка, стоял и смотрел на нее голодными собачьими глазами.
Потом появился светлоглазый демон, и возник план…
А потом она отказалась от плана, и все стало еще хуже.
В конце декабря на пороге ее съемной квартиры появилась мать. Роза до сих пор с содроганием вспоминала их разговор. И зачем она позволила уговорить себя отказаться от квартиры и переехать пожить к тетке? Теперь вот и вернуться некуда…
Однажды, кажется, это было в ноябре… или декабре… матери удалось затащить ее в мечеть. Роза не была религиозной и никогда не верила в ту чушь, в которую с головой окунулась в последнее время ее мамаша. Просто Роза была слишком слаба, слишком сломлена, чтобы сопротивляться. Работу она к тому времени уже бросила: поняла, что еще немного, и она переколотит сверкающие витрины или, того хуже, покалечит одну из безмозглых клиенток, которая никак не может решить, какие духи ей выбрать, какой оттенок помады будет лучше смотреться.
Роза уволилась из косметического супермаркета, куда в свое время устроилась с большим трудом, пройдя по конкурсу и надеясь со временем сделать неплохую карьеру. Возможно, ей и удалось бы, но теперь эти устремления казались ничего не значащими и глупыми. Роза перестала ходить в магазин, целыми днями валялась на диване и проедала последние деньги.
Мать возникла на пороге рано утром, замотанная в свои длиннополые одеяния и платок. Ни слова не говоря, чуть не за волосы выволокла дочь из постели, сунула под душ, одела и потащила в мечеть.
– Туда вроде женщинам нельзя, – заметила Роза, когда они поднимались по каменным степеням. Белокаменная мечеть с зеленым минаретом высилась неподалеку от центрального рынка. Можно было пойти и куда поближе: в спальном районе, где Роза снимала жилье, было несколько мечетей, да и вообще в Казани их построено немало. Но мать любила именно эту, старейшую в городе, стоящую на углу одной из центральных улиц. Мулла, которого она считала своим духовным наставником, работал (или как это называется у священнослужителей?) именно здесь.
– Время идет, правила меняются, – процедила мать. – Рамиль-хазрат примет тебя, он уже ждет. Сделай одолжение, веди себя прилично.
– Вообще-то я не просила тащить меня сюда, – вяло, вполсилы отбивалась Роза. В сущности, ей было все равно, куда идти и что делать. Лишь бы все побыстрее закончилось и ей можно было вернуться домой.
Рамиль-хазрат оказался мужчиной лет шестидесяти или чуть больше, с аккуратной полукруглой бородкой. На нем было белое одеяние, на голове – зеленая тюбетейка.
– Исэнмесэз! – поздоровалась мать.
Она не знала татарского, но старательно учила и, по ее словам, делала успехи. Роза тоже не говорила на этом языке, могла только поздороваться-попрощаться да сказать «спасибо». Вся семья их была обрусевшей и, как часто в последнее время говорила мать, оторванной от корней.
Римма Ринатовна и Роберт Ринатович Нагимовы татарского языка не знали, потому что их отец-татарин, фронтовик, подорвавший на войне здоровье, умер, когда детям было по двенадцать лет, а мать была русской и научить сына и дочь языку отца не могла. Роберт тоже женился на русской женщине, Марии, так что кровь, что текла в жилах Регины-Румии, была татарской лишь на четверть. Поэтому все эти ее разговоры о корнях казались Розе нелепыми.
Мулла ответил на приветствие и улыбнулся. Улыбка его против воли понравилась Розе. Она была доброжелательной и искренней. Почему-то захотелось подойти к этому человеку и рассказать о том, что давно мучает. Девушка разозлилась на себя за этот внезапный порыв и грубовато, с вызовом сказала:
– Добрый день. Я по-татарски не говорю.
– Ничего страшного, – снова улыбнулся Рамиль-хазрат. – Думаю, мы с вами сможем понять друг друга.
Он говорил без малейшего акцента.
Потом мать ушла, оставила их вдвоем, и следующий час Роза рассказывала своему собеседнику, как Ленка пригласила ее на вечеринку, где она познакомилась с Ромой, вываливала все подобности их романа, то, как они сходились и расходилась раз сто, пока однажды не расстались окончательно. Захлебываясь слезами, Роза говорила, что сама бросила его, когда узнала, что Роман ей изменил. Он после приходил, говорил, что виноват и хочет помириться.
– Почему же ты его не простила? – спросил мулла.
– Простила! – выкрикнула Роза. – Я его сразу простила, просто…
Просто ей хотелось раз и навсегда отвадить Рому ходить налево. Проучить. Мать все время внушала ей понятия о верности, натаскивала, как собаку Павлова. Вот Роза и попыталась. И потом, была еще Ленка со своими советами.