Безжалостная ложь

Насмешка не удалась. Морган не побледнел, услышав о перспективе ее вторжения в его личную жизнь, и это ее не удивило.

– Согласен.

– Согласен? – На какой-то миг его лаконичный ответ сбил ее с толку. А затем ударил наотмашь. – Ты согласен?

– По-моему, это превосходная идея. Его тихая, размеренная речь не вязалась с ее растерянным писком. Он откинулся на спинку стула, рубашка распахнулась на сильной, мускулистой груди, что помешало Клодии толком сосредоточиться.

Вчера ночью – и сегодня утром – эти мускулы яростно вздымались под гладкой кожей, когда он ласкал ее, а его мощный торс то сжимался, то расслаблялся с каждым стремительным рывком, и плоть, умащенная его разгоряченным потом, была твердой и скользкой под ее вопрошающими касаниями. В передышках мускулы расслаблялись, и с каждым ровным подъемом и опусканием груди Клодия вспоминала вибрацию воздуха в его легких, когда его стискивала напряженная страсть и ласкающие слова любви переходили в невольный утробный рык неудержимого наслаждения, пока он приближался к вершине, инстинктивно отдаляя решающий миг, дабы она могла к нему присоединиться. Когда же он достиг вершины, раздался грубый, резкий крик, сопровождающий его яростные конвульсии: ее имя… неизменно ее имя, признание размеров и границ ее власти над Морганом. В постели не было ни будущего, ни прошлого… не было боязни мучений, неудач, измены…

– А зачем ждать беременности? – продолжал он, пока она стояла и тупо смотрела на него, охваченная предательским вихрем мыслей. – Почему бы не переселиться сейчас?

– Переселиться? – , пронзительно, словно попугай, подхватила она, выходя из состояния забытья. – К тебе? То есть… жить с тобой?

Она говорила до того недоверчиво, что его небритая челюсть задвигалась, а губы вытянулись в недвусмысленную тонкую линию, пока он со своей безупречной логикой отчеканивал:

– А что ж! По-моему, это даже практичнее твоей идеи. Решится проблема не только… э-э-э… твоего незамедлительного обслуживания в критические моменты цикла, но и даст время освоиться и установить удобный распорядок до того, как разбушуются гормоны. Если бы мы жили вместе, не пришлось бы тебе заботиться о квартирной плате, о пище, о нудном уходе за жильем… да и работать бы совсем не пришлось. И подумай о преимуществах. Работа у тебя изнурительная, трудоемкая. Да, она тебе приятна, однако требует непрестанно большой энергии и большого энтузиазма, для чего необходимо значительное напряжение. Я видел тебя за работой. Ты до того добросовестна, что это становится прямо-таки недостатком. Если ты занята, то забываешь есть, только и думаешь что о следующей проблеме. Я тебя знаю, и поверь, что стремление все время превзойти себя не так уж окупается. Если уйдешь со службы, то вероятность скорого зачатия увеличится. И уж я приму меры, чтобы и все материальные блага, и гарантированный доход были тебе обеспечены. Питаться ты будешь регулярно, есть здоровую, домашнюю пищу, много отдыхать, не делать никаких усилий…

Через двадцать минут Клодия стояла, уставившись на только что звонко щелкнувшую дверь, прижимала руку к трепещущей груди и чувствовала себя, как будто проглотила смерч.

Она задыхалась, пока силилась осмыслить, что сейчас допустила.

Она была так уверена, что он блефует! Когда она поняла, что ей предлагают платить как живущей при нем содержанке, комок раскаленной докрасна ярости сжался у нее в горле, придушил взрыв ее гнева, и Клодия успела осознать, насколько грубую ловушку он ей приготовил.

Этот высокомерный скот именно и хотел вывести ее из себя! Он ждал, что она отвергнет его оскорбительное предложение, так же как она ждала, что он отвергнет ее требование, достойное проститутки. Его месть была двойным блефом, попыткой спровоцировать ее саморазоблачение.

А она гордо выпрямилась, сдержала взбунтовавшееся возмущение и не поддалась на его глупый блеф.

Но он не забастовал. О нет – он повысил ставки, и она, как зарвавшийся игрок, вызывающе сделала ход. Если он желает платить за свободно подаренную любовь, что ж, в этом его ошибка!

Клодия заставила себя закончить приготовления к работе, причем руки ее тряслись до того, что накрасить губы удалось только с третьей попытки. Она, должно быть, рехнулась, поделилась она со своим бледным отражением в зеркале. Наверно, инстинкт самосохранения у нее словно у лемминга! Влюбиться в Моргана Стоуна плохо и так, но лгать ему, согласиться родить от него ребенка и жить с ним под одной крышей в ежедневной лжи – чистейшее сумасшествие. Да что же это она делает?

Этот же вопрос ей задал через несколько часов Саймон Мур, вертя в пальцах ее торопливо отпечатанное заявление об уходе.

– Но, Клодия, я-то думал, будто вы тут счастливы! – изумленно произнес он. – А «пятисотка»? Она вот-вот начнет претворяться в жизнь – и в основном благодаря вам. Это же с самого начала ваше дитя!

Клодия поморщилась от его неумышленного попадания.

– Согласно контракту, после подачи заявления я должна проработать еще месяц, – хрипло произнесла она, – так что я здесь буду и во время гонок, и еще несколько дней… если не найдете мне замену раньше.

Саймон нахмурился, нетерпеливо похлопывая ладонью по столу.

– На это потребуется больше времени – и это факт, а не лесть. И вы пока не сказали почему.

– Это… это по личным причинам, – неловко проговорила Клодия, сознавая, что он имеет полное право чувствовать, что она его предала внезапным решениям отречься от многообещающей карьеры. – Работала-то я здесь, право же, с удовольствием… просто, ну, сейчас у меня в жизни происходит нечто другое, и мне следует сосредоточиться…

– Вы что, в лотерею выиграли, наследство какое-нибудь получили… – Он деликатно замолк.

– Ах, нет, ничего такого. – Трусость с ее стороны, однако ей не хотелось говорить Саймону о том, чему она с трудом верила сама, хотя и понимала, что он очень скоро обо всем узнает – как и все на свете.

Вскоре после прихода Клодии на службу Морган позвонил ей, только не ради влюбленного шепота, которого жаждало ее сердце, а дабы сказать, что он решил опередить неизбежные дикие пересуды про ее переезд к нему и с этой целью позвонил приятелю-журналисту и сообщил ему сенсационную новость о его с нею новых отношениях.

Ее ошарашило, что он ей это говорит после свершившегося факта.

– Но я не давала согласия…

– Ты сказала, что детали предоставишь мне, – перебил он как ни в чем не бывало. – Как бы мы ни хотели этим пренебрегать, я – материал для прессы. Откровенность пресечет сплетни с самого начала. Сама знаешь: чем больше пытаешься скрыть что-нибудь от прессы, тем пуще они интересуются. Если мы покажем, что скрывать нам нечего, то они, вероятно, ограничатся обычным обращением к архивам для подкрепления, а не будут пытаться отыскать какие-то новые ракурсы.

Сокрушенная лавиной доводов стратегического характера, Клодия замялась.

– Но…

– В чем дело? Боишься, что не сможешь дать задний ход, когда все будет предано огласке? – голос его стал подозрительно нежным. – Сможешь, да боюсь, не изящно. Пресса возликует, если ты от меня уедешь до того, как приехала! Примутся вынюхивать почему, а ты сама знаешь, каковы репортеры, если запахнет скандалом… Да как он смеет говорить о ее страдальческом прошлом столь беззаботно?

– И это все, что ты хочешь мне сказать? – напряженно спросила она, подавляя желание швырнуть телефон через комнату.

А он как будто совсем не боялся. В голосе его сквозило невыносимое самодовольство, она же чувствовала, что ее подавляют, что ею помыкают. Она делает именно то, что ей отчаянно хочется, к чему же это необъяснимое желание разрыдаться?

– Да, – сказал он с наглым апломбом. – Кроме того, что я обратился в соответствующую контору и сегодня вечером тебе помогут перевезти твои вещи. Много времени это не займет, благо ты едва ли успела сама купить мебель. Я бы сам за тобой заехал, да у меня допоздна совещание, так что я распоряжусь пригнать к тебе машину и ты ко мне сама доедешь. Увидимся у меня около восьми, к ужину; позвони моей домоправительнице и скажи, если тебе чего-нибудь хочется. Идет?

И мигом дал отбой, прежде чем она успела шваркнуть трубкой. Да, уж он не допустит никаких случайностей, не даст ей подумать! Все происходило со страшной скоростью. Клодию охватило ужасное ощущение, будто судьба стремительно кидается к ней, а не ожидает кротко, пока она свернет на избранную ею тропу.

– Теперь я, наверно, буду кое-что выполнять по связям, если будет что, – торопливо добавила Клодия, а Саймон все смотрел на нее, озабоченно хмурясь.

И Морган выдвинул этот же вариант, когда воспользовался гнетущей тишиной, воцарившейся в кухне после взрыва этой бомбы. Он пробормотал, что, дескать, если жизнь с ним окажется чересчур уж спокойной и лишенной волнений, то пусть она занимается на здоровье устрашающим собранием его компьютеров и устроит себе домашнюю контору. Горячий блеск его глаз при этом как бы говорил, что чего-чего, а волнений при их совместной жизни хватит. Вспомнив потрясения нескольких прошлых недель, она вполне могла этому поверить!

Саймон сжал губы.

– Не могу ничего обещать, Клодия. Вы ведь знаете, почти все дела мы ведем на месте.

– Ах, да я не об этом. – И неловко покраснела от лукавого упрека. – Я хочу сказать, если вы не против дать мне рекомендацию…

Он согласился, не без оговорок, за которые Клодия не могла его упрекнуть. Саймон был сам такт, но она знала, что при известии о том, что ее новая карьера заключается в проживании под одной крышей с Морганом Стоуном в качестве его любовницы, он, вероятно, счел бы себя обязанным предостеречь ее от такого крайнего безрассудства. А ей наставлений об этом не нужно: все это она отлично знает и так.

В Веллингтоне Клодии не с кем было поделиться, из-за чего она чувствовала себя и в одиночестве, и одновременно по-странному в безопасности. Одиночество ограждало ее от личной ответственности за свои поступки, ибо думать приходилось только о себе, огорчать же тем, что она следует зову сердца, а не диктату здравого смысла и совести, – некого. Да, ей придется опять, оказавшись у всех на виду, выносить косые взгляды и сплетни сослуживцев, когда она останется здесь на месяц, но она это выдержит, пока будет уверена, что вечером отправится домой к Моргану…

А домой она будет отправляться в сверкающей новой игрушке!

Она совсем забыла, что Морган упоминал о машине, и когда в тот же вечер ей вручили изящное эмалированное кольцо с ключом, Клодия заставила себя дождаться, чтобы грузчики вынесли последний ящик с ее пожитками, и уложила одежду, прежде чем спуститься посмотреть, что за автомобиль он ей одолжил.

Вместо ожидаемой скромной малолитражки на улице стоял, уже привлекая внимание прогуливающихся вечером по набережной, тот самый «гринвуд-корвет», которым Клодия так восхищалась во время первого посещения автомобильного салона.

Сперва она сочла себя страдающей манией величия, потом несколько минут неуверенно сидела за рулем, прежде чем заглянуть в перчаточный ящик, где, по словам пригнавшего машину, ее ждало письмо. Да, там находился конверт с элегантной монограммой «Морган и сын» и ее именем, написанным четким, хлестким почерком.

Если бы Клодия не была уже влюблена в Моргана, то бесповоротно влюбилась бы, прочитав соблазнительную записку, сложенную над паспортом автомобиля. Чудовищная роскошь подарка могла бы смутить ее, но сердце растаяло от слов, сказавших ей, что дело не в стоимости. В этой причуде она отказать ему не могла. Писал он просто:

«Каждый раз, когда я смотрю на эту машину, то думаю о тебе. Не могу себе представить у нее другую хозяйку, не в силах сосредоточиться. Сексуальный автомобиль для весьма сексуальной дамы. Наслаждайся».

И Клодия наслаждалась. Бесстыдно. Сперва неуверенная, она преисполнилась решимости одолеть страх и вскоре научилась обращаться с такой мощной машиной, каждый день носясь по Приморскому шоссе взад и вперед, и открыла необычайное, покоряющее очарование в вождении изумительно сработанной машины. За рулем она впервые по-настоящему поняла одержимость Криса, хотя повестка в суд за превышение скорости во время четвертого выезда излечила ее от удальства. Отчаянной она будет не на шоссе!

Оказалось, что первые недели, пока она приспосабливалась к тому, что все неприкрыто рассматривают ее как сожительницу Моргана Стоуна, легче, нежели она предполагала. Общей реакцией была скорее зависть, чем осуждение. Прежде всего, к забаве Моргана и огорчению Клодии, экзотический автомобиль привлек внимание прессы больше, чем личные аспекты их связи. Самым провокационным суждением была смехотворная догадка, будто Морган подарил Клодии «корвет» для участия в «пятисотке». От этого домысла самодовольная улыбка сошла с лица Моргана, и он пресек эту болтовню с помощью дружеских связей куда менее добродушно, чем обычно.

Эти немногие недели она жила в хрупком мирке полнейшего счастья, дорожа каждым отпущенным днем больше, чем каким-либо другим, что даровал ей Морган. Она была лихорадочно занята, ибо гонки приближались, и втайне испытывала вражду к любому мгновению, вырванному реальностью из ее прекрасной, сказочной жизни с Морганом. Конечно же, оно не могло длиться вечно, это дерзновенно-беззаботное существование, и как-то во второй половине дня, когда Клодия вернулась домой значительно раньше обычного, чтобы воспользоваться изысканно-маленьким компьютером Моргана, чтобы сделать одну из последних своих рекламных программ для отеля, мирок этот рухнул.

Войдя в большую спальню, которую она разделяла с Морганом, Клодия сбросила жакет и расстегнула блузку, губы ее чувственно изгибались, пока она прикидывала, в каком платье встречать Моргана. Поскольку расписание у него менее жесткое, он обычно приходил домой первым, и ей хотелось приятно удивить его. А элемент сюрприза, как она чувствовала, будет важным для сохранения его интереса к ней, когда новизна их отношений померкнет.

И тут из ванной с дверьми, ведущими в спальню, вышел Марк. Клодия застыла и кровь прихлынула ей к лицу, когда она увидела на его красивом лице растерянность и осуждение.

– Мне рассказали, но я не поверил, – дергано и хрипло проговорил Марк, он явно был потрясен. – Право же, я решил, что это чья-то дурацкая, пошлая шутка. Но ведь это правда? Вы живете здесь. Спите с ним…

– Я…

Клодия беспомощно шевельнула руками. Он явно сделал выводы, увидев содержимое полуоткрытого гардероба и целую гору косметики рядом с одеколоном и бритвенным прибором отца на полке в ванной.

– Я не сообразила, что вы так скоро вернетесь, – сглупила она. – М… ваш отец сказал, что вы еще несколько недель пробудете в Европе…

– То есть это временно? Вы собирались выехать до моего возвращения, чтобы я ничего не узнал? – безжалостно спросил он.

– Нет! – Ужас охватил ее при мысли о том, что она и не подумала об осложнениях, которые возникнут, когда Марк вернется. Хватая вслепую счастье, Клодия позволила себе забыть, что он вообще существует. – Мы… я… я тут всего несколько недель… Это как-то уж так… вышло… – объясняла она, отчаянно пытаясь застегнуть дрожащими руками блузку.

– Что касается моего отца, с ним, ничего не выходит как-то уж так! – Марк, вдруг показавшись старше своих лет, очень напоминая отца. – На все, что бы он не делал, у него прекрасные основания. – Он оглядел комнату, словно видя ее впервые, опять повернулся к ней и выпалил:

– Господи, да ведь я в отъезде был чуть больше месяца! А когда уезжал, вы были почти незнакомы и ни о каких нежных чувствах и речи не было!

– Ну, это не совсем так… – изнеможенно возразила она, прижимая руки к животу. Она горестно понимала, кто окажется в проигрыше, если Моргану придется выбирать между сыном и любовницей.

– А как? – грубо осведомился он, нервно тесня ее к кровати. – Он пока ни разу никого из своих баб сюда не вселял, так что вы, по всему, вы о-го-го как друг друга распаляете. И дня друг без друга прожить невмоготу, а? Или, принимая во внимание папашину обстоятельность…

– Марк! – К этому времени Клодия совершенно побагровела. Марку хватило такта выглядеть слегка пристыженным, он отвернулся, смущенно ероша волосы.

– Я думал, вы такая… – Он рассек воздух выразительным жестом, с отвращением отходя от нее. – Как вы могли, Клодия? Господи, да он вам…

– Если скажете, что он мне в отцы годится, я вам как следует врежу, – сказала Клодия, пытаясь вернуть равновесие с помощью натянутого юмора. – Прежде всего, это не так. Он вам отец, Марк, а не мне. А для меня он – зрелый, умный и… очень привлекательный мужчина.

Голос ее прозвучал глухо, а Марк рванулся назад, и вражда в его светло-карих глазах сменилась любопытством. Она устало примостилась на краешке постели.

– Но – отец? Я же говорил вам, какой он. Женщины для него – не больше чем приятный отдых, ничего серьезного у него ни с кем не было. После всех мук, что вы испытали из-за Криса, не могу поверить, что вы позволите себя втянуть в этакое. Какие у вас теперь гарантии? Я говорил с вашей приятельницей-телефонисткой, и она сказала, что вы даже ушли со службы! – Ужас на его лице выглядел почти комично.

– Я всегда найду другую, Марк.

– Да что же вы позволили ему с вами сделать? – Он тяжело опустился на кровать рядом с нею, пытаясь прочесть ответ на ее напряженном лице.

– Ничего, – пробормотала она, и глаза ее были мудры настолько же, насколько, неведомо для нее, грустны. – Я все сама сделала.

И это было чересчур. Он прямо ахнул:

– О Боже – вы в него влюблены! – Это как будто ужаснуло его еще сильнее. – Ах, Клодия, дура вы этакая! – Он сжал ей пальцы и тихо спросил:

– И, по-вашему, это надолго?

– Не имеет значения. – Она пожала плечами, высоко держа голову. Не нужно давать ему повод думать, будто она о чем-то сожалеет или будто отец его – не такой мужчина, какой ей нужен.

– Имеет, – грубо сказал он, отпустил ей руки и притиснул ее вялое тело к себе, пока горло ей не засаднило от невыплаканных слез. Он откинулся, и взгляд его упал на ее неровно застегнутую блузку. Он вздохнул и принялся выравнивать пуговицы с энергичной сосредоточенностью родителя, приводящего в порядок одежку непослушного ребенка, и Клодия поняла: все будет хорошо. Ее простили. – Ах, Клодия, если уж надо было влюбляться, то в того, кто не топтал бы ваши чувства сапогами. Какого черта вы не полюбили меня'!

От его самоуверенности она чуть не улыбнулась.

– Потому что и вы меня не любите.

– Он тоже.

Ранящие слова слетели у него с языка, прежде чем он сдержал их, и, как бы извиняясь за их жестокую правду, Марк отнял руки от ее блузки, пригнулся к ней и нежно, бесстрастно поцеловал ее дрожащие губы.

Несколько секунд – и Клодия служа отчаянным щитом между отцом и сыном, вглядывалась в грозящие смертью синие глаза, пока Морган широким шагом входил в дверь.