Крылатое человекоподобное существо. История одной семьи
- -
- 100%
- +
– Вот, а выражался беспрестанно. А такой с виду образованный…
Патриций замолчал.
– Крепкий враг.
Обладатель двух вихров снова поморщился, разглядывая испорченный лист. Патриций осторожно подшепнул:
– А что, если…
Оба посмотрели на пустое место внизу.
– Закрыть дело.
– Как это так?
– Всех переловили. Зачем деньги народные тратить?
Вихрастый небрежно откликнулся:
– Ничего. В Небоземле денег много, и все общие.
Желтоватое лицо напарника потемнело. Очевидно, он покраснел от смущения своею наивностью.
– Четыре года назад… – Заговорил вихрастый тем же тоном, показывая, что речёт общеизвестные истины. – Тут кое-что сделалось… город богатый теперь.
– Да меня не было тогда… – Вставился патриций.
Товарищ его продолжал, не вслушавшись:
– Реформу устроили, да все сбережения обесценились. Впрочем, у сознательных граждан нету сбережений.
Смуглый принуждённо улыбнулся. Тотчас сделался официален.
– Все сбережения принадлежат цезарю. Он знает, что лучше.
Вихрастый внимательно посмотрел на руки патриция, расслабленно покоящиеся в бумагах.
– На эти деньги дороги проложили…
Напарник, до этого культурный не хуже арестанта, грубо перебил:
– Где ты дороги видел? Говорят, всё на специальное подразделение пустили.
Вихрастый не стал спорить, а с любопытством спросил:
– Это ты про странный патруль?
Он оживился. Патриций выглядел раздосадованным. Похоже, он пожалел о своей несдержанности.
– Друг за дружку горой стоят. – Неуверенно проговорил он.
Глаза у вихрастого заблестели. Он склонился над плечом патриция и машинально провёл пальцем по строчкам листа.
– Слыхал я тоже… мол, есть у них кое-что в отличку от прочих. Ну, я за что купил, за то и продаю. Сам-то я придерживаюсь научных воззрений.
– Я тоже. – Подтвердил патриций, но посмотрел при этом в угол за спиной вихрастого.
Тот ухмыльнулся и быстро глянул через плечо. Снова посмотрел. Шутник-напарник молчал, лицо его было серьёзным. Без предупреждения он хохотнул. Вихрастый ничуть не обиделся.
– Ну, говори.
Тот объяснился очень неохотно и, стараясь, чтобы голос звучал чуть иронически:
– Сказка имеется. О полдневных и полуночных.
– Кто ж из них сознательный?
– Никто. Но полдневные просты и открыты, не вмешиваются… полуночные совсем другие.
– Нам бы пригласить этих других.
– Не стоит.
– Почему?
– Уверяю, товарищ, тут полномочия особые нужны…
– А то изловить бы… Какие полномочия?
– О них даже думать опасно.
– Какие полномочия?
– В человеке, – смуглый поморщился в поисках слова, – зацепка быть должна. Они, в общем-то, сами выбирают.
– А ты, я вижу, предмет изучил. Сказка глупая, как все сказки. Наши товарищи уже давно бы полуночных этих… тово. Нету таких на небе и на земле, чтобы солдаты цезаря не справились.
– Сказка, кстати, не старая. Её в книгах нету.
Вихрастый покусывал свои круглые губы. Картофельное лицо жило своей жизнью, как маска, под которой шевелится мышь. Настроение у начальника учреждения повысилось, будто в него налили, как в простой стакан, отличного винишки.
Он подобрел и взглянул на сотрудника чуть ли не ласково.
– Ну, не будем этих жутких красавчиков приглашать. Мы и сами ничего себе…
Вихрастый засмеялся тугими чистыми щеками.
Грохот прокатился за окном. Завибрировала лампочка, на которую спешно закатили глаза оба.
– Обвал недалеко. – Пояснил разоблачённый знаток сказок, поглядев на старый шкаф, задрожавший так, словно стоял на полустанке.
– А чего ты побледнел?
– Думал, землетрус.
– А.
Вихрастый подошёл к шкафу и размахнулся. Удержал руку и приложил кулак к замку. Признался, подкупающе блеснув глазами:
– И мне помстилось.
Он вернулся, низко наклонился над чёрной головой и, приникнув губами к уху товарища, влажно зашептал:
– Я тоже было задумался, а не… и с концами в нижний ящик. Авось, не спросят. А всё ж таки…
Он выпрямился. Патриций потянулся к уху и сделал обтирающее движение, которого напарник его не приметил.
– Читал я, друган, как-то про какой-то средний век. Это не твои сказки. Так там завсегда товарищи хорошо работу проводили. На совесть. Всякую нечисть, как мы с тобою, испытывали. Вредителей. Скот, понимаешь, заражали, мосты портили. Ну, и всякое такое, стыдно молвить. Ну, так вот, коль уж не было факта признания, то так и писали.
Патриций кивнул.
– Хорошо.
Вихрастый покривил губы.
– Только их, видать, не проверяли.
– А с кем они проводили работу? С каким элементом?
Тот улыбнулся.
– С бабами, в основном. Вишь ты, слабый элемент тогда был – бабы.
Патриций понимающе выдвинул челюсть.
– Да… всякое бывает. А всё же… у нас баб не бывает.
Вихрастый повёл плечом.
– Жаль… тут есть, я бы провёл работу… имеются всякие слабые элементы. Вот знаю я… как мы вчерась копошились с тем, я припомнил. Дюже даже схоже: крепость этакая… но уж она бы покричала.
– Почему?
Тот недоумённо улыбнулся.
– Баба всё ж.
Он стукнул товарища по плечу.
– А ты не морщись. Вижу, ты чистоплюй. Я дело ведаю. Будет какая зацепка…
Он вздрогнул, припомнив, что это слово сегодня уже звучало.
– Семейство этакое. – Твёрдо подытожил. – Указаний ещё не поступило.
Он потёр затылок.
– Может, ждут творческого подхода.
Патриций широко раскрыл глаза, хотя до этого равнодушно смотрел на шкаф. По выцветшему смуглому лбу провели вертикальную черту. Он произнёс, как будто думая о другом:
– Цезарю, полагаю, лучше знать. Сказано, не трогать. Сын, понимаешь, разве виноват…
– И дочка тоже. – Подхватил вихрастый. – Н-да, дочечка. Ну, подождём.
Он снова подошёл к окну и заметил сквозь зубы, провожая взглядом скоро шедшего по двору военного:
– Эт-та что за явление столь яркое?
Патриций поднялся, издалека глянул.
– Верно, в военкомат пошёл отметиться… новоприбывший. А его отослали сюда, по ошибке, как всегда.
– У местного, видать, спросил. – Осклабя зубы, проговорил вихрастый, глядя, как голова шедшего скрылась у воротец заходящего солнца. – Местным всё одно, не разбирают.
Патриций весело попросил:
– Полегче насчёт местных.
Вихрастый пренебрежительно глянул и кашлянул.
– Да, я что… ты не гоношись, кирюнечка.
– Служу небу и земле. – Сухо вымолвил тот. Внезапно на его лице проступило на короткий миг выражение крайней злобы, смелые черты исказились.
Но немедленно злоба стекла за воротник. Патриций спокойно кивнул, показывая, что предмет разговора исчерпан.
Вихрастый, впрочем, уже забыл о происшедшем. Он жадно пялился в окно.
– А, глядишь, хорошо он ошибся. Зато дорогу запомнил.
И он рассмеялся. Не глядя, ещё смеясь, вымолвил сквозь зубы:
– А ты чего личико вот этак обтёр тогда?
И он провёл по лицу ладонью к подбородку и зашептал что-то. Патриций выдержал его прицельный взгляд.
– Разве?
– А то.
Вихрастый шутя погрозил:
– Боялся, что с гор Баалзеб спустится? Иль ещё кто? Ежли ты, кирюха, служишь небу и земле, так ты штучки свои брось. Не спустится Баалзеб и, тем паче, заради врага ближних своих. Это, я думаю, и ваш Баалзеб понимает.
– Горы, – мирно отвечал патриций, – вообще, амиго, опасное место.
Тот кивнул, взял из кармана горсть зёрнышек и сунул одно между зубов.
– А то.
Он перебрал папки и, показав одну, распухшую, подклеенную, насмешливо молвил – и эта насмешка была знаком окончательного примирения:
– Всё надеешься?
Напарник оскалился и отвернулся.
Вихрастый развязал папку, из неё торопливо разбежались бумаги, выскочило из-под скрепки фото. Вихрастый разглядывал, потом взглянул на товарища.
– Живописцы, да. Не взять нам. Работают солидно, с размахом.
Патриций заворчал:
– Фальшивомонетчики хуже убийц… особенно, когда война.
Вихрастый невесело молвил: «Ха!», задумался.
– Когда мы за них взялись?
Патриций отобрал папку и перевернул фото.
– Они до нас ещё цвели. Дело открыли четыре года назад, в другом отделе. Потом закрыли, но от населения стали поступать вопросы и его передали нам, как политически деликатное.
Вихрастый поворошил папку и потрогал фото.
– Ишь, а мастаки. Купюра-то достоверная.
Патриций, не глядя, сквозь зубы проговорил:
– До того достоверная, что вызывает вопросы не только у населения.
– Дак они клише спёрли. Это-то мы установили.
Патриций постучал пальцем по бумагам.
– Руководители крупных окраинных предприятий проявили преступную халатность.
Вихрастый весело изумился.
– Это ты про какие предприятия говоришь?
Он показал возле лица скрещенные пальцы. Патриций осклабился.
– На себе не показывай. Да, именно. Выплачивали гражданам исключительно фальшивыми деньгами.
– Это не граждане.
Патриций холодно возразил:
– Цезарь сказал, что наша система исправления падших самая гуманная в ойкумене.
Вихрастый молчал.
– И потому им выплачивают… за исключением окончательно падших. И персоналу тоже. И вот, если изволишь вспомнить, амиго, эти деньги вдруг появились в городе.
– Ага, зэка посылали конвой за сигаретками, а конвой вместо сигареток решил купить себе кой-чего другого. Там и повязали, когда Кой-Чего передало деньги мадам.
Он добавил примирительно:
– Да поймаем мы их.
Тот молчал.
– Не веришь?
Напарник поднял взгляд.
– Их защищает кто-то…
– Для нас неприкосновенных нету.
Вихрастый прилёг локтями на стол и выпучил глаза.
– Полуночные защищают. Рогатые… с хвостами. Глянь-ка, хвост… А?
Ответа он не услышал, заскучал и взял горстью особняком лежащую папку, а другою рукой прозондировал карман. Сквозь слабый треск скорлупы спросил:
– А это что здесь?
– Из того отдела прислали, – плечом неизвестно куда показав, объяснил смуглый кирюха-патриций.
– Чего это? У них своя работа, у нас своя.
Вихрастый скосил оба глаза на кончик носа и попытался подцепить ногтем прилипшую к губе скорлупку.
– Ежли это у них работа. Нашли время, война, они каких-то давешних похитителей ищут. Там в горах дикие эти упустят своё дитё в речку и бегут с криком, дискать, кондор уволок заместо ягнёнка. Их бы к нам…
Он пощелкал включателем лампы.
Патриций явно решил завершить разговор.
– И ты веришь, небось? – Продолжал вихрастый, нечаянно включив лампу, когда напарник повернулся к нему. – Ох, извини, брат.
Заслонившись от выжигающего глаза света, патриций отозвался с неприятной сдержанностью:
– Товарищи работают без нареканий. Дети это будущее, сказал цезарь.
Вихрастый долго молчал. Патриций добавил:
– Я не верю в Баалзеба. Я верю в цезаря.
Вихрастый выкрикнул:
– Слава цезарю!
Патриций поднялся с места, прикладывая руку к смоляному черепу. Протянул руку и выключил лампу.
Семья Аксаковских на вечеринке
К вечеру собрались все. Пришёл Илья Аксаковский, костлявый и смуглый, неся перед собою широкую добродушную ухмылку и профиль, как у какого-нибудь шевалье в знаменитой книжке. Фигурой из готического романа возникла в дверях тоненькая в чёрном платье, в белом клобуке сестры милосердия, Поля. Фигура эта немедленно удалилась в спальню с глаз долой, как воспитанное привидение. Сняв форму, натянула одно из приданых платьев Калерии, сразу превратившись в домашний свежий цветок. Анастасия, младшая сестра, сменившая свою фамилию на мужнину, очень известную, и овдовевшая в первый месяц войны, пришла тоже. Оля задерживалась, но когда явится, своим присутствием не испортит эту теплицу с превосходными экземплярами утончённых сортов, распустившимися супротив логики ледяной весной.
Накрывали на застеклённой терраске, выходившей окнами во внутренний двор. Под высокими окнами с наичистейшим стеклом, отмытым до того, будто и не было его вовсе, тянулись так называемые аксаковские сундуки: обитые дерматином скамейки с откидным верхом. Чего там только не прятали!
Во-первых, там хранилось всё, что осталось от родительской библиотеки. Это было немного. Дюжина романов на разных языках и страшенной толщины, три книги об архитектуре, причём, автор одной из них сам Илюшка. Ещё имелась папка с рисунками. Так, пустяки – очень недурные изображения всяких бедных копчёных рыб на сколотых тарелках, кособокие, но необычайно убедительные картофелины, и, конечно, виноград… это называется натюрморт, господа. Между этими рисуночками мёртвых вещей – совершенно живая Калерия на костюмированном балу «Молодёжь города против суеверий». Костюм не слишком обильный, под марлёвкой видны ноги без отвратительных грубых чулок. За плечами накрахмаленные крылья, маска, похожая на этот же атрибут сестры милосердия. Общее впечатление – сильное, хотя и не вполне ясно, причём тут суеверия. Это всё. Очень разумный выбор… Ежли кто поинтересуется, и не стыдно будет и вопросов возникнуть не должно.
Во-вторых, и в последних, всякая всячина – от старинных щипцов для завивания кудрей, прибора порыжелого от отсутствия внимания, до разнообразного устрашающего инструментария Ильи, человека, по его собственному уверению, могущего починить всё. Засохшие кисточки, до сих пор поражающие оригинальностью смеси застывших красок. Ни одной газеты для заворачивания мусора. В углу справа открытая коробка от монпансье, в которой нашли гигантский кокон бабочки, да там и оставили. Коконом пугали Поленьку и втайне каждый проверял, не вылупилось ли в неурочное время существо. Кокон еле приметно шевелился, приветствуя своих поклонников или просто его сердил внезапный поток прохладного воздуха.
Диванчики делились на правый и левый. Между ними помещался круглый стол на каких-то лапах. В столе посреди неведомый мастер прорезал блюдо для хлеба и дивьим образом зачем-то устроил орнамент из львиных выразительных физиономий по кругу.
Сейчас стол слегка подвинули, так как Оля утверждала, что Илья ей на ногу наступает во время ужинов. Илья отрицал наветы, но обещал сделаться скромнее.
– А логика где? – Сухо узнала Оля.
Илья согласился, что её нету.
На полу под защитой бывалого пианино сидел с лошадкой трёхгодовой сынишка Калерии и обращался ко всем приходящим. Он говорил уже недурно, и Илья утверждал, что из него выйдет поэт, причём непременно будет сочинять военные баллады.
Так он сказал и на сей раз.
– Тоже мне, Киплинг. – Хмуро отозвалась Калерия.
Увидев Анастасию, мальчик заковылял к ней и, вцепившись в её длинное платье, невинно и высоко его поднял. Калерия холодно произнесла, глядя, как сестра, не обращая внимания на то, что открылись довольно щедро её ровные стройные ноги, садится на пол и прижимает мальчика к себе:
– Я твоя мать, а не она.
Анастасия ответила ей нежной улыбкой, прижимая подбородок к макушке мальчика.
Он увлечённо хватал её за лицо, пробовал распустить густые длинные волосы, уложенные в старомодную причёску «спящий дракон», потом свалился на пол и поволок к ней лошадку.
Он уселся на лошадь, поддерживаемый ладонью Анастасии.
– Вот извольте-с. – Громко возмутилась Калерия. – Это твоя мамочка, любезный?
Она на минуту села рядом на пол, и сестра коснулась её плеча своим. Калерия встала.
Поля принесла малышу кулёчек с разноцветными мармеладками, которыми её угостили в госпитале.
Калерия отобрала лакомство и заперла в буфет под причитания Поли.
– Зубы испортит.
Мальчик заподозревал что-то, неожиданно взвыл, показав отменные белые зубки.
Илья с удовольствием сказал:
– Детство Графа Дракулы.
Посмотрев на девушек, поспешно исправил:
– Гражданина Дракулы.
Присев перед малышом, он вгляделся и очень серьёзно сообщил:
– Удивительно красивое дитя. Он похож на тебя, Калюшка… но есть в нём некий намёк на брутальность его отца.
Каля, отвечавшая на расспросы Поли о приходившем сегодня фотографе, пожала плечами в небрежно наброшенном на сорочку халате. (Ибо такое одеяние хозяйка избрала к приходу гостей.)
– Сколько карточек сделали?
– Две. Одну с лошадью, вторую со мной.
– Вот, уже баллада про девушек и коней. – Подтвердил, вставая, Илья.
Каля подморозила его взглядом.
– Баллада про первых, надеюсь, на сегодня написана.
Илья состроил из своего носа с очками и рта рожу для малыша.
– Отчего же. У меня новые рифмы.
Поля хихикала, как колокольчик, без передышки.
– Без изъяна? – Спросила Калерия.
Она приподняла халат.
– Не кривоногие, надеюсь?
Илья заслонился растопыренными пальцами.
– Ты бы, Калерия, оделась, что ли. Я твой брат, но и меня в испарину бросает.
Калерия фыркнула и принялась вдевать ручонки малыша в рукава унылой серой кофточки.
– Ой, зачем, он такой нарядный, – запричитала Поля. – А натоплено изрядно.
Каля откинула крышку дальнего сундука и выдернула крохотный тулупчик.
– Горшок доставать неохота.
Натянув на приплакивающего сына одежонку, она подхватила его и понесла во внутренний дворик.
– Новые девушки на стройке. – Вслед интриговал Илья. – И с одной из них я тебя познакомлю.
Каля задержалась с малышом наперевес.
– Не люблю военных баллад.
– Смуглых и круглолицых, с веснушками… с косою цвета… ах, даже не знаю, какого цвета?
Поля удивилась.
– Ничего такого завлекательного.
– Значит, я не умею сочинять баллады. – Извинился Илья.
Поскольку хозяйка предоставила гостям право самим накрыть на стол, то они и занялись этим. Анастасия бережно выкладывала из сумки собственноручные прелестные пирожки, Поля нашла скатерть с вышивкой, к которой приложили руку ещё до появления на свет телевизионного поколения. Илья, иногда ночевавший в семейном гнезде, удалился в коттедж с привидениями.
– Опять Чёрная Стрела. – Сокрушённо заметила Анастасия. – Ну, открой ты эту бутылку.
Илья с порога в февральском воздухе ответил:
– Если открыть её раньше предназначенного мной времени, это может повлиять на мою участь.
– Ах, ах. – Молвила Анастасия.
Поля украдкой вытащила коробку папирос и, как всегда со вздохом, прочитала надпись:
«Если Вы волевой человек – бросьте курить!»
Каля сходила с сыном в руках к торжественному деревянному домику, выяснила, что поход не нужен. Потом вынесла ребёнка к живой изгороди и пустила на пробившуюся недавно ярко-зелёную траву. Потуже стягивая халат в этом весеннем холоде, заставляющем дрожать от предвкушения каждую веточку, она села на скамейку и заорала:
– Полька, выдай!
Поля вышла, также подрагивая всем цветочным телом и приговаривая: как же ты не застудишься. Она протянула Калерии вынутую изо рта папиросу, тлевшую на кончике.
Удаляясь, она уже поспешно переспрашивала, что сказал Илья.
Ветерок плутал в изгороди, посвистывая и забираясь в спящий куст роз, торчавший, как моток проволоки.
Малыш внезапно заковылял к матери с распахнутыми руками, довольно внятно растолковывая, что необходимо сделать немедленно.
– Не добежим? – Спросила она и, получив яростное подтверждение, вздохнула.
Калерия погасила папиросу, ткнув её в землю и подхватив ребёнка, ушла с ним под куст. Помогая ему, она задумалась, глядя перед собой. По улице кто-то шёл. Ребёнок заворковал. Внезапно Калерия прислушалась и, глядя на ребенка, поднесла палец к губам. Мальчик замолчал.
Кто-то говорил на улице. Последовало молчание. Мальчик вопросительно глядел на неё. Калерия убрала палец и кивнула. Тулупчик с золотой макушкой удалялся по тропинке к вековому дереву. Выглядело это умильно и жутковато – будто кто из Маленького Народца заявился.
Калитка открылась. По дорожке шла Оля.
– Вы не волевой человек, – сказала Оля сразу и поддела кончиком туфли папиросу.
– Ты кого-нибудь видела на улице?
Оля улыбнулась мальчику и пригляделась к его матери.
– В смысле, кого-нибудь из фольклора?
Каля изловила отбивающегося ребёнка, и подруги вошли в дом.
– Вы, – начала Оля, уставив палец в Поленьку…
Та завизжала, отмахиваясь папиросой.
– В самом деле, немилосердно это, – радостно заныл Илья. – Чтобы доказать вам нелепость и жестокость этой надписи, представьте себе её на челе, скажем…
Он оглядел девушек, и Поленька закрылась руками.
– Словом, на челе прекрасном и скрывающем уйму светлых мыслей.
Дурная шутка понравилась Поленьке, и сквозь пальцы засветился хитрый поленькин глаз. Заметив это, Илья принялся уверять:
– Господин, побывавший в аду, придумал это, а не я.
– А у нас есть ад? – Спросила Олюшка. – Где, вот законный вопрос.
Каля ушла с ребёнком в спальню, и там, переодевая его, прислушивалась к разговору на террасе. Малыш схватился за шнурок, вылезший из-под его рубашечки и, скосив огромные глаза, принялся рассматривать стеклянный шарик, в ноготок размером, с чем-то пересыпающимся внутри. Калерия нахмурилась, отобрала шарик, несильно хлопнула кончиками пальцев по его ладошке. Мальчик заворчал, показывая блестящие зубки, тут же утешился и пополз по ковру. Поймав за рубашонку, Калерия усадила его в кровать за сетку и приложила палец к губам.
Мальчик старательно кивнул, но жеста не повторил.
Она подошла к двери гостиной и, взявшись за ручку, услышала, как Оля говорит:
– …А я ему – законы квантовой физики допускают превращение, амиго. Это вам не сказочки и не буржуазные предрассудки. Если бы я увеличила расстояние между вашими протонами, вы бы увеличились в сотню раз и смогли бы прикуривать от нашей телебашни.
Вмешался резкий от сдерживаемого смеха голос Ильи:
– А он только что бросил курить?
– Нет, спорить не стал. Но переспросил про законы.
– Смотри, как бы ему не приснилось чего.
Хихиканье Поленьки перекрыло разговор. Каля подобрала со стула платье сестры милосердия, встряхнула, оглядев. Содрав с себя разом халат и сорочку, она натянула платье. Тройное зеркало отразило движение. Взлетающая ткань, свет и тень на гладкой коже, метались, превратив зазеркалье в бальный зал, где вальсировала чёртова дюжина красавиц.
– Нет, честно. Вот вам благородное слово. Пахголь унэтт, как папенька маменьке говаривал, когда… ну, не важно. Это такая наука. Вот увидите, она преподнесёт сюрпризище. Берутся такие мельчайшие частички из нашего тела… ах, Полина, это не больно, и вы бы могли это сделать. И соединяются с частичками из, к примеру, картошки. Ну, да. Вот поверьте, когда-нибудь учёный сумеет соединить картошку высшего сорта, скажем, с акулой-молотом. – Говорил Илья под непрерывный смех Поленьки и одобрительную беззвучную ухмылку Ольги, когда она вошла.
– Фу, ты. – Прервал он себя, глядя, как сестра идёт к своему месту, хотя стол ещё не был накрыт.
– О чём это ты так интересно рассказывал?
– О лженауке. – Поспешила Поля. – Средневековые суеверия… стыдно слушать. Но смешно ужасно.
И она подтвердила свои слова, закатив глаза и откинув голову в новом приступе сладкого смеха, который только Илья и мог вызвать. Так и говорили – Илюшкина зубодробилка.
Сей специалист сузил глаза в чёрных ободках.
– Вот мне интересно, что символизирует твой наряд? Не предрекаешь ли ты мне перемену участи?
– Милосердие. – Предположила Оленька.
– Ой, у тебя оно сзади… сзади… – Заворковала, давясь остаточными нотами Поля.
– Попробуй, застегни его. – Буркнула Калерия, шевеля плечами.
Она сидела, закинув ногу на ногу, так что платье туго обтянуло её от плеча к щиколотке.
Оля доброжелательно присвистнула. Поленька кинулась устранять недочёты.
– Калерия, ты не ответила на поставленный мною вопрос.
– А почему я должна отвечать?
– Потому что на вопросы надо отвечать. Это тебе, кто угодно скажет.
– Всегда и везде. – Тишком подтвердила Анастасия
Илья продолжал, осёдлывая креслице и выставляя остроносые туфли:
– Даже если к вам пришёл страшный призрак, надо его спросить: «Кто ты и откуда?» Это тебе и папенька бы сказал.
– Это сказал не папенька. – Нелюбезно возразила Каля, отмахиваясь от Полиных снующих рук.
Она поёжилась.
– Но то был человек одной с папенькой профессии. Уж он знал, как разговаривать со страшными и неразумными явлениями.
– Ага.
– Обводя языком зубы, – огрызнулась Калерия. – Полька, поди к своим страшным привидениям. И руки у тебя холодные.
– Ой, не надо про привидений.– Взмолилась Поля. – Дело к ночи. Я потом бояться буду.
Оля подтвердила:
– Верно, не надо. Придётся тебе потом, Илья, провожать её в известное место по ту сторону двора и ждать там, причём петь при этом из официального репертуара.
Поля задумалась.
– Лучше пусть поёт «Ты не ангел, но для меня, но для меня…»
Увидев напряжённые заинтересованные лица, она обиделась, уронила нож, встрепенулась и сердито попросила: