Шурка

Часы приближались к полуночи. Воздух бального зала, густо наполненный ароматом дорогого шампанского, растопленного воска свечей и благовоний, вибрировал от оживлённых бесед. Звуки жарких, полных красноречия споров кавалеров перемежались с мечтательными вздохами юных барышень и томными, многозначительными взглядами мужчин, бесшумно скользившими по залу. В этот вечер юная Апраксия Прончищева впервые предстала перед светом. Её волнистые каштановые волосы, тщательно уложенные в сложную пышную причёску строгой ключницей Лидией, притягивали к себе восхищенные взгляды офицеров, вызывая одновременно и завистливые шепотки среди представительниц прекрасного пола. Это семнадцатилетие должно было навсегда остаться в её памяти ярким, незабываемым событием.

Смущенная бурным потоком внимания, Апраксия часто прибегала к помощи веера, скромно пряча румянец на щеках за его кружевами, но при этом держалась с изысканной гордостью и уверенностью, не теряя природного благородства. Её отец, Степан Филатович Прончищев, с видимым удовольствием представлял свою дочь знатным гостям, наконец, раскрывая драгоценную шкатулку, до этого бережно хранившуюся в уединении семейного поместья за высокими стенами и непроницаемым забором. Тайна, окутывавшая Апраксию до её совершеннолетия, только усиливала интерес к ней. Стоило лишь нежной, словно ангел, девушке появиться в зале, как некоторые мужчины тут же задумали занять первые места в очереди на мазурку и попытать счастье познакомиться поближе.

— А-а-а! Какие люди в нашем скромном обществе! — воскликнул, широко раскинув руки, Иван Фёдорович Петрушев, впечатлённый великолепием бала и присутствующими на нём знатными людьми. — Степан Филатович! Как же я рад вас видеть!

Подойдя ближе к Прончищевым, Иван Фёдорович с искренним восхищением внимательно осмотрел Апраксию.

— Да вы с дочерью! — вскинул он брови, не скрывая своего удивления. — Как вам удалось так долго скрывать столь прекрасное создание от этого настойчивого мира? Такая красота должна была сиять среди всех нас гораздо раньше!

— Добрый вечер, Иван Фёдорович, рад представить вам мою старшую дочь, Апраксию. — Степан Филатович, сохраняя своё невозмутимое спокойствие и уверенность в себе, представил дочь высокому гостю. — Апраксия, познакомься, Иван Фёдорович, стряпчий при императорском дворе. Человек высокого положения и влияния.

— Очень приятно, — Апраксия сделала изящный реверанс, её движения были плавными и естественными, свидетельствовавшими о хорошем воспитании. Иван Фёдорович галантно поцеловал ей руку.

— Восхищён вашей красотой, сударыня. Вы действительно прекрасны.

— Благодарю, — ответила Апраксия. Красноречие и утончённость слов Ивана Фёдоровича не смущали её, наоборот, она с удовольствием принимала его комплименты.

— Я оставлю тебя ненадолго, — Степан с нежностью посмотрел на дочь. — Нам нужно обсудить некоторые дела с Иваном Фёдоровичем.

— Хорошо, папенька, — улыбнулась Апраксия.

Степан, коротко кивнув Ивану, дал понять, что готов к беседе. Иван, не теряя времени, тут же начал свой рассказ, сразу перейдя к любимой теме — великолепным лошадям. Он мог часами описывать их породу, их грациозные движения, рассказывал о победах на скачках и особенностях характера каждой лошади. Между тем, Апраксия, заметив увлеченность отца беседой, неторопливо отошла в сторону. Её легкое, едва уловимое движение оставило за собой едва заметный, но приятный цветочный шлейф. Высокий молодой человек, который только что вошел, невольно залюбовался ею, но девушка, не обратив на него внимания, спокойно направилась к окну. Её взгляд устремился на подсвеченный сад, но невинное созерцание было прервано женским голосом.

Это была Маша Свиридова, девушка, вышедшая в свет на два года раньше Апраксии. Они были ровесницами, но судьба распорядилась по-разному. В многодетной семье Свиридовых, где росло шестеро детей, старшие сестры уже давно обзавелись семьями и вели размеренную жизнь замужних дам. А вот Маша, будучи младшей, ещё наслаждалась свободой незамужней девицы, что, безусловно, вызывало некоторую тревогу у её родителей. Они наблюдали за её жизнерадостностью и склонностью к веселым гуляньям, боясь, что это может отпугнуть потенциальных женихов. Её вечный оптимизм и бурный темперамент, словно вихрь, уносили всех вокруг в водоворот веселья. Причины её одиночества были сложны и многогранны. И вполне возможно, что слишком яркий, порой даже взбалмошный характер отпугивал потенциальных женихов, не позволяя им увидеть за ним хрупкую женскую душу.

— Поверить не могу! Апраксия! — немного картаво воскликнула Маша, подбегая к Апраксии с искренней радостью. Её глаза сияли, отражая изумление неожиданной встречи. Апраксия, в свою очередь, была приятно удивлена, едва сдержав восклицание.

— Маша? — обрадовалась Апраксия.

— Ну конечно, это я! — подтвердила Маша, лучезарно улыбаясь. — Наконец-то мы встретились! Давно ли ты в Петербурге? И почему я об этом ничего не знала? — посыпались вопросы, как из рога изобилия. Маша непременно хотела узнать все подробности переезда своей подруги в столицу.

— Уже месяц как тут пребываем, — спокойно ответила Апраксия, улыбаясь в ответ на бурный поток вопросов.

— Месяц! Ай, да молодцы! И что же ты письма не написала? Давно бы встретились! — продолжала Маша, не скрывая своего недоумения и даже лёгкую обиду.

— Все время не находилось. Уж не серчай, — извинилась Апраксия, нежно улыбаясь.

— А, забыли, — махнула рукой Маша, быстро меняя тему. — Лучше пойдем, присядем, поболтаем! Сколько же интересного хочу тебе рассказать!

Девушки направились к стене, где находились уютные кушетки, и, устроившись покомфортнее, возобновили разговор.

— С кем же ты на бал пришла? — с живым интересом спросила Маша. Апраксия, посмотрев на своего отца, занятого беседой с Иваном Фёдоровичем, ответила:

— С папенькой.

— Ах, вот как замечательно! Давеча была я на балу у Галицыных. Ох, и знатный вечер выдался! Столько танцев и смеха отродясь не видала. А наша Глашка там так напилась, что пришлось ей экипаж вызывать. Сама бы она не добралась даже до улицы. — Маша захихикала, продолжая много говорить об общих знакомых. Апраксия слушала молча, не перебивая, но и не уточняя лишними вопросами. Маше только волю дай, она мигом перескажет все сплетни за два года.

Внезапно, перед ними появился мужчина. Его приближение было столь тихим и незаметным, что даже внимательная Маша не сразу обратила на него внимание.

— Простите, что я нарушаю вашу беседу, Машенька, — это была его первая фраза, которую девушки даже не услышали. Молодой человек откашлялся и повторил её, но уже более чётко и погромче. Девушки, наконец, заметили его. — Простите мою наглость. Но не познакомите ли вы меня со своей собеседницей.

Маша, с лёгким налётом насмешки на лице, перевела свой взгляд с мужчины на Апраксию и обратно.

— Ну что же, Михаэль, — произнесла она с игривой улыбкой, — вам стоит быть более уверенным в себе. Иначе ни одна барышня не захочет танцевать с вами.

Апраксия, немного смущенная торопливостью подруги, взглянула на Михаила. Который улыбнулся, отвечая Маше:

— В следующий раз я обязательно воспользуюсь вашим советом, Машенька, — произнёс он, кивнув головой в знак согласия и замер в ожидании знакомства.

— Апраксия, — обратилась к ней Маша, — это Михаил Андреевич Тараканов. Он фельдфебель инженерных войск. Михаэль, познакомься с моей подругой Апраксией Прончищевой. Она, кстати, пришла сюда с папенькой.

— Я безумно рад знакомству с вами, — обрадовался Миша, немедля целуя руку Апраксии. Его глаза буквально сияли от счастья. Апраксия, немного смущенная, не нашла лучшего ответа, чем просто легкий кивок головой, который, тем не менее, был полон уважения и интереса.

Тараканов был одного роста с Апраксией, хотя девушка не была высокой. Он не выделялся особой привлекательностью, но черты его лица имели благородные нотки, и назвать его некрасивым было бы неправильно. Скорее он был приятен в особенности своей манерой общения и вычурной деликатностью. Семья Михаэля, как его ласково называла Маша, была достаточно состоятельной, и перспектива стать его избранницей была более чем привлекательной, но совершенно не вызывала желания у молоденьких девушек из-за его чрезмерной воспитанности и стеснительности.

— Позвольте мне пригласить вас на танец, — произнёс Михаил немного дрожащим от волнения голосом. Апраксия уже собиралась ответить согласием, когда вдруг её взгляд скользнул за спину Михаила и встретился с карими глазами мужчины, стоявшего напротив. В отличие от Тараканова, этот господин с уверенностью мог носить титул красивого человека; он ярко выделялся на фоне остальных мужчин. Его плечи были уверенно расправлены, а холодный и немного надменный взгляд, казалось, прожигал Апраксию насквозь. На нём был по фигуре сшитый чёрный мундир с новенькими эполетами подпоручика, что придавало ему особую значимость и внушительность. Незнакомец, казалось, знал о своей привлекательности и использовал её в своих интересах. Дыхание Апраксии на секунду замедлилось, пульс участился, а сердце забилось ритмичнее.

Девушка замерла, не в силах оторвать взгляда от тёмных глаз незнакомца. Михаэль, заметив затянувшуюся паузу, нервно оглянулся, пытаясь понять причину её молчаливости. Его взгляд встретился с холодным взглядом Воронова Александра, чья улыбка была одновременно и завлекающей, и немного насмешливой. Миша, моментально сообразив, что происходит, решил прервать этот молчаливый поединок, вставая перед Апраксией будто щит.

— Вы что-то сказали? — спросил он, стараясь придать своему голосу непринужденность, несмотря на явное волнение. — Я ничего не расслышал из-за музыки.

Нервная улыбка Михаэля выдавала его состояние, и его попытка остановить надвигающуюся опасность потерпела поражение. Мужской голос, глубокий и уверенный, прервал его:

— Что ж вы, Михаил Андреевич так бесцеремонно встали ко мне спиной?

Все взгляды обратились к Воронову, чья ухмылка приобрела злорадные оттенки. Михаэль, стараясь сохранить спокойствие, ответил:

— Вам показалось, Александр Александрович.

— Неужели? — с приподнятыми бровями спросил Александр. Его взгляд, словно прожектор, скользнул по Михаэлю, остановившись на Апраксии. — В таком случае не познакомишь ли ты меня со своими собеседницами?

Михаэль почувствовал, как надежда на танец с Апраксией ускользает, словно утренний туман.

— Конечно, Машенька, Апраксия, — протянул он, нервно приподнимаясь на каблуках и чувствуя себя немного неловко. — Познакомьтесь с Александром Вороновым, мы учились вместе, потом наши пути разошлись. Я, кстати, пригласил леди Апраксию на танец, и она согл…

— Прекрасно. Тогда идёмте танцевать! — перебил его Саша и элегантно протянул руку Апраксии, та, не успев опомниться, оказалась в центре зала.

Михаил, сдержав возмущение, проводил их растерянным взглядом, затем обратился к Маше:

— Позволите?

Маша позволила. Взяв её за руку, он повёл её к остальным парам, составляя строгую линию танцующих. Маша мило улыбнулась Мише, но его взгляд всё время возвращался к паре Саши и Апраксии.

— Прошу прощения за мою наглость, — сказал Александр. — Но я был вынужден поторопиться. Иначе наш застенчивый Михаэль лишил бы меня удовольствия первого танца с вами.

— Я совсем недавно в Петербурге, и, видимо, ещё многое меня удивит. Особенно отсутствие манер у некоторых джентльменов, — ответила Апраксия.

Александр улыбнулся. Пары начали двигаться по кругу, то разъединяясь, то сходясь вновь. Апраксия, с пристальным вниманием рассматривая Александра, отмечала безупречность его внешнего вида. Каждое движение, каждый жест говорили о педантичном уходе за собой. Дорогой мундир сидел на нём идеально, начищенные до блеска сапоги блистали, а тонкий аромат духов щекотал обоняние. Белые перчатки, безукоризненно чистые, подчёркивали аристократическую элегантность. Его карий взгляд выражал скрытую склонность к наблюдательности, а улыбка уголками рта добавляла выражению лица некоторую строгость. Возвращение Апраксии в его объятия вызвало у неё мурашки.

— Миша немного неверно представил меня, — произнёс Александр, голос его звучал мягко и уверенно, — я действительно подпоручик, и имя мое Александр, но фамилия Аршинов.

— Аршинов? — переспросила она, лёгкое недоумение отразилось на её лице. — Михаэль назвал другую фамилию… кажется, Воронов.

— Воронов — фамилия моего погибшего отца.

Апраксия, чувствуя неловкость, поспешила выразить соболезнование:

— Как жаль… Я сочувствую вашей утрате.

Александр, лишь на мгновение погрузившись в тяжёлые воспоминания, горестно улыбнулся. Затем его взгляд переместился к Степану Прончищеву, который с явным интересом наблюдал за танцем своей дочери. Лицо Степана было непроницаемым, но весь его вид был напряжённым и настороженным.

— Кто этот молодой человек?

Иван некоторое время колебался, прежде чем ответить.

— Боюсь, Степан Филатович, мой ответ вам не придется по душе, — наконец произнёс он, убирая руки за спину. На некоторое время воцарилась напряжённая тишина, прерываемая лишь звуками музыки. Степан нетерпеливо посмотрел на коллегу, а затем, приглядевшись внимательнее, начал узнавать в молодом человеке знакомые черты, и на его лице проявилось смешение удивления и неприятных воспоминаний.

Всплыли яркие картины прошлого, воспоминания о молодом князе Александре Воронове, блестящем офицере, воспитанном в строгости и чрезмерной любви. Память вернула Степана к трагической истории пылкой, безрассудной любви Александра к Софье Проказиной, будущей жене Степана. Эта любовь, горячая и всепоглощающая, привела двух мужчин к неизбежному конфликту, и Степан был вынужден вызвать Александра на дуэль, в которой Воронов погиб. Воспоминания всплывали с ужасающей чёткостью: пылающие глаза офицера, мушкеты в их руках, звук выстрелов. Он помнил шок, охвативший весь Петербург после трагедии, шепот сплетен, сочувствие и неодобрение. А когда выяснилось, что у Воронова остался внебрачный сын, сословие и вовсе разделилось на два мнения: тех, кто о мёртвом плохо, и тех, кто только хорошо.

Пётр Иванович Воронов выполнил последнюю просьбу сына. Незамедлительно явившись в Осиньково с визитом к Анастасии Аршиновой, которая в то время была замужем за Мефодием Юрьевичем Куртилиным.

11 годами ранее

Рессоры кареты Петра Ивановича мягко пружинили, поглощая неровности дороги. Его взгляд, внимательный и испытующий, просканировал окружающую местность — заросшие бурьяном поля, поникшие от непогоды плодовые деревья и мельницу, которой, казалось, уже давно пора было вписать эпитафию в историю заброшенных помещичьих владений. Тяжелая рука Петра Ивановича нажала на ручку дверцы, и он с достоинством, присущим человеку его статуса, ступил на землю. Он приехал один, оставив за порогом своей роскошной усадьбы все дела и заботы, движимый одним только желанием — увидеть своего внука, маленького Сашу, и женщину, которая подарила ему блеск надежды в сердце, женщину, которая стала мостом к его погибшему сыну и продолжению их рода.

Его появление не осталось незамеченным. Мефодий, бывший солдат, а теперь, судя по всему, погружённый в тихий омут деревенской жизни, с суетливой заботливостью подбежал к нему.

— Ваше благородие! — пролепетал он, готовый упасть в ноги своему бывшему командиру. — Какими судьбами, ваше благородие? Пётр Иванович… Что же вы не оповестили? Я бы стол накрыл, ужин приготовил… Всё как полагается.

Игнорируя его попытки угодить, Пётр Иванович неторопливо осмотрел ветхую мельницу. Искривленные деревянные конструкции, дырявая кровля, свист ветра в трещинах. Печаль отразилась на лице мужчины. В его памяти это место было символом процветания и приносило ощутимую пользу стране, а теперь оно являло собой постыдное зрелище для любого владельца.

— Что же у тебя, и мельница покосилась? — пробормотал он, переводя взгляд на Мефодия. — Непорядок. Абсолютный непорядок.

— Так это… Вот взялся ворота чинить. Потом конюшню надо подлатать. Да ещё столько дел накопилось… За мельницу, конечно, я тоже потом возьмусь. Но дело в том, что…

Они направились к дому. Мефодий не умолкал, переходя от одной темы к другой, стараясь заполнить неловкую тишину. И вдруг, резко сменив тон, он проговорил:

— Ваше благородие, слышал я о Саше… Горе какое… Говорят…

Пётр Иванович остановился, его взгляд с нескрываемым недовольством устремился на Мефодия.

— Ты зачем службу бросил, дурачина? Чем семью кормить будешь?

— Так я это… сторожем работаю! Охраняю склад с зерном. Дело важное, — смело ответил Мефодий, разводя руками. Пётр Иванович коротко, с едкой иронией, посмеялся. В этот момент из-за дома появились Анастасия и маленький Саша. Их фигуры вырисовывались на фоне потускневшего солнца. Пётр Иванович, наблюдая за ними, спокойно спросил Мефодия:

— Догадываешься ли ты, Мефодий, по какой причине я к вам наведался?

Мефодий выдержал паузу, потом совершенно серьёзно произнес:

— Внука повидать, — просто сказал он, глядя прямо в глаза Петру. Удивлённый взгляд Воронова скользнул по посерьёзневшему лицу Мефодия, затем остановился на Анастасии, девушке с тихой, грациозной осанкой, и, наконец, перешёл на мальчика десяти лет, удивительно похожего на своего погибшего отца.

— Здравствуйте, дяденька, — храбро произнёс мальчик.

— Ну здравствуй, — улыбнулся Пётр.

— День добрый, — слегка склонила голову Настя.

— Настюша, накрой на стол, будь добра. Гостя встретить надобно, — сказал Мефодий.

— Сию минуту, — покорно ответила Настя и, изящно пройдясь по выложенной камнем дорожке, скрылась в доме.

Шурка с явным восхищением рассматривал Петра Ивановича. Шикарный мундир, блестящие пуговицы, начищенные сапоги, статная осанка — всё это производило на него неизгладимое впечатление. Завороженный взгляд ребенка замер на кортике, богато украшенном серебром.

— Настоящее? — выдохнул мальчик с благоговением, глядя на оружие.

— Настоящее, — подтвердил Пётр Иванович. — Детям не игрушка. Но я очень надеюсь, что скоро ты поступишь на службу унтер-офицером и получишь такой же.

Мальчик округлил глаза, восхищённо глядя на дядю. Ведь в унтер-офицеры брали преимущественно дворян. Не дворяне до производства в унтер-офицеры должны были служить рядовыми 4 года. Затем производились в старших унтер-офицеров, а далее в фельдфебели (в кавалерии — вахмистры), которые уже могли за заслуги стать обер-офицерами.

Лицо Мефодия просветлело, и он с благодарностью склонился, понимая, что Пётр Иванович решил взять мальчишку под опеку.

— Благодарю вас, Ваше благородие.

Пётр Иванович, жестом руки прервав его благодарности, заявил с неизменным достоинством:

— А ты, Мефодий, на службу вернись и в должности восстановись.

К этому времени Анастасия успела накрыть стол и, вернувшись к ним, ласково пригласила их в дом.

Пётр, зайдя внутрь, обвёл помещение строгим взглядом, оценивая убранство. Он сел за стол, снял перчатки и аккуратно положил их в сторону. Затем, глядя на Настю, он начал говорить:

— Я имел честь посещать вашего батюшку, когда он еще был жив, — сказал он, вспоминая прошлое. — Приезжал сюда вместе с супругой Еленой Петровной, а также с сыном Александром и дочерью Марией.

При упоминании имени Александра Настя невольно опустила взгляд, и в этот момент Мефодий напрягся, чувствуя себя неловко. Единственным, кто не разделял общего настроения, был Шурка, который, казалось, был совершенно поглощён пирогом и не обращал внимания на их беседу.

— Я не собираюсь докучать вам вопросами о том, как так вышло и почему, — продолжал Пётр. — Назад дороги нет. Такова судьба, — произнёс он, стараясь смягчить голос. — Но вот что я хочу сказать: я желаю взять под опеку своего законного внука. Потому что это…

В этот момент Пётр замолчал, заметив, как взгляды Куртилиных, полные ожидания, устремились на него. Немного подумав, он продолжил:

— Потому что это было последним желанием моего сына.

Когда Анастасия услышала о предсмертной просьбе Александра, её сердце сжалось. Значит, визит Александра в ту роковую ночь не был случайным. Он пришёл, осознав, что упустил её любовь и что, возможно, это был его последний шанс что-то изменить в своей жизни, но дверь той ночью открыл Мефодий, и Саша сделал свои выводы. Настя любила его и продолжала любить, несмотря на то, что понимала: их судьбе не суждено было переплестись. Смерть Воронова лишь подтвердила все её печальные предположения.

— Мы не против, — произнесла она, наконец, собравшись с мыслями. — Вы можете навещать Сашу сколько угодно. Мы всегда будем рады видеть вас.

Пётр, услышав это, просиял и даже улыбнулся, хотя его лицо всё ещё сохраняло маску строгости.

— Значит, так и порешаем, — сказал он, глядя на мальчика, который, услышав о том, что этот важный дядя приходится ему дедушкой, пришел в полный восторг.

— А когда мы поедем в Петербург, дяденька? — с любопытством спросил он.

— Сашенька, этот твой дедушка. Обращайся к нему как подобает, — напомнил Мефодий, бросив вопросительный взгляд на Петра, как будто спрашивая, как именно следует обращаться.

— Называй меня просто дедом, — ответил Пётр, улыбаясь.

— А когда мы поедем в Петербург, деда? — снова настойчиво повторил вопрос мальчик, нахмурившись от непонимания, почему взрослые не спешат отвечать на его вопросы. Все засмеялись.

Спустя пять лет Пётр Иванович принял решение перевезти своего внука Сашу в Санкт-Петербург. Этот поступок стал для него не просто изменением места жительства внука, а попыткой восполнить пустоту, зияющую в его душе после смерти любимого сына. В своём внуке он видел отражение Александра, его продолжение, и поэтому взялся за его воспитание с невероятной тщательностью и преданностью. Мальчик поступил в престижное военно-учебное заведение, где начал подготовку к блестящей офицерской карьере, продолжая славную традицию семьи.

Саша, воспитанный в атмосфере любви и заботы, рос послушным и старательным ребёнком. Он с жадностью впитывал знания, стремясь достичь наивысших результатов во всех начинаниях. Его успехи стали настоящим бальзамом для ран Петра, который будто обрёл новую цель в жизни, направляя всю свою энергию на воспитание внука. Елена Петровна, супруга Петра Ивановича, безмерно любила внука, окружая его лаской и заботой, балуя подарками и вниманием. Она, как и муж, видела в нём светлое будущее.

Несмотря на всю радость, Пётр Иванович извлёк урок из собственного опыта и избегал чрезмерного давления на мальчика. Он давал Саше свободу выбора, позволяя ему принимать самостоятельные решения, даже в самых незначительных вопросах. И каждый раз Саша, руководствуясь интуицией и глубоким уважением к деду, выбирал путь, который безукоризненно одобрял Пётр Иванович. Мария, тётя Саши, также вносила свою лепту в воспитание мальчика. Она часто рассказывала Саше о его отце, демонстрируя ему письма Александра, его личное оружие — фамильный кортик, хранившийся как реликвия, и великолепные военные мундиры. Шурка часами рассматривал эти вещи, впитывая информацию о том, кого он видел всего один раз в жизни.

Безмятежная жизнь Саши закончилась в день его совершеннолетия. Подслушав обрывки разговора между однокурсниками, он узнал, что за глаза его считают незаконнорожденным, другим словом — ублюдком. В этот день его душевная теплота дала трещину, и, вступив в конфликт, он наказал обидчиков, тем самым оказавшись в числе нарушителей дисциплины и частенько был бит батогами и прозябал на гаупфахте. Задир не стало меньше и защищать свою честь приходилось регулярно. Детская доверчивость уступила место несгибаемости и неуступчивости, закалившими его натуру.