Летние гости

Через пять минут они уже в пути. Энни могла бы проехать этим маршрутом с закрытыми глазами, так мало все изменилось за четыре года, что она была в отъезде. Времени пятый час, но солнце все еще жарит. Деклан болтает, рассказывая, что происходило в Баллианне, пока Энни тут не было.

В городах и деревнях, которые они проезжают, люди сидят под зонтами около пабов, их руки загорели, а лица раскраснелись. Стоило приехать сюда, чтобы увидеть такое чудо, как залитый солнцем ирландский песчаный пляж, где соль проступает на коже и где песок забивается в каждую щелку, и люди приехали и гуляют по улицам до пляжа и обратно.

Машина делает резкий поворот вправо к побережью, и, по мере того как Деклан прибавляет скорость, Энни все нетерпеливее смотрит вперед, ждет, когда же покажется океан. Конечно, он по-прежнему там, сначала в виде крошечного светлого пятна вдалеке, в у-образном проеме между двумя горами («тизер-вид», как она любила говорить), а затем через пару миль, за следующим крутым поворотом, где скалы расступаются, внезапно возникает величественная синева, простирающаяся настолько далеко, насколько видит глаз, и где-то там океан сливается с небом, и следующая остановка – Америка. У нее всегда захватывает дух, когда она видит это, особенно в такой день – день, когда хочется верить, что твоя жизнь может быть такой же красивой, как пейзаж на открытке.

– Как там твой лондонский приятель? Твоя большая любовь?

Она качает головой и ничего не говорит. От упоминания Эда у нее дергает под ложечкой.

– Ой, прости, Энни, – говорит Деклан, взглянув на нее. – Нужно было иметь мужество, чтобы тогда отменить свадьбу с Филипом. Не жалеешь?

Она много раз задавала себе этот вопрос, и ответ всегда был один и тот же, несмотря на все, что случилось потом.

– Нет. Филип – отличный парень, но у нас бы ничего не вышло.

Деклан выгибает бровь.

– Филип бы с тобой не согласился. Да и все думали, что вы идеальная пара.

– Особенно папа. Он тогда расстроился больше, чем сам Филип. Отчасти поэтому я так долго не приезжала.

Это объяснение – самое близкое к истине, что она готова открыть.

– Я слышал, что операция на бедре у твоего отца прошла не совсем хорошо. Это, наверное, плохо сказалось на его покладистости.

– Для мамы это настоящий кошмар, а теперь еще ситуация с зятем добавила сложностей.

– Никто из нас этого не ожидал. Ну, ты теперь дома, это главное. Теперь есть тот, кто разберется с этим лучше всех.

К счастью, Деклан не расспрашивает дальше о ее лондонском романе. Прошло четыре года с тех пор, как она отменила свадьбу с Филипом всего за две недели до банкета, шокировав даже себя тем, что осмелилась на это. Филип очень долго ухаживал за ней. Но как только Эд вошел в ее жизнь, все остальные перестали существовать. Отмена свадьбы казалась малой ценой за ту жизнь, которую она мечтала разделить с Эдом, хотя она отлично знала, насколько Филип и ее родители были расстроены.

– Честно признаться, здорово, что ты тогда отменила свадьбу, – говорит Деклан. – Ты ненадолго отвела внимание от меня. Несколько месяцев после этого никто даже мельком не реагировал на мои выходки. – Он ухмыляется.

Знакомые названия проносятся мимо нее миля за милей: Гленбей, Кэрсивин, поворот направо на Ринро и Портмаги… И наконец, церковь на перекрестке, где Деклан выбирает правую дорогу, вдоль побережья. И вот они въезжают в деревню. Баллианна нежится в лучах заходящего солнца, такая же гостеприимная, как и всегда. Неожиданно для нее самой на глаза Энни вдруг наворачиваются слезы.

На какое-то время ей удалось убедить себя, что Лондон – ее дом, а теперь она осознает, что это не так. Правда, и сюда она едет как бы и не домой. Считается, что время лечит. Но время ничего не меняет. Что там говорят буддисты? Куда бы ты ни шел – ты уже там. Энни убедилась в этом на собственном горьком опыте.

– Не хочешь пропустить бокальчик в «Рыбаке»? – Деклан, не дожидаясь ее ответа, съезжает на обочину. – Чтобы морально подготовиться к воссоединению с семьей, – ухмыляется он. – Внутри будет пусто, в такую погоду все сидят на улице.

– Ну давай, только по-быстрому.

В сумраке паба Энни садится за угловой столик и сразу чувствует себя так, словно никуда не уезжала. Удивленный лосось таращится на нее из стеклянной витрины для трофеев, один из призовых уловов прошлых лет, размещенных на стенах вокруг барной стойки. Деклан прав: здесь почти никого, только несколько местных стариков в плоских кепках у бара пьют свои пинты пива и тихо разговаривают. Возможно, они торчат тут не один век.

Деклан возвращается с напитками и садится.

– Итак, надолго ты сюда?

Она пожимает плечами.

– Не знаю, правда. Думаю, на сколько потребуется. Я в творческом отпуске, поэтому у меня есть три месяца. У мамы большие проблемы, как ты догадываешься, дополнительная пара рук ей явно понадобится. Я подумала, что помогу ей разобраться с соцсетями, обновлю сайт, хотя сейчас, скорее всего, ей не до этого… А ты?

– Все еще торгую недвижимостью и играю в гольф.

– Даже не могу вспомнить, когда последний раз играла.

– Так ты снова одна, Энни? В твоей жизни сейчас нет мужчины?

– Да, и мне это нравится.

– Не верится.

– Это правда.

Деклан делает большой глоток из своей кружки и какое-то время смотрит на нее.

– Ты можешь обмануть своих лондонцев этой болтовней, но я-то твой друг детства…

– Я серьезно, Деклан. Я решила, что мне лучше одной.

– Это фигня. Ты просто еще не встретила подходящего парня.

– А ты? Уже встретил подходящую девушку?

– Нет, но это…

– Другое? Давай сменим тему, пожалуйста?

– Как скажешь. – Деклан картинно поднимает руки вверх, сдаваясь. – Я уже и забыл, какой колючкой ты можешь быть. Спорить с тобой всегда было бессмысленно. Может, ты и права насчет того, чтобы оставаться без пары.

Она улыбается, расслабившись, потому что они вернулись к знакомому шутливому тону.

– Какие у тебя планы? Не считая топтания поля для гольфа…

– Я до сих пор даю в клубе уроки, если ты об этом. На самом деле в наши дни это надежнее, чем бизнес с недвижимостью, но и там ситуация потихоньку улучшается. Мы с Доналом все еще в деле. Я оставил ему все бумажные дела. Предпочитаю заключать сделки прямо на поле для гольфа.

– Ну еще бы! – Она смеется.

На мгновение он становится серьезным.

– Как бы мы все ни скучали по тебе, Энни, ты была права, что свалила отсюда в Лондон. Ты переросла здешних. Я всегда знал, что для игры тебе нужна площадка побольше.

– Ну не знаю. – Она пожимает плечами. – Хотя мне не помешало бы немного отдохнуть, пока я дома, это точно. Я устала, скажу тебе правду. Это были напряженные несколько лет, Лондон выжимает досуха.

– Что ж, я рад, что ты вернулась, даже если ненадолго.

– Я рассчитываю, что ты меня поддержишь, пока я здесь, иначе я свихнусь. Без твоей помощи я не смогу долго продержаться в отеле.

– Ты имеешь в виду, в лоне семьи, – говорит Деклан, его глаза блестят озорством.

– Туше! – смеется Энни и допивает свой бокал. – Мне правда пора.

– Ты не останешься подольше? – Он явно удручен. – Мне очень хотелось послушать про твою гламурную жизнь в Лондоне. Знаешь, про лондонскую бизнесвуман, которой еще нет и сорока, объект всеобщего внимания: создает знаменитые бренды, вы их обязательно купите.

Деклан явно впечатлен, он цитирует недавнюю статью из «Гардиан».

Энни качает головой.

– О-о-о, – тянет она. – Так ты ее читал.

– Все тут только и говорили об этом. Можно подумать, ты не знала, что так будет.

– Ну, наверное.

– У нас здесь теперь есть интернет и все такое, Энни, мы в курсе всех новостей.

– Ну понятно.

– Серьезно, мы очень гордимся тобой.

Когда они возвращаются к машине, дует легкий ветерок, а свежий воздух навевает сонливость. Встреченным по пути людям она улыбается. Она никого из них не знает, и теплота и непринужденность, с которыми они здороваются, напоминают ей, как же давно она не бывала в этих местах. Энни и забыла, как легко люди здесь общаются, как естественно остановиться и поболтать с человеком ни о чем.

Вернувшись в машину, они проезжают деревню насквозь, и Энни замечает новые магазины и кафе, появившиеся за время ее отсутствия, потом улыбается, видя знакомые дома, коттеджи и достопримечательности, которые остались прежними.

Они едут по дороге, ведущей к скалам, слева от нее нежное, васильково-голубое море. Ее сердце бьется немного быстрее, взбудораженное, как и раньше, знакомой красотой гор, охраняющих залив, многоцветьем пурпурных, коричневых и зеленых оттенков, мягко перетекающих один в другой в предвечерней дымке, блеском моря внизу. А затем из-за поворота резко возникает отель «Баллианна Бэй», мягкий известняк его стен тепло светится в лучах вечернего солнца. Деклан въезжает на парковку, почти пустую, вытаскивает из багажника чемодан Энни и отдает ей.

– Ты не зайдешь? – говорит она, внезапно испугавшись, что сейчас со всеми встретится.

– Нет, мне нужно назад в клуб. Кроме того, не хочется мешать трогательному воссоединению.

– Спасибо, что встретил. – Она обнимает его. – Это было так мило с твоей стороны.

– Я знаю, – говорит он, целуя ее в щеку. – Как хорошо, что ты вернулась, Энни.

Деклан уходит, и Энни, глубоко вздохнув, берет чемодан и направляется ко входу в отель.

Один вздох, и она мыслями переносится в прошлое, туда, где ей было шесть. В ту минуту, когда она переступает порог, по ней ударяет смесь запахов: лака, пчелиного воска и тлеющего в камине дерна, – безошибочно узнаваемый аромат детства. Она даже останавливается, чтобы заново впитать атмосферу знакомого до последней детали лобби: на обшитых панелями стенах висят пейзажи, располагаются оконные проемы красивой формы, на старинных столах есть место для книг, цветов и местной прессы, она улыбается, увидев в камине брикеты горящего торфа – даже сейчас, летом. Бреда, будучи первоклассным отельером, не отказывается от строгих стандартов, которыми всегда гордилась ее семья: здесь в отеле она совместила строгий порядок и ненавязчивое гостеприимство, а комфортную роскошь дополнила атмосферой непринужденной, ненавязчивой эффективности.

Энни быстро проходит к стойке регистрации и называет свою фамилию молодой девушке.

– Я хочу забрать ключи от моего коттеджа.

– Энни Салливан, добро пожаловать. – Девушка с интересом оглядывает ее. – Ваш коттедж номер пять. Мы ждали вас. Позвольте показать вам дорогу.

– Не нужно, спасибо. – Энни берет ключи. – Я все тут знаю.

Коттеджи всего в трех минутах ходьбы, но не успевает она дойти до двери, как у нее звонит телефон.

– Привет, мам. Я уже приехала, хочу сначала обустроиться…

– О, Энни, ты уже здесь, это чудесно! Ты же придешь на ужин? Не будет ничего особенного, конечно… И ты не видела еще нашу новую квартиру. – По голосу слышно, что мать нервничает.

Энни совсем не хочется сейчас идти на семейный ужин, но она чувствует, что мать с тревогой ждет ответа, поэтому говорит:

– Конечно, мам, разумеется.

– Отлично. – Она явственно слышит облегчение в тоне матери. – Тогда в семь часов. И, Энни… – Многозначительная пауза. – …твой отец очень рад, что ты приехала. Он будет счастлив тебя увидеть. На самом деле, – понижает она голос, – он очень волнуется. В последнее время он совсем не так бодр, как обычно, ты его просто не узнаешь, могу тебе сказать.

– Тогда в семь, мам. Пока.

Внезапно на Энни наваливается усталость. Не от путешествия, хотя два перелета и поездка на машине очень ее вымотали, а от перспективы провести вечер с родителями, которых она не видела вместе с тех самых пор, как в спешке уехала четыре года назад. Они точно будут нервничать. Мать станет суетиться, отец притворится веселым и сердечным, а Энни будет подыгрывать всему этому. Она родом из семьи, хорошо разбирающейся в притворстве. Она может сыграть с ними в их собственную игру. В конце концов, это просто ужин, а не дознание испанской инквизиции. Оно будет позже.

Она заносит сумки в спальню, открывает окно, чтобы проветрить комнату, а затем смотрит на часы. До ужина еще есть время, можно прогуляться, и это хорошо, потому что ей беспокойно. Коттедж, каким бы красивым он ни был, – это не дом, а всего лишь очередные стены, которые будто насмехаются над ней – безлично, анонимно, преходяще, – последнее время именно эти слова она ловит прямо из воздуха.

Она одалживает ключи от гостиничного джипа у Динни, который все улыбается и кивает, будто не до конца веря в ее возвращение. Потом преодолевает совсем короткий путь к своей любимой части пляжа, что сразу позади старинного особняка Кейбл-Лодж, останавливается у приметной кучи валунов на вершине утеса и выходит, вдыхая пьянящий воздух.

Это место достаточно далеко и от отеля, и от деревни, чтобы не страдать от неуемного любопытства туристов, а большинство местных жителей не готовы преодолевать довольно опасный склон, потому что здесь приходится аккуратно сползать по деревянным ступенькам длинного извилистого спуска к небольшой бухте внизу. Некоторые утверждают, что уединенная бухта когда-то целиком принадлежала старому особняку, оттуда она хорошо просматривается, но в нем давно никто не живет, так что никто уже не беспокоится, что проникает на чужую территорию. Бухту называли просто Бухтой, и, наверное, это до сих пор самое любимое место Энни на всей земле.

Она пытается вспомнить, когда впервые пришла сюда, но не получается. Наверное, давно, в детстве. Она перебирает обрывки воспоминаний, которые всплывают из глубины памяти… пикники с родителями и сестрой в окружении собак, раскладных стульев, ведерок и лопаток, надувных матрасов и нарукавников… красочные обломки детских лет. Позже были свидания, прогулки под луной, первые поцелуи, местный молодняк, раскрывающий это секретное место приезжим сверстникам – все всегда впечатлялись видом живописной бухты, на мгновение теряя свое нарочитое городское безразличие.

Она сбрасывает кроссовки, закатывает джинсы и идет по кромке воды, ахая, когда волна окатывает ее ноги. Она ищет и находит тот самый камень, на котором любила сидеть, легко залезает в его ложбинку и прижимает колени к груди, вдыхая резкий запах моря. Море успокаивает ее, дыхание выравнивается, она позволяет воспоминаниям всплывать на поверхность и рассеиваться, теряясь в шуме волн.

ПАТ

Мы идем на пляж – на самом деле достаточно крутой пляж.

Он находится у подножия крутой лестницы из сотни ступенек, ведущих прямо вниз со скалы, откуда наш Кейбл-Лодж смотрит на море. Мы с Шоном скачем впереди, папа спускается медленнее, но в конце концов он тоже оказывается внизу.

Шон – это мой брат-близнец. Он больше не разговаривает. Я выше него на полдюйма. Раньше он был шумным и болтливым, а сейчас нет. У него ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство. Поэтому он и не разговаривает. Меня это не беспокоит, потому что я неплохо умею читать его мысли. Всегда умел, у близнецов такое бывает.

Придя на пляж, я думаю о маме. Она называла нас «пляжные балбесы», потому что при любой возможности мы всегда туда удирали – занимались серфингом, плавали или играли в мяч. А папа называл маму своей пташкой-серферкой, когда хотел ее подразнить, на что она отвечала, что технически она серферка-наседка. Я скучаю по маме, но до сих пор очень злюсь на нее и иногда думаю, что хорошо, что ее сейчас нет рядом. Боюсь, я бы ей такого наговорил… Дело в том, что это она во всем виновата, она все испортила. Папа старается, но я знаю, как ему тяжело без нее. И Шон… ну с Шоном совсем другое дело. В общем, мы сейчас здесь, и из этого надо выжать максимум. Дом тоже крутой, он вроде бы очень старый, ему больше ста лет, а раньше это был охотничий домик. Папа объяснил, что раньше люди останавливались там, когда их приглашали на охоту или рыбалку. Пострелять не по мишеням, как у нас дома, а по настоящим птицам. Потом там жил самый первый чел, который управлял самой первой кабельной телеграфной станцией, а уж потом Кейбл-Лодж стал просто обычным домом. Мы арендуем его, потому что там уже давно никто не живет, и папа говорит, что здесь атмосферно, а это помогает ему в работе. Сейчас он фотографирует на свою камеру, проверяет локации и все такое. Пляж пустой, вокруг никого. Ну кроме нас, потому что сейчас уже полшестого и большинство людей разошлись по домам.

Я бы занял отдельную комнату в доме, их же в доме предостаточно, но Шону захотелось жить вместе со мной, и мне, конечно, пришлось ему это позволить, потому что он все еще травмированный. Хотя я не совсем понимаю, чего он отмалчивается. Ну что такого-то? Я был там, я знаю, что произошло, никто не собирается винить его или типа того… И вообще, это все уже прошло. Я ему так и сказал, но он все равно молчит.

Через какое-то время мы разворачиваемся, чтобы пойти обратно. Папа говорит, что он проголодался и пора есть. И именно тогда мы видим ее. Она сидит на камне, смотрит на море, и ветер развевает ее волосы. Она напоминает мне русалку, не Ариэль из мультфильма, а настоящую, из-за того, какие у нее длинные золотые волосы. А еще потому, что она так сидит, что ее ног совсем не видно. Она нас не замечает, а папа жестом просит, чтобы мы молча подождали, затем садится на корточки и делает несколько снимков, что, по-моему, неправильно, пусть мы и довольно далеко от нее. Потом мы уходим. Оглянувшись назад, я вижу, что она все еще там, на камне, хотя уже холодает.

– Эй! – говорит папа, переходя на бег. – Кто последний, тот чистит картошку.

Какая мать станет нервничать перед встречей с собственной дочерью? Бреда пытается убедить себя, что просто взбудоражена, и это правда, конечно, но еще она нервничает, определенно нервничает. Она хочет, чтобы сегодня все было идеально, а ведь многое может пойти не по плану. Прошло четыре года с тех пор, как они виделись в последний раз, с тех пор, как Энни поссорилась с отцом и уехала из дома, отменив свадьбу. Бреда не выдержит, если они снова поругаются. Она так и не выяснила, что именно было сказано в пылу того спора, но она знала своего мужа достаточно хорошо, чтобы догадаться, что, услышав, что он вот-вот потеряет любимого будущего зятя, Конор, видимо, бросил дочери очень обидные необоснованные обвинения. Когда Конор выходил из себя, это всегда было ужасно, но в тот раз он впервые по-настоящему разозлился на одну из своих девочек. Потом он отказывался обсуждать тот случай даже с Бредой.

Но Энни вернулась домой. Это единственное, что имеет значение. На всякий случай Бреда серьезно предупредила Конора, чтобы тот вел себя потактичнее, но, честно говоря, она видела, что он и сам нервничает. Он обожает обеих своих дочек, но иногда просто не может с собой ничего поделать. Он не самый вежливый человек, и это еще слабо сказано. Поэтому она с ним все тщательно обсудила: не должно быть ни разговоров о кавалерах, ни упоминаний о свадьбе, которой не было, ни назойливых вопросов.

Ей бы хотелось добавить: «И не пей слишком много», – но это только испортило бы ему настроение. Придется самой за этим проследить. Если вечер пройдет гладко, это станет хорошим началом. «Шаг за шагом», – напоминает она себе.

Энни слишком похожа на отца, думает Бреда, вот в чем проблема. Только Энни унаследовала от Конора его лучшие черты. Его необычный цвет глаз и волос, его обаятельную манеру общения, его энергичный, живой ум. Но Конор ленив и зависим от внимания и лести окружающих, а Энни трудолюбива и самостоятельна. И пока, слава богу, если дочь чем и страдает, так это трудоголизмом. Нет, в этом отношении ей следует беспокоиться не об Энни, а о Ди и ее муже Джоне, они тщеславны, но не время сейчас думать о Ди. Сегодняшний вечер посвящен Энни, ужин должен пройти гладко, чтобы прошлое наконец осталось в прошлом.

Она проверяет стол в последний раз и придирчиво осматривает Конора, который чувствует себя неуверенно, надев свой лучший темно-синий костюм и новую рубашку.

– Нормально? – спрашивает он. Очевидно, он тоже волнуется.

– Отлично, – говорит Бреда. – Ты выглядишь очень… импозантно.

Неожиданный комплимент вызывает на его лице улыбку, но это правда. Он по-прежнему красивый мужчина, хотя и немного постаревший, как и она сама.

– Ты прекрасно выглядишь, Бреда, – говорит он, протягивая руку к костылю.

Раздается звонок, заставляя их обоих подпрыгнуть.

– Ты откроешь? – осторожно спрашивает он.

– Мы откроем, – говорит она. – Это будет прекрасный вечер, и мы насладимся каждой минутой.

Она внезапно очень ясно осознает, что пытается успокоить не только мужа, но и саму себя, и они вместе идут встретить дочь, вернувшуюся домой.

После всех объятий и восклицаний, Энни едва успевает поставить на пол подарки, привезенные из Лондона, и взять бокал шампанского, который протягивает ей отец, как маленькая фигурка вбегает в комнату и бросается Энни на шею.

– Грейси! – задыхается она, смеясь, когда племянница чуть не сбивает ее с ног.

– Она весь день готовилась встречать тебя. – Бреда смеется, а Конор гладит Грейси по голове.

– Ну, как тебе? – Грейси отступает назад, чтобы Энни могла ее рассмотреть. На ней синяя футболка с надписью «Розовый – мой второй любимый цвет» и многослойная сетчатая фиолетовая юбка, под которую надеты полосатые красно-черные легинсы. Венчает эту красоту черная кожаная байкерская куртка, которую Энни прислала из Лондона, и такие же кожаные ботинки почти по колено. На голове у нее дикая путаница темных кудряшек, и все вместе выглядит очаровательно. Безумно, но очаровательно.

– Я думаю, ты выглядишь потрясающе, – говорит Энни. – Как настоящая модница.

– Или «Ангел ада», – усмехается Конор.

– Кто такие «Ангелы ада»?

– Банда байкеров, которые разъезжают по округе и всех терроризируют.

– Круто, – говорит Грейси.

– Она не расстается ни с курткой, ни с ботинками с тех пор, как ты их прислала, – говорит Бреда. – Даже в такую жару. Нужно бы забрать их у нее.

– Мама говорит, что красота требует жертв, – возражает Грейси.

– А где Ди? – спрашивает Энни. – Я звонила ей сто раз, но она не отвечает.

– Она уехала на пару недель в Португалию. – Бреда говорит вроде бы небрежно, но не смотрит Энни в глаза.

– Она уехала сегодня утром, – добавляет Грейси. – Сказала, что ей нужно вырваться отсюда. У нее типа голова не соображает.

– Вот как? – Энни смотрит на Бреду.

– Ей будет полезно сменить обстановку, – говорит Бреда, многозначительно глядя на Энни поверх головы Грейси. – Конечно, она скоро вернется. А теперь, Грейси, дорогая, сними эту красивую куртку, хорошо, только на время ужина?

– Обязательно? – Девочка смотрит на Энни.

– Нет, но ты можешь что-нибудь пролить на нее, и будет обидно.

Грейси с большой осторожностью вешает куртку на спинку стула.

Новая квартира прекрасна, она занимает весь верхний этаж отремонтированного в отсутствие Энни крыла отеля. Здесь три спальни, просторная гостиная и столовая, а также шикарная кухня.

– Она огромная – можно заблудиться, правда, Конор? И так здорово, что нигде нет ступенек.

На ужин прекрасное горячее из лосося. Бреда сразу же рассказывает, что его приготовил Виктор, новый шеф-повар.

– Одно из преимуществ жизни в отеле.

Она сильно переживает, понимает Энни. Сделала прическу, надела свой лучший жемчуг и подходящие серьги. Она выглядит уставшей и даже еще более измученной, чем в тот раз, когда приезжала к Энни в Лондон.

– Да, мама, у тебя и так забот полон рот, чтобы еще и самой готовить, – соглашается Энни. Она надеется, так переключит разговор на темы, которые нужно обсудить, но этого явно избегают.

– Ну, обычно готовлю сама, – говорит мама. – Но, когда сегодня утром Виктор сказал, что будет лосось, я подумала, что могла бы…

– Как твое бедро, пап? – спрашивает Энни нейтральным тоном. Конор раскраснелся, и Энни раздумывает, почему, когда он наполняет ее бокал, а затем щедро наливает себе, у него трясутся руки – из-за алкоголя или от волнения. Это первый вопрос, который она задала именно ему, и он, кажется, обрадовался и вздохнул с облегчением, эту-то тему можно смело обсуждать.

– Отвратительно. – Он качает головой. – Этот хирург, к которому меня отправил доктор Майк, я рассказывал, он из Дублина, вообще все испортил. Нужно подать на него в суд.

– Ох, как жаль, папа. Не повезло.

Энни и ее мать переглядываются.

– К сожалению, ему до сих пор очень больно, – говорит Бреда.

– Я плохо сплю, часто просыпаюсь, а обезболивающее и снотворное не помогают. – Он с удовольствием продолжает эту тему: – Единственное, что приносит хоть какое-то облегчение, – это капелька виски.

– Ну это хоть что-то, наверное.

– Эм-м, как долго ты пробудешь дома, Энни? – спрашивает отец.

– Точно не знаю. Мы проходили через слияние, и это были очень тяжелые несколько месяцев. Они хотят, чтобы я осталась работать креативным директором, но мне нужно серьезно подумать. Мне полагается творческий отпуск, поэтому я решила взять паузу и посмотреть, что будет через пару месяцев…