Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни

«Мятежный партком»

Одна из самых драматичных страниц жизни Института истории АН СССР – идеологические баталии 1960-х годов. Я хорошо помню эти события, так как в них были вовлечены почти все сотрудники института. Крупная немецкая газета назвала то, что происходило в те годы в Институте, – «Противостоянием с ЦК». Может, это и было очевидным преувеличением, но на поверхности было реальное столкновение партийного комитета института с высшим начальством в лице отделов Центрального Комитета Коммунистической партии и Московского горкома партии.

Новый партком института, куда вошли ряд известных и молодых историков (В.П. Данилов – секретарь парткома, К.Н. Тарновский, Я.С. Драбкин и другие), выступил с программой некоторой демократизации институтской жизни и большей свободы творчества. Среди высказываний были и пожелания смягчения или даже отмены цензуры.

В стране уже явно наблюдался отход от «оттепели» второй половины 1950-х годов и ужесточение идеологического контроля. И в этой ситуации позиция «мятежного парткома» вызвала неприятие со стороны идеологического партийного руководства. Но дело не ограничилось лишь одним недовольством. На партком и на институт в целом начал оказываться жесткий нажим с требованием прекратить «идеологическую ревизию» и отход от принципов марксизма-ленинизма.

Ситуация обострялась тем, что в самом институте было значительное число сотрудников, привычных к нормам и принципам партийной жизни и организации научной деятельности.

В дело вмешались московский горком и работники районного партийного комитета. Я прекрасно помню беспрерывные собрания и дискуссии в институте, проходившие в нервной обстановке, с накалом страстей и разногласий. На одном из таких собраний известный историк А.Я. Аврех потерял сознание прямо в зале заседаний.

Раскол обнаружился и в руководстве института. Директор его в той обстановке пытался защитить «мятежников». В то же время заместители директора солидаризировались с официальной линией партийных органов. Все это создавало условия для дополнительного напряжения в институте.

Несколько членов парткома были сторонниками «нового направления» в изучении истории России в начале XX столетия.

Следует особенно подчеркнуть, что по большому счету все сторонники демократических перемен отнюдь не были диссидентами или противниками социалистической и коммунистической идеологии. Они стремились лишь к смягчению идеологического контроля, к большей самостоятельности ученых в выборе тем для исследования и в их решениях.

Но руководство Отдела науки ЦК во главе с С.П. Трапезниковым было готово пойти на крайние меры. Им «помогали» и западные средства информации, писавшие о конфликте части советских историков с партийным и советским руководством страны.

Я помню, как на самом пике напряженности Трапезников устроил расширенное заседание актива историков, на котором тон задавали сотрудники Института марксизма-ленинизма и других аналогичных учреждений. Из Института истории были приглашены в основном сторонники официальной позиции. Общий тон заседания был необычайно резким. Многие выступающие ссылались именно на публикации на Западе, обвиняя тем самым «ревизионистов» в следовании за западными идеологами.

На этот раз резолюция собрания напоминала последнее предупреждение, она изобиловала формулировками, в которых говорилось об отступлении от принципов марксизма-ленинизма, о ревизионистской идеологии и т.п.

И все же в ЦК не решались на такие предлагаемые меры, как роспуск парткома или на возбуждение персональных дел против наиболее активных его членов. В итоге в ЦК приняли далеко неординарное решение. Институт истории Академии наук был ликвидирован, а вместо него было создано два новых института: Институт отечественной истории и Институт всеобщей истории.

Соответственно, перестал существовать прежний партком, а «мятежные» ревизионисты разделились по разным институтам.

Но история на этом не закончилась. Ряд сотрудников, активно работавших над новыми подходами к методологии, перешли в Институт всеобщей истории, в новый сектор по подготовке многотомного труда «Всемирная история» во главе с талантливым историком М.Я. Гефтером.

Они организовывали интересные творческие конференции, подготавливали научные труды. И теперь уже против этих людей и их изданий был направлен гнев «начальства». Директором института стал (по совместительству) академик-секретарь Отделения истории Е.М. Жуков. Он был большим мастером компромисса, соглашался с мнением вышестоящих инстанций о том, что в деятельности сектора было много недостатков, но одновременно не отдал их на ликвидацию и заклание.

С тех пор прошло уже много лет; для молодого поколения, которому мы рассказываем о тех событиях, они кажутся малозначительными и, откровенно говоря, не слишком интересными. Но я вспоминаю об этом случае, прекрасно понимая, что в той непростой жизни «люди из парткома» и многие десятки им сочувствующих, как правило, прошедших войну, выросли на идеях ХХ съезда и борьбы с культом личности Сталина. Как я их помню, они верили в идеалы социализма, считали, что Сталин и неосталинисты предавали «святое дело» Ленина и его идеалы.

Я пишу об этом еще и потому, что для моей жизни и восприятия, для эволюции моего внутреннего мира это были важные и существенные события. Они помогали мне преодолевать конформизм, укрепляли осознание того, что честность и порядочность, свобода творчества и право на собственное мнение – не абстрактные категории, а реальные ценности, вокруг которых сталкиваются разные интересы, в том числе и идеологическое противостояние.

Такой опыт не проходит даром, он никогда не исчезал ни из сознания, ни из истории моей жизни.

Выборы в Академию наук

Одно из моих ярких воспоминаний – выборы членов Академии наук.

В Отделениях Академии наук через определенный промежуток времени проводились выборы новых действительных членов и членов-корреспондентов. Всегда было много претендентов на избрание. Как и при любых выборах кипели страсти, сталкивались интересы отдельных личностей и групп влияния. Выборы всегда заканчивались победой для одних, разочарованием и обидами для других.

Выборы проходили и в Отделении истории. В течение длительного времени я был ученым секретарем Отделения и, соответственно, секретарем при выборах в члены Академии. Хорошо помню, как я ездил с членами избирательной комиссии с урной к тем членам Академии, которые по тем или иным причинам не могли лично присутствовать на выборах в здании Отделения.

Я видел, как сталкивались факторы объективные и чисто субъективные. Довольно часто в них проявлялись и общественные настроения, идеологические принятия или отторжения тех или иных кандидатов. Но я бы не стал писать обо всем этом, если бы не то, как проходили выборы уже на Общем собрании всей Академии.

По устойчивому порядку сначала проходили выборы по Отделениям, а затем избранных кандидатов должны были утвердить или отклонить на Общем собрании. И в Отделениях, и на Общем собрании для избрания требовалось 2/3 голосов. Я присутствовал на Общих собраниях как секретарь Отделения и мог наблюдать весь выборный процесс.

И где-то в 70-х годах довольно неожиданно этот выборный процесс получил некий общественно-политический характер. Началось с того, что в Отделениях естественных наук (прежде всего, в физике и в математике) члены Академии стали проявлять недовольство тем, как проходят выборы в Отделениях общественных наук.

Знакомые физики рассказывали, что речь идет о том, что по специальностямистория, философия и экономика выбирают в члены Академии людей с крайне ортодоксальными консервативными взглядами. Не следует забывать, что все это происходило в тот период, когда в стране шел процесс явного отхода от настроений ХХ съезда и возврата к оправданию сталинских времен.

Думаю, что этот процесс повлиял на настроения наших коллег из сферы естественных наук, где традиционно превалировали более либеральные настроения. И эти настроения явно и ярко проявились при выборах в Академии наук.

Сегодня, вспоминая об этом, я понимаю, что был выработан определенный механизм. Он состоял в следующем. Когда на Общем собрании рассматривались кандидатуры тех, кто был избран на собраниях Отделения, то, как правило, не было подробных обсуждений, а задавались вопросы. И когда шла речь о кандидатах из профиля общественных наук, то прежде всего физики начинали задавать вопросы, особенно тем кандидатам, которые казались слишком ортодоксальными.

Наиболее очевидно это проявилось при рассмотрении кандидатуры тогдашнего зав. отделом наук ЦК КПСС С.П. Трапезникова. Он был избран в члены-корреспонденты АН по специальности история. Перед выборами он сделал доклад на Общем собрании Академии, который был подготовлен по всем параметрам жестко догматическогохарактера, с осуждением всякого инакомыслия, что, конечно, расходилось с представлениями многих членов Академии, особенно из Отделений естественных наук.

Я помню, как в Доме ученых на Кропоткинской улице в ходе Общего собрания академику-секретарюОтделения истории, который докладывал рекомендации Собрания Отделения, избравшего С.П. Трапезникова, начались вопросы. Их задавали известные академики, в том числе и те, кто был связан с созданием атомного и водородного оружия.Вопросы были не лицеприятные и отнюдь не дипломатического свойства.

А один из физиков, выйдя на трибуну, уже не в форме вопросов говорил о том, что труды кандидата не содержат никаких научных открытий и достижений. И все это происходило в присутствии на заседании секретаря ЦК КПСС. Выступившие как бы задавали тон и давали сигнал всему Собранию.

В результате при голосовании он не получил требуемого большинства. Прекрасно помню, как в очереди к диспетчеру для вызова машин один из академиков сказал своему соседу: «Это вам не выборы в Верховный Совет».

В дальнейшем Трапезников был все же избран в член-корреспонденты АН СССР, но дело не ограничилось только его кандидатурой.

При помощи таких же вопросов Общее собрание не выбрало одного из кандидатов, про которого был задан вопрос: «Правда ли, что он выступил против кибернетики как отрасли науки?» И этого вопроса было достаточно для отрицательного голосования.

С высоты сегодняшнего дня я думаю, что Академия наук в то непростое время была, может быть, единственной организацией, которая могла продемонстрировать свою независимую гражданскую позицию, что в немалой степени определялась тем авторитетом, который имели в стране прежде всего представители тех наук, которые были связаны с оборонным комплексом.

Дело Некрича

История с так называемым делом Некрича и по сей день появляется в книгах, издаваемых в нашей стране и за рубежом, и посвященных истории советского общества в послевоенное время. В деле Некрича сошлись разнообразные факторы: и особенности функционирования советской политической и идеологической системы, и настроения людей, и столкновение наследия оттепели с возрождением неосталинистских идей и т.п.

Я был активно вовлечен в эту историю, которая оказала значительное влияние на формирование моего самосознания; она отняла у меня много сил и нервов.

С А.М. Некричем я познакомился сразу же после прихода в Институт истории. Он был молод, талантлив и энергичен. На специальном стенде, висевшем в институте, была помещена его фотография в офицерской форме. Некрич и многие другие были представителями молодого поколения фронтовиков. Он был уже известен как специалист по истории Великобритании, опубликовавший несколько книг и статей. Некрич был членом КПСС, как и большинство тех (особенно офицеров), кто воевал против фашизма. Он входил в круг любимых учеников академика И.М. Майского, собиравшего у себя дома своих учеников и единомышленников.

С учетом последующей истории я понимаю теперь, что здесь встречались молодые люди и представители среднего поколения, весьма скептически настроенные в отношении трактуемых исторических проблем. Их явно не устраивала система жесткого контроля за научной и общественной деятельностью. Они, как правило, были ироничны, любили острые шутки и анекдоты. Близким другом А.М. Некрича был историк – специалист по Латинской Америке – Л.Ю. Слёзкин, человек примерно такого же склада мыслей и настроений.

И вот в такой обстановке А.М. Некрич выпускает в 1962 году в издательстве «Наука» небольшую популярную книгу (типа брошюры) под названием «Июнь 1941 года», в которой критически оценивал действия Сталина накануне войны. В выводах и приводимых фактах в книге А.М. Некрича не было ничего нового, фактически они соответствовали тем же оценкам, которые давались этим событиям на ХХ и XXII съездах КПСС, проходивших незадолго до выхода книги.

Но в этот короткий промежуток времени обстановка в стране стала существенно меняться. Среди руководящих военных кадров делались попытки вернуться к прежним позитивным и высокопарным оценкам Сталина. Они явно хотели пресечь публикации антисталинского направления. Со стороны идеологических органов усилился контроль за развитием общественных наук и прежде всего за историческими исследованиями.

И в этой ситуации небольшая и в другой обстановке вряд ли кем-то замеченная книга Некрича «удачно» подвернулось под руку и была использована как жупел против «ревизионистских» настроений и проявлений. Против книги и ее автора развернулась кампания острой критики. К ответу призывали также издательство «Наука» и ее директора, тогда чл.-корр. АН СССР А.М. Самсонова, за выпуск книги, «наносящей серьезный вред марксистско-ленинскому пониманию истории и извращающей “правдивую” картину событий кануна Великой Отечественной войны».

Я помню различного рода совещания, на которых А.М. Некрич подвергался жесткой критике. Особую активность в этом проявляли сотрудники Института марксизма-ленинизма при ЦK КПСС и других учреждений, близко стоящих к партийному руководству. От автора требовали покаяния и признания ошибочности точки зрения и выводов в книге. В самом институте также проходили собрания, но критические выпады в отношении автора носили скорее дежурный характер и не были столь агрессивны, хотя в руководстве института были люди, тесно связанные с партийными инстанциями.

Но для «начальства» ситуация обострилась, поскольку А.М. Некрич отказался признать свои ошибки. По установленному и заведенному порядку результатом всего должно было стать персональное дело автора, которое рассматривалось бы на партийном собрании в институте. Но в ЦК, очевидно, не были уверены в том, что в институте можно было добиться исключения Некрича из партии. В итоге было принято довольно редкое в практике тех лет решение: вопрос о книге и ее авторе рассматривался Комиссией партийного контроля ЦK КПСС, то есть одним из высших органов партии.

На ковер, помимо автора, были вызваны вице-президент АН СССР А.М. Румянцев и директор издательства А.М. Самсонов.

В первоначальном варианте решения планировалось объявить партийное взыскание директору издательства А.М. Самсонову, который в своих трудах о войне 1941–1945 годов резко критиковал действия сталинского руководства. Но полностью намеченный план партийным начальникам выполнить не удалось.

Первый вице-президент Академии Миллионщиков взял под защиту Самсонова, заявив, что он как куратор издательской деятельности берет ответственность на себя. Миллионщиков был кандидатом в члены ЦК и влиятельным человеком. Его поддержал и А.М. Румянцев. В итоге Самсонову просто указали на ошибочность издания книги. Но что касается самого А.М. Некрича, все усилия Румянцева успеха не имели, и он был исключен из партии.

Был на этом заседании и такой момент. Дело в том, что в западной печати уже появились публикации о книге Некрича и его критике в СССР. Накануне и во время заседания Комиссии ее председатель поставил перед Некричем вопрос о том, чтобы он публично отмежевался от западных публикаций, что Некрич сделать отказался, и, видимо, это также повлияло на окончательное решение Комиссии партийного контроля.

Но этим дело не ограничилось. Все издательства и средства информации получили предписания не публиковать никаких произведений А.М. Некрича. Фактически это решение означало отлучение историка от научной деятельности. И я хорошо помню, как переживал всю эту ситуацию сам Некрич. Ведь речь шла не только об истории Советского Союза и войны. Автор не мог опубликовать даже небольшие статьи и заметки по истории Великобритании. Формально его не увольняли из института, но он не мог продолжать научную работу, не имея возможности публиковать результаты своих исследований.

Так продолжалось почти год. И в результате А.М. Некрич принял решение эмигрировать из Советского Союза. К этому времени уже ушла из жизни его мать, с которой Некрич был необычайно близок. Детей у него не было, личная жизни не сложилась, так что и в этом плане его мало что связывало.

И все же фронтовик Некрич тяжело переживал свой вынужденный отъезд. Я думаю, что он страдал и от того, что сотрудники института публично не встали на его защиту. Многие выражали ему личные сочувствие, но дальше этого дело не шло. Таковы были реалии того времени.

А.М. Некрич уехал сначала в Италию, а затем в США, где и поселился. За границей он опубликовал ряд книг, в том числе и в соавторстве с Михаилом Геллером «Историю России».

Но в моей жизни история с А.М. Некричем имела свое продолжение. В 1989 году, только что став директором Института всеобщей истории, я поехал в Западный Берлин на конференцию, посвященную 50-летию подписания советско-германского пакта 1939 года.

Среди предполагаемых участников значилось и имя А.М. Некрича. Прекрасно помню, что я был крайне взволнован предстоящей встречей с ним спустя 20 лет. Я знал о его глубоком разочаровании позицией коллег по институту, в том числе, как мне казалось, и моей.

Я практически не спал всю ночь и с трепетом вошел в зал заседания. Увидев друг друга, мы с Некричем сдержанно поздоровались, но уже вечером за бокалом вина у меня отлегло от сердца, поскольку я понял, что Некрич не хочет вспоминать прошлое. Я официально пригласил его в Москву, и вскоре он приехал. Мы организовали его лекцию и прием в его честь. И мне показалось, что обиды и разочарования остались в прошлом.

А личная жизнь А.М. Некрича не сложилась и в эмиграции. Он работал в русском исследовательском центре Гарвардского университета, а жил в небольшом съемном домике неподалеку от Бостона. К несчастью, Александр Моисеевич тяжело заболел; рак терзал его несколько месяцев, и он ушел из жизни в 1993 году.

Значительная часть моей деятельности была связана с международными контактами, с участием в мировых конгрессах, конференциях и встречах, поэтому я решил посвятить этому большее место в моих воспоминаниях. При этом мне бы не хотелось, чтобы у некоторых читателей создалось впечатление о наших международных связях в 60–70-е годы как об идиллической картине. В связи с этим необходимо сделать следующие уточнения и разъяснения.

Описываемые международные контакты проходили в условиях холодной войны, что не могло не сказаться на их содержании, формах и интенсивности. Однако среди тех, кто представлял наших зарубежных коллег в отношениях с советскими историками, преобладали ученые, либо дружественно настроенные к СССР, либо реалистично понимающие необходимость контактов и сотрудничества с историками из Советского Союза и других социалистических стран. Разумеется, прежде всего, в США и Европе тон задавали советологические центры крайне жесткого направления, тенденциозно освещавшие историю нашей страны. Но это не мешало им на международных и двусторонних встречах соблюдать известные «правила игры», «спокойно» принимать советскую концепцию истории нашей страны.

С позиции современности даже трудно представить такую ситуацию, когда наши даже жесткие оппоненты поддерживали какие-либо санкции против нашей страны или ее дискриминацию в ходе международных контактов.

В более общем плане следует сказать, что существует неоднородность западной научной элиты. В контактах с ней мы «давали отпор» попыткам искаженно интерпретировать историю России, но одновременно демонстрировали нашу готовность сотрудничать с теми историками Запада, которые были согласны воспринимать советскую точку зрения.

Опыт подобного сотрудничества отражал некоторые более общие направления взаимодействия ученых в годы холодной войны. Многие западные академические историки как правило избегали вовлечения в политическое противостояние и в те антисоветские кампании, которые проводили идеологические круги и средства массовой информации в США и странах Западной Европы.

Мне представляется, что и сегодня в условиях обострения международной ситуации и жесткого антироссийского давления в том числе и в области интерпретации истории многие историки из тех же академических кругов также избегают вовлечения в так называемую «политизацию» истории.

Следует иметь в виду, что, как и ранее, в эпицентре противостояния находятся несколько наиболее острых тем в истории нашей страны и международных отношений. Это, прежде всего, история Второй мировой войны и общие оценки исторического развития России и ее роли в мировой истории.

К особенностям современного периода следует отнести и то, что на авансцене исторического противостояния с Россией находятся не историки США и «классических» стран Европы, а представители стран Восточной Европы, входившие ранее в состав России, или находившихся ранее в социалистическом блоке. В современных условиях, когда российские историки противостоят попыткам тенденциозной интерпретации отечественной и мировой истории и одновременно стремятся активизировать диалог, представляется весьма полезным использовать опыт международного сотрудничества историков нашей страны в годы холодной войны.

Конгрессы и Международный комитет исторических наук (МКИН)

Впервые я столкнулся с МКИНом в 1965 году на Всемирном Конгрессе историков в Вене. Я уже знал к тому времени, что главной задачей МКИНа была подготовка мировых конгрессов историков каждые 5 лет.

Российские историки официально вступили в МКИН в 1954 году и уже на следующий год приняли участие в Конгрессе, который проходил в Риме. Советская делегация тогда была небольшой; такой же скромной по численности через 5 лет она представляла нашу историческую науку и на следующем Конгрессе в 1960 году в Стокгольме.

И вот наступал 1965 год. На сей раз в Москве было решено направить в Вену большую делегацию и туристическую группу. В это время я уже довольно активно занимался международной деятельностью, и в Москве меня назначили секретарем советской делегации, которую возглавил академик А.А. Губер – председатель Национального Комитета советских историков. Александр Андреевич уже был хорошо известен в научной среде за рубежом. Он участвовал на многих международных встречах и конференциях. Кроме того, А.А. Губер представлял Советский Союз на Генеральной Ассамблеи МКИНа, которая собиралась между конгрессами (через 2 года после очередного конгресса), т.е. в 1962 году.

Для меня А.А. Губер стал первым примером и даже эталоном человека, прекрасно осуществляющего международные контакты. Он был настоящим интеллигентом с большой буквы, принадлежавшим к семье обрусевших немцев. Его младший брат Борис в 1920–1930-е годы был известным поэтом и прозаиком, к несчастью, погибшим в годы Большого террора. Двоюродный брат – Андрей Александрович Губер – стал крупным искусствоведом, на протяжении четверти века он возглавлял в качестве главного хранителя Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина.

Сам А.А. Губер занимался историей Юго-Восточной Азии. Его узкая специализация – история Индонезии, Филиппин. Это был прекрасно образованный человек, способный с успехом вести переговоры по самым разным вопросам. Он как никто другой подходил для роли руководителя Национального комитета советских историков. К тому же он свободно говорил по-английски и по-французски. А.А. Губера поддерживали в «инстанциях»; он умел быть не просто лояльным, но и точно знал запросы и интересы идеологических органов.