Фанберин и Петербургский Голем. Книга первая из серии — детектив Фанберин

Глава 4

Маса вернулся только под утро. Фанберин не спал — сидел в кресле с дневником Обнорского и делал пометки на полях. Почерк у него был мелкий, бисерный, такой, каким пишут люди, привыкшие экономить бумагу и время. К трём часам ночи он заполнил двадцать три страницы фактами, версиями и вопросами, на которые пока не было ответов.

— Господин, — сказал Маса, бесшумно появляясь в дверях. — Всё тихо. Генерал спит. Я проверил все окна и двери. Их семь. Три выходят во двор, две на набережную, одна в чёрную лестницу и одна заложена кирпичом. Никто не входил.

— А вы уверены, что никто не входил? — спросил Фанберин, не поднимая головы.

Маса задумался. Для японца задуматься перед ответом — признак уважения. Для русского — признак сомнения. Фанберин уже привык к этой разнице и даже начал находить в ней особую прелесть.

— Я не видел никого, — сказал наконец Маса. — Но я слышал. Три раза. Звук, как будто кто-то трёт пальцем по стеклу. Я выходил в коридор — никого. Потом звук повторился. Изнутри. Из кабинета генерала.

Фанберин отложил дневник.

— Изнутри?

— Да, господин. Я вошёл. Генерал спал. Револьвер лежал на столе. Но на стекле была буква. Большая буква «М». Написанная пальцем. Или чем-то другим. Пальцем, но не человеческим. Слишком толстым.

Фанберин встал так резко, что кресло откатилось к стене. Он не помнил, чтобы когда-нибудь вставал так резко. Даже в Туркестане, когда ночью на лагерь напали кокандцы, он поднимался медленно, с холодной головой. Сейчас голова была горячей. Слишком горячей.

— Буква «М»? — переспросил он. — Может быть, «Мраморница»? Или «Михаил» — имя генерала? Или… — Он замолчал, потому что в голову пришла третья, самая страшная мысль. — Или «Маса». Это вам послание.

Японец чуть заметно побледнел. Фанберин заметил это — он замечал всё, особенно то, что другие стараются скрыть.

— Господин, — тихо сказал Маса, — я не боюсь за себя. Я боюсь, что этот человек — если он человек — знает, где мы будем, прежде чем мы сами это узнаем.

— Значит, он нас опережает, — кивнул Фанберин. — Или у него есть доступ к полицейским донесениям. Или он сам служит в полиции. Или… — Он потёр переносицу, жест, который выдавал усталость. — Или он просто очень умён. Что почти одно и то же.

Он подошёл к окну. Рассвет был серым, как вчерашний вечер. Петербургские рассветы вообще не отличаются от вечеров — разве что направлением теней, да и то если присмотреться.

— Маса, — сказал Фанберин, — сегодня мы идём в одно место. На Невский проспект. В мастерскую восковых фигур. Говорят, там работал барон фон Штауб, прежде чем уехать в Болгарию. Может быть, там осталось что-то, что поможет нам понять, как он делает свои чудеса.

Мастерская называлась «Паноптикум» и находилась в подвале дома №46 по Невскому проспекту. Вывеска была старой, выцветшей, с изображением женщины без головы и мужчины с двумя торсами — вероятно, для привлечения публики. Фанберин спустился по крутой лестнице, пахнущей плесенью и воском, и толкнул дверь.

Внутри было сумрачно. Горело несколько керосиновых ламп, но их свет тонул в густых тенях, которые отбрасывали восковые фигуры. Их было много — десятки, если не сотни. Императоры, генералы, актрисы, разбойники. Все они смотрели на Фанберина стеклянными глазами, и в этом взгляде было что-то такое, от чего становилось не по себе. Воск — отвратительный материал. Он слишком похож на человеческую кожу. И слишком не похож одновременно.

— Вы по делу или поглазеть? — раздался голос из темноты.

Фанберин обернулся. Из-за фигуры Петра Великого (которая была почему-то в женском платье — то ли ошибка мастера, то ли чья-то злая шутка) вышла женщина. Лет тридцати, в чёрном платье, с рыжими волосами, собранными в тугой узел. Лицо её было красивым — той особенной, неброской красотой, которая становится заметной только через несколько минут общения, когда перестаёшь смотреть на черты и начинаешь видеть выражение. А выражение у неё было такое, будто она знает про вас всё и уже составила мнение, но не торопится его высказывать.

— Мне нужен хозяин, — сказал Фанберин.

— Хозяин умер, — ответила женщина. — Два года назад. От разрыва сердца. Я его дочь. Анна Львовна Штауб. А вы, насколько я понимаю, из полиции. По осанке видно. И по тому, что вы не смотрите на восковые фигуры, а осматриваете их. Это разные вещи.

Фанберин слегка поклонился — не так, как кланяются дамам, а так, как кланяются равным, с которыми предстоит долгий разговор.

— Коллежский асессор Фанберин. К сыскной полиции отношения не имею, но расследую одно дело, связанное с вашим отцом. Вернее, с его учеником. Бароном фон Штаубом.

Женщина замерла. Восковая фигура Наполеона за её спиной, казалось, тоже замерла, прислушиваясь.

— Барон мёртв, — сказала она после паузы. — Он умер в Болгарии, в семьдесят седьмом году. Я получила письмо от его денщика. Пуля в сердце. Похоронен на православном кладбище в Софии.

— Вы уверены? — спросил Фанберин.

Анна Львовна посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом повернулась и пошла в глубь мастерской, не оглядываясь.

— Идите за мной, — бросила она через плечо. — Я покажу вам кое-что. Только предупреждаю: вы можете испугаться. Не потому, что это страшно. А потому, что это слишком похоже на правду.

Они прошли через зал, потом через маленькую дверь, которую Фанберин сначала принял за стену, потом по узкому коридору с низким потолком — настолько низким, что Фанберин, при всём своём небогатырском росте, вынужден был пригнуться. В конце коридора была ещё одна дверь, железная, с массивным замком.

Анна Львовна достала ключ — большой, старинный, с резной ручкой — и открыла замок. Дверь со скрипом отворилась, и Фанберин увидел мастерскую. Не ту, что для публики, а настоящую — ту, где создавались восковые фигуры.

Здесь пахло воском, гипсом, масляными красками и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как запах старых духов. На стеллажах стояли головы без тел, тела без голов, руки, ноги, торсы — все в разных стадиях готовности. Посреди комнаты на столе лежала почти законченная фигура мужчины в офицерском мундире. Фанберин узнал его. Это был Обнорский.

— Вы делаете посмертную маску? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Нет, — ответила Анна Львовна. — Я делаю его по заказу. Заказ пришёл три дня назад. Деньги были переведены из Швейцарии. Без обратного адреса. В письме было сказано: «Сделайте точную копию. До мельчайших подробностей. Я заплачу вдвое, если она будет выглядеть как живой».

Фанберин подошёл ближе. Фигура Обнорского была удивительно реалистичной — каждая морщинка, каждая ресница, даже родинка на левой щеке, которую Фанберин заметил ещё на мосту. Если бы не восковая бледность, можно было подумать, что это сам Обнорский, заснувший на столе.

— Кто заказал? — спросил он.

— Я не знаю. Но я могу показать вам кое-что ещё. — Анна Львовна подошла к шкафу, открыла его и достала маленькую шкатулку из чёрного дерева. — Это отец хранил. Говорил, что это секрет барона. Я никогда не открывала. Но сегодня… сегодня мне приснился сон. Будто барон пришёл ко мне и сказал: «Отдай это Фанберину. Он единственный, кто поймёт».

Фанберин взял шкатулку. Она была тёплой. Как глиняные фигурки.

— Вы верите в сны, Анна Львовна?

Женщина усмехнулась — невесело, с той особенной горечью, которая бывает у людей, потерявших слишком много, чтобы верить во что-то, кроме фактов.

— Я верю в то, что мой отец не стал бы хранить эту шкатулку двадцать лет, если бы в ней не было чего-то важного. А что касается снов… может быть, это был не сон. Может быть, барон действительно приходил. Только не в мою комнату, а в мою память. Вы знаете, Фанберин, восковые фигуры хранят тепло. Если их трогать, они нагреваются. И иногда мне кажется, что они нагреваются сами. Что в них есть что-то живое. Может быть, это безумие. А может быть, я просто слишком долго работаю с мёртвыми.

Она посмотрела на фигуру Обнорского. И добавила тихо, почти шёпотом:

— Уходите. И заберите это. Я не хочу знать, что внутри. Я хочу забыть, что барон фон Штауб вообще существовал.

Фанберин взял шкатулку, поклонился и вышел. На лестнице он остановился, прижал шкатулку к уху и осторожно потряс. Внутри что-то шуршало — мягко, как шуршат сухие листья или… или рассыпающаяся глина.

Он открыл шкатулку.

Внутри лежали чертежи. Десятки чертежей, свёрнутых в трубочки и перевязанных шёлковыми ленточками. Фанберин развернул первый — и замер.

Это был чертёж механизма. Невероятно сложного, с шестерёнками, рычагами, поршнями и странными устройствами, которые он не мог идентифицировать. Но самое поразительное было не в механизме. Самое поразительное было в подписи внизу:

*«Секретный проект №7. „Голем“. Создатель — барон К. Р. фон Штауб. 1875 год. Назначение: дистанционное уничтожение объектов без физического контакта. Принцип действия: оптическая иллюзия + пневматическое оружие + акустическая проекция. Испытания признаны успешными. Рекомендовано к применению в особых условиях». *

Фанберин медленно выдохнул. Иллюзия. Пневматика. Акустика. Никакой магии. Только техника, опередившая своё время на десятилетия. Только гений, который сошёл с ума от собственного величия.

Он посмотрел на Невский проспект. Туман рассеивался, и в просвете между тучами показалось солнце — бледное, как воск, но всё-таки солнце.

— Штауб, — сказал Фанберин шкатулке, — вы живы. И вы в Петербурге. И вы убили двух человек. Но вы совершили ошибку. Вы оставили чертежи.

Он сунул шкатулку в карман и зашагал в сторону Адмиралтейства. Нужно было спешить. Генерал Соболев мог умереть в любую минуту. И если Штауб действительно умеет делать то, что написано в чертежах, то никакой Маса не спасёт генерала. Потому что пули проходят сквозь голема не потому, что он призрак, а потому, что его там нет. Он — всего лишь картинка. А настоящий убийца стреляет из пневматического ружья из окна соседнего дома.

— Значит, — пробормотал Фанберин, ускоряя шаг, — нужно искать не глиняного человека. Нужно искать того, кто нажимает на курок.

И он побежал.

Глава 5

Ночь на 23 июня 1882 года выдалась такой тёмной, что даже фонари на Фонтанке казались не источниками света, а маленькими окошками в преисподнюю. Фанберин сидел в кабинете генерала Соболева, в кресле, которое предусмотрительно отодвинул от стола к стене, так чтобы видеть и дверь, и оба окна. На коленях у него лежал револьвер системы Смита-Вессона — тот самый, что генерал держал на столе. Соболев, кряхтя, устроился в соседней комнате с запасным «кольтом» и приказом: «Если услышите три коротких удара — стреляйте в потолок. Если услышите один длинный — стреляйте в дверь. Если услышите тишину — сидите и не высовывайтесь».

— Ваше превосходительство, — сказал Фанберин перед тем, как закрыть дверь, — вы уверены, что не хотите уехать? У меня есть знакомые в Москве. Вас могли бы спрятать.

Генерал посмотрел на него с таким выражением, будто Фанберин предложил ему надеть женское платье и танцевать канкан.

— Я русский генерал, коллежский асессор. Я не прячусь от врага. Даже если этот враг — глиняный покойник с пневматической пушкой. Идите. И не мешайте мне воевать.

Маса разместился в коридоре — в том самом месте, откуда было видно и чёрную лестницу, и парадную, и маленькое окошко, выходящее во двор. Он сидел неподвижно, скрестив ноги, положив меч на колени. В темноте его можно было принять за статую — если бы не едва заметное дыхание и запах рисовой водки, которым он время от времени смачивал губы, чтобы не уснуть.

Фанберин ждал.

Ждать он умел. Этому его научила война — не та, парадная, о которой пишут в газетах, а настоящая, когда сидишь в засаде по шестнадцать часов, в грязи по пояс, и единственное, что движется — это капли дождя по стволу винтовки. Он научился отключать мысли, превращаться в наблюдательный пункт, фиксирующий каждый шорох, каждое движение тени. Но сегодня мысли не отключались. Сегодня они жужжали, как рой пчёл, и каждая пчела была вопросом.

Почему Обнорский послал письмо именно ему? Почему не в полицию, не к военному прокурору, не к генерал-губернатору? Фанберин был всего лишь коллежским асессором, не имевшим официального права вести расследование. Да, он служил при генерал-губернаторе Москвы, но в Петербурге его полномочия были равны нулю. И всё же Обнорский выбрал его. Знал ли он что-то, чего не знали другие? Или просто перебрал в голове все фамилии и остановился на той, которая казалась самой подходящей? Самой безнадёжной?

— Господин, — раздался шёпот Масы из коридора. — Я слышу шаги. Со стороны чёрной лестницы.

Фанберин замер. Сердце стукнуло раз, другой, третий — и успокоилось, перешло на ровный, экономный ритм охотника, который взял след.

— Сколько человек? — шёпотом спросил он.

— Один. Но шаги странные. Слишком тяжёлые для одного человека. И слишком лёгкие для двух.

Фанберин не понял, что это значит, но переспрашивать не стал. Он вскинул револьвер, направив его в сторону двери. Генерал Смит-Вессон — хорошая машина, надёжная. Шесть пуль. Прицел — до двадцати шагов. Дальше — только если Бог поможет.

Шаги приближались. Медленно, как будто человек (или не человек) на каждом шагу останавливался, прислушивался, снова шёл. Фанберин насчитал двенадцать шагов, потом тринадцатый — и шаги замолкли.

Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Маса? — позвал Фанберин.

Никто не ответил.

— Маса! — громче.

Молчание.

Фанберин вскочил с кресла. Первым побуждением было броситься в коридор, но он подавил его. Если Маса замолчал — значит, либо он мёртв, либо он молчит намеренно. И то и другое плохо. Но в первом случае Фанберин уже ничем не поможет, а во втором — своим появлением может всё испортить.

Он прижался спиной к стене и медленно, стараясь не скрипеть подошвами, двинулся к двери. Револьвер смотрел прямо в замочную скважину — маленькую, тёмную, похожую на зрачок.

И вдруг дверь распахнулась сама.

Не от удара, не от сквозняка — просто открылась, как по волшебству. Фанберин успел увидеть пустой коридор, кресло, в котором сидел Маса (пустое), и чёрную тень, скользнувшую по стене — но тень была не от человека. Она была от чего-то большего, неправильного, с неестественно длинными руками и головой, свёрнутой набок.

— Выходи, — раздался голос. Голос был нечеловеческим — слишком низким, слишком ровным, как будто говорила машина. — Я знаю, что ты там. Я чувствую твой страх. Он пахнет железом и потом. Как все страхи.

Фанберин не ответил. Он ждал. Если голем — иллюзия, то настоящий убийца должен быть где-то рядом. В соседней комнате? На чердаке? На улице, наводя оптический прибор в окно?

— Ты думаешь, что я — обман, — продолжал голос. — Ты прав. Но ты не понимаешь главного. Даже обман может убить. Если в него верить.

Из коридора донёсся звук — не то свист, не то шипение, как будто кто-то открыл клапан паровой машины. И в то же мгновение стекло в левом окне разлетелось вдребезги, и что-то тяжёлое, тупое ударило в стену над головой Фанберина.

Он пригнулся, откатился в сторону и вскочил на ноги уже у противоположной стены. В проломе окна он успел заметить вспышку — не огня, а света, холодного, голубоватого, как от электрической дуги. И в этом свете — фигуру. Человеческую фигуру, стоящую на крыше соседнего дома. Фигура держала в руках что-то длинное, блестящее — трубу, похожую на подзорную трубу, но толще, с раструбом на конце.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.