Отпечаток вины

Глава первая: Пепел прошлого

Скрип оконного стекла был тонким, словно остриё ножа резало воздух. Летняя ночь оказалась на удивление спокойной, звёзды висели над городком, словно обещая, что все беды останутся где-то далеко. Я лежал на старой деревянной кровати, в маленькой комнатке нашего дома, слушая, как сверчки наполняют ночь своим неумолчным пением. Спать совсем не хотелось. Этот городок всегда был тихим, почти слишком тихим для мальчика моего возраста. Дверь моей комнаты приоткрылась. На пороге стояла моя мать – высокая, с длинными тёмными волосами, собранными в аккуратный узел. Она всегда выглядела так, будто ей неведомы усталость или тревога. Но в ту ночь её лицо было другим – напряжённым. В руках она держала кружку с молоком.

– Пётр, – сказала она тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить отца, который спал за стеной. – Уже поздно. Выпей и попробуй уснуть.

Я сел на кровати, потянулся к кружке и заметил, что её рука слегка дрожит. Тогда я не обратил на это внимания, приняв за что-то привычное. Но теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю эту дрожь иначе. Как бы я хотел спросить её тогда, что её так беспокоило. Мать постояла ещё несколько секунд, словно хотела что-то сказать, но лишь потрепала меня по волосам и вышла. Кружка молока осталась на моём столике, а я решил, что всё же стоит попытаться заснуть. Но сон не приходил. Что-то в воздухе, что-то в этом непривычно спокойном вечере казалось неправильным. Я услышал шорох в соседней комнате. Протяжный, глухой звук, как будто кто-то передвигал мебель. Тогда это не испугало меня, но заставило насторожиться. Я тихо подошёл к двери, прислонился ухом и уловил какое-то приглушённое движение. Отец что-то шептал матери. Его голос был низким, быстрым, будто он пытался убедить её в чём-то, что не терпит отлагательств.

– Мы не можем дольше тянуть, – услышал я его. – Завтра же утром. Ответ матери я так и не разобрал. Этот шёпот и её сдержанный ответ казались тайной, которую мне не должны были раскрывать. Ночной воздух резко прорезал странный звук – будто кто-то подкрадывался к нашему дому. Я взглянул в окно: ничего необычного, тишина, деревья на улице неподвижны. Но ощущение опасности всё равно накатывало волнами. Это был не страх ребёнка, а что-то глубже, что-то инстинктивное. Далее всё произошло так быстро, что я даже не успел осознать, что творится. Громкий звук, похожий на взлом, раскатился по всему дому. Я услышал, как отец крикнул что-то, звучавшее как «Ольга, беги!». Затем – шум борьбы и тяжёлые удары. Моё сердце бешено заколотилось, но ноги словно приросли к полу. Шум заполонил мой разум. В доме началась паника, но я застыл на месте, не в силах пошевелиться. Весь мир вокруг словно замедлился. Голоса, громкие удары, шаги, гулкое эхо – всё смешалось в одно невнятное звуковое облако. Но одно я понимал точно: что-то ужасное происходило. Отец крикнул, и этот крик был наполнен злостью, решимостью, но и отчаянным страхом. Я стоял в своей комнате, прижавшись спиной к деревянной стене, как будто эта стена могла защитить меня от всего, что происходило за её пределами. Сквозь трещину в двери я видел, как чей-то силуэт метнулся в гостиную. Мать уже не кричала, её голос растворился в тишине – слишком неожиданной и пугающей тишине. Я понял, что должен что-то сделать. Сердце гремело, как барабан, но ноги дрожали, и воздух в лёгких становился всё тяжелее. И всё же я шагнул вперёд, сжав кулаки, будто ребёнок мог справиться с этим кошмаром. Но в следующую секунду что-то загремело, как металлическая пластина, ударяющая о пол, а за этим последовал тяжелый запах – то ли крови, то ли горящей ткани, то ли чего-то ещё более мерзкого и чужеродного. Внезапно дверь в мою комнату начала медленно открываться. Доски пола заскрипели, как будто кто-то осторожно ступал внутрь. Свет из коридора осветил лицо, но оно было скрыто капюшоном, тени от которого падали на глаза, оставляя их невидимыми. Я замер, и время остановилось. Этот человек стоял передо мной – высокий, худощавый, с резкими, угловатыми движениями. Его дыхание было тяжёлым, как у животного, загнанного в угол. Он посмотрел на меня и медленно наклонил голову, будто размышляя, что сделать дальше. Этот момент длился вечность, пока из соседней комнаты не послышался грохот. Кто-то, видимо, пытался справиться с этой фигурой – может быть, отец. Не успев понять, что происходит, я увидел, как этот человек развернулся, отбросив пол своей тёмной мантии, и вышел из комнаты, оставив меня один на один с собственным страхом. Я вздрогнул, когда услышал резкий шум, и за несколько секунд дом начал погружаться в хаос. Огонь. Сначала он был почти незаметен, где-то в глубине коридора, но затем быстро перерос в яркие языки пламени, заполнившие всё пространство. Дым стал подступать к горлу, удушая, затмевая взгляд. Я бросился к окну, соображая, что бежать через коридор будет безумием. Стекло треснуло под моими ударами. Свежий ночной воздух хлынул внутрь, смешиваясь с жаром, как нечто нереальное. Я обернулся в последний раз, надеясь увидеть хотя бы тени родителей, но вокруг уже была только пелена огня и крики, которые казались приходящими откуда-то издалека. Я спрыгнул из окна. Твёрдая земля ударила по ногам, но я не чувствовал боли. Соседи сбегались, их лица были полны ужаса. Кто-то пытался помочь потушить пожар, другие просто стояли, словно парализованные масштабом бедствия. Я кричал, звал родителей, но никто не слышал меня или не осмелился пойти внутрь. Меня схватили за плечи, кто-то пытался увести меня, но я сопротивлялся. Взрыв – глухой и разрушительный – разорвал крышу дома на части, заставив всех отступить. Слёзы заливали моё лицо, хотя я не мог вспомнить, как начал плакать. В ту ночь всё, что я знал, сгорело дотла. От моих родителей остались только воспоминания, которые вскоре стали блекнуть, оставляя за собой зияющую пустоту. Я не знал, кем был тот человек, что пришёл в наш дом, но его жестокость и бесчеловечность навсегда врезались в мой разум. С этого момента моя жизнь изменилась. Детство осталось в прошлом, а я остался один, потерянный в мире, полном теней и секретов. Тот огонь, что уничтожил мой дом, зажёг во мне другой – огонь поиска правды, который не угаснет, пока я не доберусь до своей цели. Я проснулся на следующее утро в холодной, пустой комнате, которая принадлежала соседям – семье Ивановых. Мои ноги ощущали неровности деревянного пола, а запах гаря всё ещё витал в воздухе, въевшись в волосы и одежду. Я сидел в углу, обхватив колени руками, пытаясь согреть себя в этом чуждом мне месте. На улице шли разговоры. Мужчины обсуждали пожар, обвиняя то неверное обращение с керосином, то злой умысел, но никто даже не догадывался, что в этом доме происходила настоящая трагедия. «Пётр?» – тихо окликнула меня соседка, Мария, невысокая женщина с мягкими чертами лица и постоянной заботой в глазах. Её голос был тёплым, но разбитым от сострадания. Она медленно опустилась на корточки передо мной, обхватив мои плечи так осторожно, будто боялась разбить меня, как фарфоровую чашу. «Ты… ты хочешь поговорить?» Я медленно покачал головой. Я не хотел говорить, я не мог говорить. Всё ещё стоял перед глазами тот человек в капюшоне, те голоса родителей, которых больше нет, и пожар, который уничтожил всё. Мои пальцы машинально сжали обрывок ткани, который каким-то образом сохранился после ночи – кусочек маминого платка, пропитанного запахом дыма. На улице началась суета. В город приехала полиция, но их обыденные лица не выражали ни спешки, ни беспокойства. Следователь, худощавый мужчина в старом сером пальто, лениво прохаживался вокруг пожарища, то и дело крутя в руках дешёвую сигару. Он выглядел так, будто уже заранее знал исход своего «расследования». Очередное дело, которое никто не будет разбирать до конца. Очередные «трагические обстоятельства». Я наблюдал за ним из окна. Его помощники, переговариваясь, собирали остатки дома, выискивая что-то, что хоть на минуту могло бы привлечь их внимание. Один из них поднял обугленную игрушку, что когда-то была моим медвежонком, и с брезгливым жестом отбросил её в сторону. Что-то сжалось внутри меня – гнев или отчаяние, мне тогда было сложно понять. «Тут ничего», – бросил кто-то из помощников. Следователь кивнул и без особого интереса перевёл взгляд на соседей, словно ждал их слов.

– Это могло быть случайностью, – начала Мария, едва подняв руку. Её голос был неуверенным, но она старалась говорить чётко. – Но, может, кто-то видел что-то подозрительное? Шум или людей у дома? Следователь выпрямился и посмотрел на неё с легкой усмешкой. Ему не нужно было ничего объяснять – у него уже был ответ, на который он сделает отчёт.

– Людей вроде вас всегда интересуют такие… нюансы, – сказал он с ленцой. – Но иногда огонь – это просто огонь. Не трогайте мальчишку, – добавил он, кивнув в мою сторону, – ему и так достаточно горя. Гнев заклокотал в моём детском сердце. «Просто огонь?» Как они могли это сказать? Как могли не видеть, что за этим стояло нечто большее? Мои кулаки сжались, а я мысленно клялся, что однажды найду этого человека, который забрал у меня всё. Найду сам, раз уж никто другой этого делать не собирается. Тот день остался размытым в моей памяти. Кто-то пытался утешить меня, кто-то говорил об обязанностях полиции и судьбе. Но ни один из них не осознавал того, как важно было для меня услышать хотя бы искру надежды на правосудие. Однако надежды не было. И тогда, среди горя и растерянности, я впервые по-настоящему осознал, что правда – это не то, что придёт само. Её нужно искать. Или бороться за неё. Ночь с её холодом и дикой тишиной сменилась серым утром, но в моей душе не стало ни светлее, ни теплее. Я сидел на пороге дома Ивановых, слушая, как нестройный гомон голосов соседей обсуждал всё произошедшее. Чьи-то разговоры, казалось, звучали из другого мира. Взрослые спорили о причинах пожара, бросали друг другу пустые обвинения. Но никто – никто! – не осмелился упомянуть того человека, что явился в нашу жизнь, как призрак из ночи, и разрушил её. Дым ещё витал над остатками нашего дома. Он поднимался к пасмурному небу, как будто сам воздух хотел стереть эту трагедию. Я смотрел на это пепелище и молчал. Слова казались ненужными; мне было не до разговоров. Что бы я ни сказал – это бы ничего не изменило. Родителей больше не было. Следователь, тот самый мужчина в сером пальто и с ленивой сигарой в руке, ходил среди обломков. Он старательно делал вид, что занят работой, но его глаза блуждали без какого-либо интереса. Это была рутина для него, обычное дело, не более. Я наблюдал за ним, чувствуя, как внутри меня копится злость. Мне хотелось кричать, броситься к нему, потребовать, чтобы он что-то сделал. Но вместо этого я просто сидел, сжимая в руках остатки маминого платка, как будто он был моим последним связующим звеном с ними. – Послушай, мальчик, – вдруг обратился ко мне следователь, когда его глаза встретились с моими. Его голос был резким, но не грубым, скорее усталым. – Я понимаю, ты переживаешь. Но тебе лучше думать не о том, кто виноват, а как жить дальше. Это жизнь. Жизнь? Его слова ударили меня, как удар по лицу. Какое он имел право говорить мне о жизни, когда моя собственная жизнь в эту ночь была разрушена? Я хотел крикнуть ему это в лицо, но вместо этого мой голос сломался, и я только прорычал:

– Вы даже не попытаетесь найти его… того, кто это сделал? Он пожал плечами, отпустил в воздух кольцо дыма и отвернулся. – Если бы каждый пожар был чьим-то преступлением, у нас бы и руки, и головы закончились. Да и кто захочет с этим возиться? – Он посмотрел на пожарище ещё раз, как будто пытаясь убедить самого себя. – Иногда огонь – это просто огонь. Мои пальцы сжались в кулаки. Неужели это всё? Просто забыть, просто отпустить? Нет. Я уже знал, что не смогу смириться. Если он не собирается искать правду, то я найду её сам. Этот момент стал моим первым осознанным решением, моим первым шагом на пути, который определит всю мою жизнь. События того дня размазывались в памяти, словно акварельные краски. Я помню, как Мария взяла меня за руку и отвела обратно в дом, заставляя поесть хоть что-то. Еда не шла в горло, но она настаивала, говоря, что без сил я ничего не добьюсь. Тогда я молчал, но её слова остались со мной: «Ты должен быть сильным, Пётр. В этом мире сильные выживают и побеждают.» После трагедии всё вокруг стало казаться чужим. Дом Ивановых был тёплым и безопасным, но в те дни мне казалось, будто это не пространство для жизни, а пустая раковина, в которой не было ни звуков, ни эмоций. Голоса Марии и её мужа Петра звучали приглушённо, словно издалека, не доставая до меня. Я чувствовал себя, как в стеклянной банке, где никто не мог понять, что происходит внутри. Я проводил часы, сидя на полу возле окна, глядя на то, что осталось от моего дома. Это пепелище странным образом не теряло своей формы. Даже спустя несколько дней после пожара мне казалось, что я могу различить знакомые очертания – угол комнаты, где стоял шкаф отца, или место, где мать всегда ставила корзину с клубникой летом. Но всё это было обманом. Всё исчезло. Иногда Мария ставила передо мной тарелку с горячим супом или кусок хлеба, пытаясь заставить меня есть. Я отводил взгляд, не произнося ни слова. Это, похоже, расстраивало её, но она не настаивала. Вместо этого она просто садилась рядом, молча, словно не хотела нарушать хрупкую тишину, которая поселилась в моей голове. На третью ночь я снова проснулся от кошмаров. Лицо того человека в капюшоне появлялось передо мной каждый раз, как только я закрывал глаза. Оно было размытым, его черты словно утекали, как вода на стекле. Но ощущение его присутствия было пугающе реальным. Проснувшись, я тяжело дышал и глотал воздух, как будто выныривал из глубин. Темнота комнаты давила, а тиканье старых настенных часов казалось грохотом в ночной тишине. «Почему они?» – это был единственный вопрос, который постоянно звучал в моей голове. Почему именно мои родители? Почему именно наш дом? И самое главное – почему никто, кроме меня, похоже, не хотел узнать ответы? Соседи продолжали шептаться о несчастном случае, пожимая плечами, но никто не задавал тех вопросов, которые терзали меня. Дни превратились в недели. Я начал ходить по улицам нашего городка, но не в поисках утешения. Моя цель была иной. Я заходил к соседям, говорил с теми, кто что-либо мог видеть или слышать в ту ночь. Это было нелегко, ведь они смотрели на меня с жалостью, словно на ребёнка, который не мог принять правду. «Ты ведь ещё ребёнок», – говорила мне старуха, жившая через дорогу. «Что ты можешь изменить?» Но я не мог остановиться. Я расспрашивал касательно любого подозрительного человека, любой странности, случившейся в те дни. Большинство из тех, кто отвечал мне, лишь качали головой: «Пётр, это был просто пожар», – говорили они. Но один человек, местный кузнец по имени Григорий, сказал мне странную вещь, которая зацепилась в моей памяти. – В ту ночь я видел кое-что, мальчик, – начал он, оглядевшись, словно боялся, что кто-то его подслушает. – Кто-то был на улице. Высокий, в капюшоне. Он ушёл вниз по дороге, и я подумал, что это просто путник. Но знаешь, странное было в нём – он шёл спокойно, будто всё вокруг его не касалось. Даже когда пламя загорелось, он не остановился ни на миг. Эти слова пронзили меня, как клинок. Григорий не придал этому значения, но я знал – это был он. Тот самый человек, который унёс мои воспоминания о семье. Этот фрагмент стал для меня основой. Я снова и снова прокручивал его в голове, словно он был частью загадки, которую нужно было решить. Травма не отпускала меня. Я оставался в тени этого события долгие годы, но именно это стало причиной моего решения: не ждать, пока кто-то найдёт ответы за меня. Через несколько лет после пожара я принял решение, которое определило мою жизнь. Я отправлюсь искать правду. Даже если она окажется болезненной. Так началась моя подготовка. Шёпот, доносящийся из глубин моей памяти, стал моим постоянным спутником. Каждый день он напоминал мне о том, что осталось позади. Огонь, уничтоживший мой дом, давно потух, но пепел тех событий продолжал осыпаться на мою душу. Годы в доме Ивановых проходили в тени этой трагедии, но они же научили меня принимать одиночество как часть себя. Мария и её муж, Пётр, были добры ко мне. Они никогда не жаловались на моё молчание, на мой уход в себя. Они пытались дать мне дом, которого у меня больше не было, но мои мысли всё время блуждали в прошлом. Каждый день я возвращался к воспоминаниям о той ночи, пытаясь соединить разрозненные фрагменты в целостную картину. Кто этот человек в капюшоне? Почему он пришёл именно к нам? Как он мог оставить меня с этим вечным чувством пустоты? Когда мне исполнилось четырнадцать, Пётр стал всё чаще брать меня с собой в кузницу. Там я учился работать руками, набираться силы, вкладывать энергию в создание чего-то нового. Но даже в эти моменты я не мог отвлечься от своего внутреннего вопроса – как найти того человека? Однажды, обжигаясь о горячее железо, я понял, что уже не просто хочу узнать правду, а обязан её найти. Это стало чем-то большим, чем личной болью. Это было дело принципа, вызов судьбе. Однажды вечером, когда солнце за горизонтом уже окрасило небо в оранжево-красные тона, я сидел у окна, читая старую потрёпанную книгу, найденную в доме Ивановых. Это был сборник историй об известных сыщиках, таких как знаменитый Гвидо фон Лоэнштайн, расследующий сложнейшие дела. В каждой истории я находил отклик. Эти детективы, как и я, боролись с неизвестностью, шли наперекор обстоятельствам, чтобы найти ответы.

– Ты совсем ушёл в свои книги, – услышал я голос Петра. Он вошёл в комнату, смахивая с рук следы угольной пыли. Его взгляд был проницательным, но добрым. – Что ты там нашёл? Я поднял голову и на мгновение задумался. Вопросы вертелись у меня на языке, но мне было сложно их сформулировать.

– Ты думаешь, это поможет? – тихо спросил он, словно угадывая мои мысли. – Книги, планы, мечты… Ты ведь всё ещё хочешь узнать, что случилось?

Его вопрос застал меня врасплох. Я не ожидал, что он так прямо заговорит об этом. Но я кивнул. Да, я всё ещё хотел этого. Хотел больше, чем что-либо в своей жизни.

– Тогда тебе нужно знать, – сказал он серьёзным тоном, опускаясь на стул напротив меня, – это не будет просто. Люди вокруг – не герои из твоих рассказов. Они эгоистичны, боязливы и думают только о своём. Ты можешь искать, задавать вопросы, но ты должен быть готов к тому, что ответы тебе не всегда понравятся. Я смотрел на него, вбирая каждое его слово. Это было предупреждение. Я знал это. Но вместе с тем это было первое признание, что моя цель была не напрасной. Он видел во мне решимость, и это, казалось, подталкивало его помочь мне. – Если ты правда этого хочешь, Пётр, – продолжил он, – тебе нужно не просто искать, а учиться. Учиться тому, как вести дела, как разгадывать загадки, как разбираться в людях. Потому что, поверь, не все, кого ты встретишь, захотят помочь тебе. Некоторые будут лгать. Некоторые – будут пытаться навредить тебе. Этот разговор был как первый маяк на моём пути. В тот вечер я понял, что мой поиск будет долгим и трудным. Но я также понял, что он будет осмысленным. Прошло ещё несколько лет. К тому времени я научился наблюдать за людьми, анализировать их действия и привычки. Григорий, местный кузнец, научил меня обращать внимание на мелочи – на следы обуви, на характерные изъяны в металле. Это было странно, но полезно. Соседи, не осознавая того, что наблюдаю за ними, помогли мне понимать, как человек выражает свои мысли невербально. Научиться разгадывать чужие тайны стало для меня почти естественным делом. Но я всё ещё знал, что только здесь, в нашем провинциальном уголке, я не найду того, кого ищу. Мир был больше, а ответы, которые мне нужны, прятались где-то за пределами деревенских дорог. И чем больше я читал, чем больше учился, тем сильнее понимал, что мне нужно выйти за рамки своего прошлого. Так я начал мечтать о новом начале, которое однажды приведёт меня в другое место – в центр событий, в место, где каждая улица таит свои секреты. Я сидел у окна в доме Ивановых. Свет тусклой лампы падал на открытые страницы старой книги, но я не читал. Слова расплывались перед глазами, исчезая среди мыслей, которые занимали весь мой разум. За окном вечерний свет меркнул, небо окрашивалось в густо-фиолетовые тона, а за горизонтом словно притаилась ночь, готовая захватить этот маленький мир. Мои пальцы нервно гладили краешек платка, который я всегда держал при себе. Запах дыма, давно выветрившийся из ткани, казалось, всё ещё витал где-то на грани моего восприятия. Это был мамин платок – единственное, что я смог спасти в ту ночь. Взглянув на него, я снова почувствовал, как внутри меня поднимается тяжесть воспоминаний. Я обернулся к комнате. Пахло слегка подгоревшим хлебом – это Мария готовила ужин на кухне. Я услышал её голос, спокойный, но с нотками утомления. Она тихо разговаривала с мужем, Пётром. Он только что вернулся из кузницы и, видимо, рассказывал ей, как прошёл его день. Я слушал их голоса, не вникая в слова. Они были частью моего нового мира, частью жизни, которая не была моей собственной. Мои ноги упирались в холодный деревянный пол. Мне нравилось чувствовать эту твёрдость, этот контакт с реальностью. Я наклонился вперёд, опираясь локтями на подоконник, и посмотрел на улицу. Там ничего не происходило. Люди уже давно спрятались в своих домах, пытаясь забыть о своих заботах, пока ночь не принесёт им новый день. Я вспомнил слова Марии, которые она говорила мне утром: «Ты должен быть сильным, Пётр. Мир никому ничего не должен, но ты можешь создать своё место в нём». Эти слова казались простыми, но в них была истина, которая жгла меня изнутри. Я чувствовал, как внутри меня растёт желание сделать что-то значительное. Найти ответы, которые я искал. Но это было тяжёлое бремя для мальчишки, который ещё не знал, куда идти.

– Пётр, иди ужинать, – голос Марии вырвал меня из раздумий. Она стояла в дверном проёме, вытирая руки фартуком. Её волосы были убраны назад, лицо уставшее, но в глазах всё ещё теплилось терпение. Я кивнул, сложил книгу и поднялся. Каждый мой шаг отдавался гулким звуком по полу, как будто сам дом хотел напомнить, что я здесь чужой, временный. На кухне меня ждал тёплый хлеб, суп и кувшин воды. Пётр уже сидел за столом, потягивая что-то из своей жестяной кружки.

– Как дела в кузнице? – спросил я, стараясь поддержать беседу.

Пётр взглянул на меня поверх кружки, отложил её и усмехнулся.

– Хлеб насущный зарабатываем, – сказал он. – А что у тебя? Вижу, ты снова погрузился в свои книги. Много ума накопил?

Его шутка не задевала меня. Напротив, она была как-то ободряющей. Я пожал плечами.

– Ума, может, и нет, но я учусь. Учусь видеть то, что другие пропускают. Пётр кивнул, задумчиво скребя свою щетину.

– Это хорошо. Важно видеть. Но ещё важнее понимать, что с этим делать. После ужина я снова вернулся к окну. Ночь полностью вступила в свои права. Где-то вдали слышался лай собак, а в доме становилось тихо. Я думал о завтрашнем дне, о том, как рано утром пойду с Петром в кузницу. Это стало нашей традицией – он доверял мне небольшую работу, и я чувствовал, что не совсем бесполезен. Но эта рутина не могла заполнить ту пустоту, что жила во мне. Я взял мамин платок, снова держа его в руках, и задумался о той ночи. Она возвращалась ко мне не в кошмарах, а в мельчайших деталях: треск пламени, крики, лицо того человека в капюшоне. Казалось, что его силуэт всегда стоит за спиной, наблюдая за каждым моим шагом. Я медленно поднялся, направился к столу и взял небольшую свечу. Её огонёк был слабым, но согревающим. Я поставил её на подоконник, затем сел обратно, продолжая смотреть на улицу. Я знал, что однажды покину это место. Знал, что мне предстоит долгий путь. Но сейчас, в эту тихую ночь, я всё ещё был здесь, в доме Ивановых, пытаясь найти ответ на самый главный вопрос: «Почему?». Я проснулся, когда первые лучи солнца начали пробиваться через плотные занавески. Комната была наполнена тёплым золотистым светом, который играл на старом деревянном полу. Я потянулся, ощущая каждую мышцу, натянутую от долгих часов сна. В доме царила утренняя тишина, прерываемая лишь звуком шагов Марии на кухне. Её уверенные движения раздавались где-то вдали, и я знал, что скоро запах свежего хлеба заполнит комнату. Медленно поднявшись, я подошёл к окну и распахнул его. Холодный утренний воздух ворвался внутрь, освежая мысли. Деревья стояли неподвижно, как будто наблюдали за началом нового дня. Городок ещё спал, но вскоре всё оживёт: начнутся разговоры на улице, дети побегут за водой, а торговцы откроют свои лавки. Для меня же это был обычный день, но внутри я чувствовал, что что-то меняется. Я не торопился. Спустился вниз, где на столе уже лежала чашка чая. Мария молча стояла у плиты, добавляя последние штрихи к завтраку. Я сел на своё привычное место, подвинул чашку ближе и посмотрел на неё.

– Ты рано, – сказала она, не отводя взгляда от огня. Её голос был спокойным, но я слышал лёгкую нотку беспокойства.