Георгины для Мерилин

К читателю

Дорогой друг, в наше время, когда удивить чем-то новым довольно сложно, я осознанно беру на себя смелость заговорить о том, что перестало быть откровением еще много лет назад.

Мир не стоит на месте, и искусство вторит своему времени, вбирая в себя волнующие его проблемы. Кинематограф, мультипликация, интерактивное искусство и литературные произведения полны историй о чувствующих синтетиках, андроидах и роботах, непризнанных обществом на официальном уровне, и мне, как человеку, добровольно притронувшемуся к такой, казалось бы, набившей оскомину теме, хочется вставить пояснительную ремарку. В этой истории Вы не увидите выведенной на глобальный уровень проблемы взаимоотношений человека и его нанотворения, вы не увидите людей-андроидов, толпой бегущих отвоевывать себе права, или погонь на летающих машинах из разряда фантастики. История совсем не об этом. Ее масштаб у́же, чем можно себе представить, и шире, если говорить об изображении человека как обыкновенной единице нашего вида.

Конечно, речь идет об Эдит. Ее отличительной чертой является то, что ее никогда нельзя увидеть целиком. Я не единожды пыталась уловить ее четкий образ, проникнуть в ее голову и выудить что-то, что сделает ее более понятной и легкой для стороннего восприятия, но вовремя остановилась и прекратила поиски. Она тот персонаж, который должен быть на виду, но при этом частично запечатан для нас в попытке до конца его постичь. Как ни странно, это делает главным героем именно ее. Если хотите, это делает ее главным героем наравне с Винсентом, который на протяжении всей книги является самой достоверной для нас призмой восприятия, приоткрытым окошком, позволяющим нам видеть Эдит насколько это возможно кристально, пускай и с толикой, как признается сам Винсент, «справедливого субъективизма». И вот тут начинается Ваша важная роль, дорогой читатель. Она действительно важна, потому что Вы решаете для себя, кто такая Эдит, Вы участвуете в окончательном ее «становлении», помогаете обрасти деталями, которые можете увидеть только Вы, помогаете ей быть, точно так же как я когда-то помогла — родиться. Это наш совместный, коллективный труд, хотите Вы того или нет.

Я сочла нужным создать с Вами этот первый, пробный контакт во избежание неоправданных ожиданий, и если Вы готовы идти с героями рука об руку в этом пространном меланхоличном путешествии, то я буду ждать Вас на последней странице.

Глава первая

«До Эдема было рукой подать. В подрагивании устало смежающихся век — миллисекунда, в появлении нужного образа перед глазами — чуть больше. И вот он здесь».

Обладая неслабым поэтическим дарованием, Винсент мог только в простых словах описать въевшуюся в изнанку век картину, не прибегая к излишним прозаическим опусам: «всегда было дерево». Именно так. Ростом всего шестнадцать футов, с густой копной вечно зеленых листьев и крепким запахом старой древесины. Оно было не слишком высоким, но невероятно большим в том смысле, когда придаешь какой-нибудь маленькой вещи несоразмерно большое значение. Винсент просто знал, что, когда закроет глаза, обязательно проложит мысленный путь по каждому листу, по каждой ветке, пока по трещинкам не спустится почти к самому низу, где было самое важное. Там была история. Целая история о том, что́ было, о том, как надо было, и о том, как могло было быть, но улыбка у нее такая, что все эти условные «если бы» забывались непростительно быстро для него.

Возвращаясь назад, он чувствовал один и тот же привкус момента, когда силуэты, лица, события бликовали где-то совсем рядом знакомым оттенком присутствия. Для Винсента этот оттенок разбивался на сотни других, в сотни дней и мгновений с одним общим лейтмотивом гремучей меланхолии, которому он с покаянным терпением предавался. Его история жила во вчерашнем дне, улыбалась, дурачилась, незримо тосковала и, при всей неприхотливости к жизни, смотрела на него прихотливо и умно. Сейчас она жила у Винсента под придирчивым пером. Он трясся над каждой буквой и скрупулезно менял витиеватое мастерство слова на простую суть, где это было необходимо. И, хотя не видя в своих попытках передать суть ничего, кроме потуг, он знал, как непреложную истину, что есть такие истории, которые должны быть рассказаны.

Неожиданно для себя в один день Винсент, как назло, споткнулся о черту той губительной добропорядочности, которая диктует быть в высшей степени poli*, и, как следствие,принял щедрый подарок от своей сестры. Первое воспоминание о том дне — покачивающийся на ухабинах фургон службы доставки, который он наблюдал через зеркало заднего вида; следующее — собственный скептичный взгляд в сторону «подарка» на протяжении двух дней, потому что иногда в сердце закрадывалась абсурдная радость того, что этот подарок хотя бы не смотрит на него.

Сестра, его милая Тесса, насмотревшись всяких телепередач наподобие «Век полезных технологий» и «В ногу со временем» и будучи обладательницей плоского юмора, но сметливого ума, в худшем случае называла Винсента издержкой общества; в лучшем же закатывала глаза, прячась за единственным атавизмом, который могла себе позволить, учитывая ее тягу ко всему новаторскому, — за еженедельной газетой, которую обязательно читала, когда приходила к нему в гости. И она — о, чудо! — не выискивала новости про очередную новую модель синтетиков, а с головой зарывалась в рубрику о культуре и искусстве.

Как «издержка современного общества», Винсент мог даже не утруждаться в объяснении своего отношения к синтетикам: ему было достаточно просто того факта, что он их на дух не переносил.

У всех были одинаковые лица. У всех до единого. Они выходили из-под одного «принтера», и закрепленная на молекулярном уровне бездушность объединяла их, вне зависимости от размера губ, носа, цвета кожи и параметров тела. Они разные и одновременно одинаковые. Винсент никогда не перепутал бы их с людьми.

Широкий коридор посещенного им в первый и последний раз магазина-склада изображал собой бесконечную даль. Винсент помнил, что там пахло густой стерильностью с легким разбавлением цветочного шипра, шлейфом тянувшегося за уходящей покупательницей, и что синтетиков там было прискорбно много. Выстроенные в несколько рядов, они вполне могли составить небольшое, но безропотное войско с опрятно сотканной бирюзовой формой вместо экипировки и неосмысленно пальпирующим взглядом вместо оружия. Новоприбывшую партию на глазах посетителей подвергали показательному осмотру (и коммерчески продуманному, надо сказать): включали, выключали, заставляли совершать набор стандартных действий, проверяли на наличие дефектов.

Винсент испытал ровно то удовольствие от своего пребывания там, какое испытывал, когда чесал зудящую коленку.

— Чек, инструкция по применению и дополнительные инструменты будут лежать в коробке. С этого дня вы полноправный владелец синтетика. Ознакомьтесь с вашими правами на использование здесь. — Консультант протянул ему документы. — Если вы заметите производственный дефект или товар испортится непосредственно во время эксплуатации, вызовите мастера из нашей компании, и тогда он либо починит объект, либо отправит его на утилизацию. Гарантия три года. У вас есть какие-нибудь вопросы?

И он сказал тогда:

— У меня нет вопросов.

Тесса ждала его возле дома — жутко довольная и сияющая. Ей не терпелось узнать, понравился ли ему ее подарок, и наконец услышать, как его полное скептицизма отношение к синтетикам звонко треснет. Это было несколько наивно с ее стороны:всех их Винсент видел только в общей керосиновой яме, имея все основания испытывать неприязнь, как каждый третий член пока еще относительно здорового общества.

Тесса с жадным восторгом следила, как грузчики заносили огромную коробку в дом. Она с самого начала не скрывала, что просто ткнула пальцем наугад, когда выбирала «содержимое», и за подобное самовольство никогда не извинилась бы, потому что считала своим долгом направить Винсента на путь истинный, прибегая к одной и той же метафоре:

— Не надо путать домашний очаг и помойку только потому, что они оба представляют собой абстракцию вместимости.

Винсент не видел значительной разницы в том, кто будет вылизывать полы, мыть посуду и протирать пыль, однако же наем уборщицы, попахивающий непростительной сейчас старомодностью, был более предпочтительным вариантом. Сущий стереотип, что все писатели до жути неопрятны и неповоротливы в бытовых делах, не мог откуда-то взяться безосновательно. Винсент всегда считал: «мой дом — мое болото» — и то это была преувеличенная аллегория в сторону его скромного убранства, а еще для него была большая разница между домом человека с натурой ремесленника и человека с фатальной печатью творца, потому что у первого — и только у него — есть совершенно неповторимая — во всех смыслах — склонность к практичности, которая настолько «налегке», что даже почти праздна.

Они просидели на кухне около часа: поговорили немного о делах житейских, о новом издательстве, которое согласилось публиковать Винсента, выдвинув при этом ряд трудновыполнимых условий.Погоня за интересом среднестатистического читателя для первого была удачей, для второго же — затягивающейся петлей лассо; впрочем, прения обеих сторон несли свою правду. Все как обычно. Вдобавок ко всему последние несколько дней Винсент мог думать только о том, что глупо и, кажется, бесповоротно застрял на одной из страниц нового произведения. Он шел к этой странице по наклонной, еще с самого начала почувствовав, что что-то не так, но все равно упрямо продолжал писать, вместо того чтобы дать себе немного отдохнуть, переосмыслить. Очень часто получалось так, что думал он совсем не тогда, когда надо; и думал даже слишком усердно, загоняя себя в тупик, но избавиться от этого, даже набив шишки, возможно только кому-то очень и очень волевому.

Его тонкая, гиперчувствительная натура нуждалась в смене обстановки и еще в нескольких обрядовых мелочах. Конечно, здесь много самоиронии. В противном случае его театр абсурда лишился бы последних ноток беспечности. Он едва мог собраться с мыслями, если цвет бумаги и размер карандаша отличались от привычных стандартов!.. Смотрящая в корень проблемы Тесса уверяла, что настоящему полету мысли не важно, где ты и с кем ты, что он найдет свое выражение даже на старом пожелтевшем чеке. Иначе говоря, таким образом она намекала и упрекала его в чисто «винсентовском самобытном идиотизме», при котором — он никогда в этом не признается — преграда и излишнее напряжение извилин являлись взаимосвязанными. Винсент же просто называл это классическими муками творчества.

Тогда, в присутствии сестры, он был относительно спокоен. Из всех редких гостей дома она была самым приятным и полезным. Она умела отрезвлять, подливая в бокал еще вина.

— Давай же, я хочу, чтобы ты открыл! — почти торжественно заявила она перед уходом, опершись на коробку размером со шкаф, оставленную грузчиками в гостиной.

Канцелярский нож оказался слаб против трехслойного картона, поэтому пришлось применить садовые ножницы — вставить в неровную брешь от прошлой попытки, поднять под определенным углом, надавить… Тесса рядом чуть ли не прыгала от восторга.

Стеклопакетная кабина была заперта на замок. В прилагающейся небольшой коробке был ключ и прочие предметы непонятного назначения, но Винсент не торопился открывать. Сама мысль, что по его дому начнет ходить точнейшее подобие человека, не нагоняла ужас, но пробуждала давно устоявшийся принцип не быть как все те, кто предпочитает бесславное деградирование на диване перед телевизором, пока какая-то машина выполняет их поручения. Если бы это было преувеличением, все, может, было бы не так удручающе.

Тем не менее перед ними был результат тонко проделанной работы: разветвление едва заметных венок на закрытых веках, витиеватым рисунком уходящее глубоко под кожу; классически строгие, безжизненно-неподвижные черты лица; черные волосы, собранные на затылке резинкой; расслабленно опущенные руки и, конечно же, неизменный костюм. Бледный спящий синтетик. Синтетик-девушка.

Винсент вздрогнул, представив, что перед ним стоит отлично отретушированная мумия, но постарался скрыть отвращение, потому что для Тессы это было действительно важно.

Ключ в замке провернулся с легкостью, и кабина автоматически открылась.

— На затылке должна быть кнопка питания, — нетерпеливо подсказала на ухо Тесса. — Или боишься?

— Еще чего, — фыркнул он и, нащупав уплотнение в ямке на затылке, нажал.

Глаза синтетика плавно открылись. Подвижность механических мышц придала лицу более живые тона: худые щеки больше не выглядели незавершенной работой скульптора, слишком остро точащего по камню, а губы неторопливо и, как положено, приветливо разошлись в дежурной улыбке.

— Здравствуйте. Вас приветствует новейшее программное обеспечение компании SynthBeing. Хотите приступить к настройкам или прослушать рекламное обращение компании?

— Ничего из этого, — ответил Винсент, отмахнув эту официозную прелюдию, и вдруг понял, что не знает, что делать дальше. — Имя у тебя есть?

— Меня зовут Y3582. Также за мной зарегистрировано имя Эдит. Но вы можете звать меня так, как вам удобнее, сэр.

— Она просто прелесть! — не удержавшись, воскликнула Тесса. — Попроси ее что-нибудь сделать.

— Оставлю эту возможность тебе.

— Для моей окончательной авторизации первое указание должно быть получено от того, кто значится в моей системе как владелец. Мой владелец — Винсент Энтони Эйнем.

Винсент закатил глаза. С таким же занудством ему надиктовывали лекции в колледже.

— Ладно, порадуй мою сестру… — Он неопределенно взмахнул рукой. — Чашкой чая.

— Да, сэр.

Осанка синтетика была идеальной, походка — неспешной. Хорошо, что она не издавала при ходьбе механических «вжиков», каких все успели наслушаться лет пять тому назад, когда еще не было синтетиков, но были роботы. Проект тогда только запускался, системы часто сбоили, но люди все равно покупали себе этих болванчиков.

СинтетикЭдитсразу же нашла кухню. Она нажала кнопку на электрическом чайнике, достала из шкафчика чашку, пачку зеленого — за неимением черного — чая и вдруг обернулась с убийственно-спокойным выражением лица.

— Вы предпочитаете чай с сахаром или без сахара?

В общем, ничего другого от присутствия синтетика в своем доме Винсент не ожидал. Бессмысленное, раздражающе-безропотное приобретение.

Когда довольная Тесса ушла, он вернулся в кухню. Пару долгих секунд они с синтетиком молча смотрели друг на друга, словно приглядывались, а потом Винсент не выдержал и нажал кнопку питания. Чувство облегчения не заставило себя долго ждать.

У Винсента было много дел и скучная жизнь. Иногда он читал лекции в университете искусств, иногда переводил тексты с французского для одного унылого сайта, иногда редактировал чужие работы. Он никогда не заблуждался на счет того, что якобы умственной деятельностью зарабатывать легче, чем физической, но ничего другого он не умел. Сначала слагал глупые анакреонтические стишки на школьных партах, за что нередко становился ожидаемым гостем в кабинете директора; чуть позже понял, насколько захватывающе само понятие художественной реальности и тщательного ее создания — и уже в семнадцать писал первые более-менее осмысленные рассказы, грешащие стилистической избыточностью, а в двадцать один уже осознанно начал жить этим. Но он признал, что количество всех его произведений и опыта все равно не привело к пониманию: у него скучная жизнь, потому что всего себя посвящал выдумке, или он занимался выдумкой, потому что у него скучная жизнь? Наверное, все же была где-то золотая середина, служащая балансом в этом двоемирии, только она ничего не значила. Винсент давно смирился, что, даже лежа на смертном одре, он будет покорно водить карандашом по листу бумаги, потому что необъяснимый порыв, который скупо прозвали жаждой творчества, перерос стадию обыкновенной идеи-фикс и — иногда казалось — существовал отдельно от него, если не над ним, диктуя свою волю. Ему было достаточно легко принять, что у него, как у большинства писателей, натура, склонная к садомазохизму; сложнее было принять тот факт, что осознанно он писал ради редких проблесков, но в итоге принял и это. Можно справедливо сказать, что Винсент жил как на пороховой бочке, и это вполне себе нормально — дело привычки.

За печатную машинку он садился чаще, чем за обеденный стол. Старушка досталась ему от отца и уже несколько раз ломалась. Он готов был чинить ее столько, сколько потребуется, лишь бы непокупать бездушную новую или, что еще хуже,работать за компьютером, к которому прибегал в очень редких случаях. Печатная машинка помнила каждое нажатие, каждую страницу, хранила на корпусе вмятину, полученную во время переезда из Иллинойса в Мичиган, и продолговатую царапину — он однажды в припадке особенно сильного отчаяния спихнул ее со стола.

Любимый вид бумаги — немного шероховатый, с оттенком желтизны — и полутвердые карандаши хранились в ящике стола. Для их использования тоже нужен был особый случай, и чаще всего Винсент творил с их помощью, когда выезжал за город, в свой персональный райский уголок, где звук мотора ни одной машины, кроме его собственной, не мог нарушить священного покоя и уединения.

Он радовался, что ему повезло быть воспитанным на прежних нравах и той самой старомодности, за которые его частенько называли ханжой. Родители считали более правильным отправить их с сестрой в дорогой туристический лагерь, чем дарить навороченные гаджеты. У них все же было настоящее детство с разбитыми коленками, драками, шумными компанейскими играми и чисто мальчишескими проказами. А уж сколько раз его ловили с пакетиком орешков или мелких камушков возле выхлопной трубы какой-нибудь машины — не сосчитать.

Винсент признавал за собой категоричность в отношении синтетиков, а также признавал, что можно использовать их… скажем, раз в две недели. Но не постоянно. Он снова подумал об этом, когда впопыхах собирался на лекцию после бессонной ночи работы за машинкой. Ему срочно нужен был кофе.

Синтетик пылилась в своей кабинке дня два. После небольшого спора с самим собой Винсент все-таки включил Эдит и раньше, чем та произнесла бы глупое приветствие, велел:

— Сделай мне кофе без сахара. И быстрее — я опаздываю.

Вместо обычного «Да, сэр» на этот раз синтетик только медленно кивнула. Над новыми моделями хорошо потрудились, потому что предыдущие были слишком занудными. С каждым годом их пытались сделать максимально приближенными к людям по поведению для создания комфорта и уюта. Они могли есть — только непонятно зачем — и мыться. Над внешностью вообще была произведена колоссальная работа — они были идентичны людям во всем, что касалось «оболочки».

Винсент в три глотка поглотил эспрессо, обжег язык, выругался и пулей вылетел из дома. На лекцию он опоздал на добрых десять минут, но волновало его другое: перед уходом он забыл выключить Эдит.

Домой получилось вернуться только во второй половине дня. Винсент совершенно не опасался возможной маленькой революции в своих апартаментах, как любят показывать во всяких триллерах про роботов, но и что синтетик будет стоять на том же месте, где ее оставили, — тоже не ожидал.

Винсент снял пиджак и специально прошел мимо неподвижного тела.

Реакция не заставила себя ждать — темные зрачки проследили движение.

Винсент скривился.

— Ты что, стояла так все это время?

— Да, сэр. — Синтетик отмерла. — Я не получала дальнейших указаний.

— Почему ты не вошла в спящий режим? Или как это у вас там называется.

— Эта функция отсутствует в моей модели.

Монотонная интонация и безэмоциональное лицо начали утомлять, поэтому он выключил Эдит сразу же, как только та по приказу вошла в свою кабинку.

В следующий раз он включил ее, когда срочно нужно было провести небольшую косметическую уборку: группа студентов слезно просили разрешения зайти за набросками лекций. В итоге они даже внутрь не вошли, однако нужно было подстраховаться. Винсент вообще не любил принимать гостей, кроме сестры или, за редкими исключениями, сестры и ее мужа.

Он потянулся уже было к кнопке на затылке под привычно ничего не выражающим взглядом синтетика, но помедлил… и передумал. В конце концов, всегда проще позвать, чем сначала включать, а потом уже доносить свои желания. Это был плевок в сторону своих же принципов, хотя, с другой стороны, он обещал себе, что эта ходячая бледнолицая машина его не избалует. Винсент по-прежнему терпеть не мог синтетиков.

— Синоним к слову «скупой». Синоним к слову «скупой»… — В один вечер, сидя за печатной машинкой, он познал почти критическое отчаяние, какое часто случалось с ним в последнее время. Он, по сути, ни к кому не обращался, как это бывало во время подобных мук, а просто устало бормотал себе под нос и не ожидал, что прибирающаяся неподалеку Эдит воспримет это как призыв о помощи.

— Жадный, скаредный, алчный. Хотите, чтобы я посмотрела по контексту, сэр?

Но Винсент уже не слышал. Только громко щелкали пожелтевшие от времени клавиши.

*Poli — вежливый, учтивый (фр.).

Глава вторая

Винсент начал доверять своей сестре еще до того, как стал страдать типичной подростковой графоманией. Если исключить сантименты, то Тесса заслужила это доверие. В детстве Винсенту доставалось от нее чаще, чем от родителей. Доставалось не потому, что старшие всегда издеваются над младшими в порядке семейной дедовщины, а потому что именно ее «кнуты» в воспитательном процессе имели успех. И если Тесса говорила «все, что ты написал — полная чушь», значит, это правда.

При последней встрече Тесса начала объяснять ему крайне деликатным и тактичным тоном причины своего недовольства, используя немыслимо аккуратные и профессиональные фразы. Так было сначала.

— Переписать пятнадцать страниц? — Винсент готов был нервно засмеяться, но оставил жалость к себе на потом.

Наконец, потеряв терпение, она высказала ему со всем своим обескураживающим филфаковским красноречием и даже не запнулась:

— Тебя никто не заставляет выдавливать из себя строчки. Поверь мне, Винсент, твой кризис отлично видно в тексте. Если ты так устал, возьми перерыв, а не заставляй меня проверять этот бред, потому что у меня много дел и семья, чего не скажешь о тебе. Мне стыдно напоминать тебе в твои тридцать два, что людям нужны хоть какие-то отношения. Хотя погоди, это тебе должно быть стыдно.

Будучи достаточно сноровистым в трактовке сестриных жалоб в свою сторону, Винсент отчетливо увидел параллель между сказанным ею и советом развеяться и пару дней просто побыть человеком, а не пишущей машинкой.

— Тебя никто не торопит, — смягчилась она. — А из-за Сенбера даже не стоит волноваться. Ты выше того, чтобы играть с ним в гонки.

Так вот, Винсент доверял сестре и ее мнению — но это не значит, что он поступал так, как она говорила.

Предаться приятным порокам совсем не зазорно. Все вокруг находят в этом отдых и утешение. Винсент рад был бы завалиться на диване, объесться жирных бутербродов, забыть про работу и, быть может, найти кого-то для приятного времяпровождения. На фоне всех этих «приземленностей» он боялся начать смотреть на по-настоящему важные дела сквозь пальцы.

С каждой секундой время уходило, и, как бы ни было неприятно ему признавать, но ему было необходимо следовать поставленным срокам. Лет десять назад Винсент спокойно открещивался от так называемых дедлайнов. Тогда он писал не торопясь, вдумчиво проживая каждый миг и аккуратным почерком исписывая бумагу. Редко когда почерк становился неразборчивым и косым, как у дошкольника, — только в тех случаях, когда захлестывало чистейшее вдохновение и когда подрагивающая в этом экстазе рука едва поспевала за мыслью. Теперь, если случалось писать на бумаге, его почерк был таким все чаще, но лишь потому, что Винсент часто был раздражен в горячке бесплодного творчества.

У него не было точки возврата. Он надеялся только, что какое-никакое, но наследие его мыслей не задохнется под пылью на забытых полках. Как вчерашний день он помнил, когда, восторженный своими первыми настоящими успехами, полный рвения, грандиозных планов и новых идей, прибежал к своему преподавателю в университете и был жестоко осажен. «Падение с небес на землю» было всего в шести словах и собственных трех злых слезинках: «Ты никогда не будешь великим писателем». Ошеломленный и возвышенный теми успехами, Винсент упал больно, но вовремя, чтобы потом не тешить себя самообманом. На своего профессора он не держал зла — в конце концов, тот просто дал понять одну простую вещь: все, что можно было сказать, уже сказано великими сотни лет назад, и глупо надеяться быть в их числе, когда живешь в то время, в которое каждый третий мнит себя писателем и при этом каждый второй из них опускает самовыражение до несусветной пошлости. «Представь, насколько ярким должен быть твой свет, чтобы пробиться через кучу нашумевшего мусора? Представь, насколько монументальным должно быть то, что ты пишешь. — Твердый взгляд преподавателя и стук его пальцев по рукописи перед ним возбудили тогда в Винсенте яростный, клокочущий внутри протест, но он вынужден был молча слушать, упрямо сцепив зубы. — Даже если у тебя все сложится, тебя никогда не будут ставить наравне с Драйзером, Толстым или Оруэллом, будь твои тексты хоть в тысячу раз лучше. Для этого тебе нужно было родиться в другое время».