Корабль уродов

Он оставался мрачен и в чём-то винил себя.

– Слушай, да что значат эти цифры? Я уже в одиннадцать лет неплохо так целовалась с Джеком и…

– Что?

Что-то во мне оборвалось – и в нём, кажется, тоже.

Мы с ужасом смотрели друг на друга. Его взгляд постепенно чернел и пустел, наливаясь ревностью – а я чувствовала, как к глазам подступают слезы. Потом – через эти слезы – я разозлилась и фыркнула:

– И что ты притворяешься, что не видел нас и не знал? Ты вообще женат!

Еще две или три секунды он пронзал меня страдальческим взглядом, но затем мои слова подействовали, и он отвел глаза.

Но на меня уже нашел кураж, и я не спешила останавливаться:

– Ты же и любишь ее, небось – раз женился! Спишь с ней каждую ночь, да, как подобает порядочному мужу? Сейчас со мной, а через полчаса с ней, да?!

– Если тебя это успокоит, – пробормотал он, не глядя на меня, – я женился по залету.

Я внутренне побушевала еще немного, да и затихла – мне было слишком страшно потерять его еще раз.

Мы долго молчали, каждый думая о чём-то своем. Слышался шум ноябрьского ветра за окном, телевизор в соседнем номере… Мой взгляд блуждал по его красивым рукам с квадратными ногтями, по мягкому полосатому свитеру, по светлым волосам…

– А сколько ему лет? – тихо спросил Лени. Я подняла голову. – Джеку, – пояснил он.

Я задумалась на секунду.

– Двадцать пять.

Он взял мою руку и начал перебирать пальцы.

– А как ты думаешь, сколько мне?

Я внимательно посмотрела на его лицо. Он выглядел старше Джека. Вообще, он ужасно постарел за эти четыре года. По лбу пролегли две тонкие вертикальные морщинки, у правого виска вилась одинокая седая прядь, и все грани лица казались тверже, взрослей.

– Тридцать? – осторожно предположила я.

Он печально кивнул:

– Двадцать семь. Все дают больше.

Мы снова замолчали.

Я вспоминала те безумные, накаленные минуты, когда Лени видел нас с Джеком, когда…

О, как много они, видимо, значили для моего будущего – для того, кто я! Страшно подумать, ведь если бы хоть что-то пошло тогда не так – Лени не пришел бы, или не попался кораблистам, или я не заметила бы его, или мне не удалось бы обмануть Джека – и я была бы сейчас совершенно другим человеком. Мало того! Если Джек говорит правду, и его «теракт» – своеобразное извинение передо мной, то это могло бы повлиять на судьбу всего мира!

Но эта мысль мелькнула во мне вспыхнувшим астероидом и угасла, и я нырнула с головой в свое прошлое – в центральный зал Гвоздя.

Эта была наша вторая встреча, и я просто умирала от стыда, представляя, что он должен был чувствовать тогда, и как всё это выглядело с его точки зрения.

За две недели до этого, когда я развешивала по этому самому залу воздушные шарики, я обернулась, чтобы взять скотч – и увидела его. Лени.

Я уже говорила, что это невозможно передать словами. Я даже не буду пытаться подбирать эпитеты или определения.

Просто – бесконечные годы до этой встречи единственным свободным (не связанным, не окровавленным, не орущим, не умирающим) человеком в моей жизни был Джек. И хоть он и был моим женихом, хоть и вел себя со мной весьма развязно, явно собираясь в скором будущем стать мне мужем не только по бумажке – никаких романтических чувств я к нему не испытывала. А романтики мне хотелось, вероятно, как любой девочке в тринадцать лет. К тому же Джек, режиссируя мое развитие, не скупился на любовно-эротические романы.

И вот, посреди этой тьмы, этого затворничества, нарушая все мои представления о том, как должно быть, появляется красивый молодой мужчина, будто не знающий, что здесь он – жертва. Он улыбается, шутит, заигрывает со мной и, в общем, чувствует себя абсолютно в своей тарелке.

Мы провели вместе несколько часов, украшая зал, и это было настолько немыслимо и незабываемо, что я даже сомневалась в реальности происходящего.

Когда он сказал, что пора уходить, я вызвалась провести его до самой границы, а там мы остановились и еще долго не могли разойтись.

– Может, пойдешь со мной, принцесса? – улыбнулся он, поведя рукой в сторону города.

– Мне нельзя…

– Тогда, может, позовешь меня на свой день рождения?

Я засмеялась смущенно и, кажется, ужасно покраснела.

– Я была бы… счастлива снова увидеть тебя…

Он просиял.

– Вренна… – меня, разумеется, прошибло электричеством, когда он назвал меня по имени. – Ты даже не представляешь, какая ты… настоящая! Не знаю, как такое возможно, но в тебе больше души, чем в большинстве девушек, которых я знал.

Возвращаясь домой, я не шла, а плыла, не замечая ничего вокруг, а потом весь вечер порхала по замку, окрыленная… Но уже на утро я пришла в отчаянье, осознав, что мы не можем быть вместе и что вряд ли даже увидимся еще хоть раз. Тогда я долго плакала, но приехал Джек, заранее подарил мне электронную арфу с мощной акустической системой, и сердечные переживания отошли на второй план.

Теперь пара слов о любом празднике в традиции Вентеделей. Разумеется, он не обходится без жертвоприношений. Есть несколько классических методов убийства, и самым пафосным из них является извлечение сердца. Сердца у людей довольно надежно защищены ребрами, и вырезать их простым ножом не слишком удобно. Поэтому мы используем старинные аналоги аппаратуры, которая сейчас применяется при пересадке сердца. Две металлические пластины загоняются между ребер, пробивая хрящи, закрепляются там и с помощью специального механизма медленно вручную раздвигаются. Для человека со средней шириной грудной клетки расстояние между ребрами должно получиться сантиметров двенадцать. При грамотной и аккуратной работе на этой стадии жертва еще вполне жива, в сознании и даже крови потеряла немного. Затем, когда дорога к сердцу открыта, оно выдирается клещами или – в идеале – голой рукой. Я так никогда не делала, но Джек пару раз при мне пачкал руки.

И последний этап этого ритуала, который в наши дни не выполняет, кажется, никто – съесть это сердце сырым. Безумие: его же ни прожевать, ни переварить! Поэтому традиционно полагается отдавать эти свежие сердца кораблистам на какую-нибудь быструю готовку и затем съедать. Но для меня Джек придумал другой подход. Если жертвоприношения приурочены к праздникам, а праздники должны радовать, то пусть завершением ритуала будет мороженное или тарелка мандаринов, которых в обычные дни мне не получить.

Итак, мне исполнялось четырнадцать. Центральный зал был заново украшен кораблистами (мои шарики за две недели почти все поникли и сдулись), между колоннами сверкали хрустальные шестиугольники маленьких столиков, ломящихся от сладостей и фруктов. Ближе к середине огромной комнаты стоял длинный обеденный стол с официальными мясными блюдами. Изысканного вида кораблисты играли джаз на импровизированной сцене в углу. А в самом центре зала раскинул лепестки величественный Каменный Лотос.

Тонны крови, разлитые за века на этом рукотворном цветке, не испортили изящество резьбы, а миллионы сердец, наколотых на шип, торчащий из сердцевины наподобие пестика, не убавили его остроты. К каждому из восьми лепестков кожаными ремнями был пристегнут человек (верхняя часть туловища у всех обнажена). Так как шум и крики мы с Джеком не любим, мы приказали обеззвучить их, в результате чего некоторым залепили рот изолентой, а некоторым, не церемонясь, вырвали язык. Какими соображениями руководствовались кораблисты, применяя тот или этот способ обеззвучивания, я не представляю.

То, что Лени был одним из тех несчастных, я узнала лишь через час (а то и больше) после начала «торжества». А вплоть до этого мы с Джеком чудно проводили время. Я соскучилась по нему за месяцы, что он был в отъезде, и хоть его взрослые поцелуи и не приносили мне удовольствия, праздник они нисколько не омрачали.

Господи, мне страшно подумать, как всё это выглядело для Лени! Сначала он узнает, что приглашен на день рождения не в качестве гостя, а в качестве обеда. Потом девушка, к которой он явно очень неравнодушен (иначе б не пришел!) на его глазах лижется с каким-то ублюдком. И, наконец, они на пару в течение четверти часа методично и безжалостно извлекают сердце женщины через лепесток от него!

После всего, что он пережил в моем Замке, неудивительно, что у него поседела прядь и что он выглядит старше своих лет.

Когда я наконец заметила его – это было словно удар электричеством. Я запаниковала. Даже то, отпустить его или нет, не было однозначным: потому что – ну как, ведь я должна убить всех восьмерых. Но он пришел якобы по моему приглашению… Разве я способна на такую подлость?

Но это было не единственной проблемой.

Джек. Он ни за что не поймет и не разрешит мне его отпустить.

Я испугалась пришедшей мне в голову идеи, попыталась отогнать ее, но идея была настырной. И с каждой секундой казалась всё более и более разумной.

Джек отошел к хрустальным столам, взял что-то в руку и обернулся ко мне:

– Иди сюда. Или хочешь отделаться от них и спокойно праздновать? – рука с гроздью винограда опустилась обратно к блюдам.

– Я… – я неловко шагнула к нему. – Джек, мне… Я теперь на год старше – взрослей, и… мы… могли бы…

Я рискнула взглянуть на него, и он медленно расплылся в улыбке. Окончательно отпустил виноград, приблизился ко мне, коснулся:

– Продолжай.

Я сглотнула, внутренне приходя в ужас, и кивнула на лестницу в конце зала:

– Может… пойдем наверх?

Пока мы поднимались, я мысленно приказала кораблистам следовать за нами, и, когда мы оказались у входа в мою спальню, толкнула Джека внутрь и оставила их держать дверь.

Времени у меня не было: Джеку не составит труда перебить мой приказ, поэтому я кинулась обратно в зал, судорожно распорола ремни на лепестке Лени, сказала ему бежать и мысленно запретила всем кораблистам Замка причинять ему вред.

Джек, когда он спустился в зал, был, разумеется, в гневе, ничего не понимал и, так как я ничего не объясняла, насупленно прячась по углам, вскоре уехал.

Удивительно, но Лени хватило безрассудства вернуться через несколько дней. А затем еще раз и еще…

Мы смотрели фильмы, разговаривали, описывали друг другу наши разные миры. Я объяснила ему, что Джек мой жених и одновременно дядя – он ужаснулся – я не поняла этой реакции. Он рассказал мне об аморальности и генетических последствиях кровосмешения, а я ему – о его необходимости для сохранения нашей власти над кораблистами.

Потом я, конечно, сказала, что вовсе не люблю Джека, что эти поцелуи – пустая формальность, такая же отвратительная, как и убийства. Ну да, я лгала, что якобы и то, и другое для меня душевная мука, но эта ложь была настолько естественной, что я сама ее почти не осознавала.

Таким же искренним и непосредственным был и наш первый поцелуй – и всё, что между нами было. И я была поражена, насколько головокружительными и нежными были для меня ласки Лени по сравнению с прикосновениями Джека.

…Когда он умер – когда Джек убедил меня в этом – всё мое существо переполнилось одним желанием – жаждой мести. И такой удушливой, всепоглощающей ненавистью, от которой чернеет в глазах. Вся эта темная энергия оформилась в осознанное и твердое намерение во время нашей свадьбы. Я хотела смерти Джека. И спустя примерно год, после нескольких неудачных попыток, мне удалось его провести.

Якобы смирившись, якобы даже простив его, я наладила отношения и как-то утром предложила выпить вместе чаю… предварительно разбавив его двадцатью белесыми каплями без вкуса и запаха (пузырек с ядом добыли для меня кораблисты). Я внимательно наблюдала за дорогим мужем, и не успел он допить свою кружку, как начал тяжело дышать и держаться за грудь. Он взглянул на меня напряженно и, видимо, всё понял по моему лицу.

– Я отойду…

Он поднялся из-за стола, достаточно уверенно дошел до двери, взялся за косяк и скрылся за стеной. Через пару минут я последовала за ним. Он лежал на полу, у стены, в нескольких метрах от двери и беззвучно корчился от боли.

Я подошла, остановилась над ним, наблюдая сверху. И тщетно ища в душе торжество или удовлетворение.

Сжимая зубы, Джек поднял на меня расширенные от боли зрачки. В его взгляде было всё, что я мечтала увидеть в такой ситуации: страх, мольба, злость – но это не доставляло мне удовольствия. Я ощущала преддверие пустоты, будто рану, сквозь которую что-то неуловимо ускользало от меня.

– Джек… – я опустилась на корточки возле него, и его взгляд оставался прикован к моим глазам. – Ты же отлично понимаешь, за что я так с тобой, – я пересела на колени, взяла его за руку, убрала прядь волос с его глаза. Мне начало щемить за ребрами от его неотрывного взгляда, от тишины, от того, как он мелко вздрагивал каждую секунду. Я наклонилась и поцеловала белый мокрый лоб. – Прощай, Джек.

Вопреки ожиданиям, у меня не было сил смотреть на это, и я ушла к себе, оставив его умирать.

В конечном счете, доза оказалась недостаточной, но мучился он удивительно долго. Когда через несколько часов я спустилась, чтобы забрать тело, Джек был в точно таком же состоянии, как я его кинула – только более измотанный. Я не знала, что делать. Ожидание его смерти оказалось одним из страшнейших моментов моей жизни. Я плакала перед окном, когда внезапно заметила его автомобиль, отъезжающий от Гвоздя.

В следующий раз мы увиделись в Сплинте, когда он забирал меня оттуда в Картр.

Но прежде, до того, как мама увезла меня из Замка, в моем распоряжении были долгие месяцы одинокого размышления. И помимо всего прочего, я думала о том, что было бы, останься Лени жив. И с горечью приходила к выводу, что, вероятно, мы бы перегорели… ведь, если верить литературе, такая сумасшедшая влюбленность редко длится больше года. А учитывая, насколько отличаются наши жизни и как мало я знаю о нём (спросят, каким он был, а я и не знаю, что рассказать), наши чувства вряд ли прожили бы и месяц…

Это не было знанием или уверенностью. Просто ощущения, которые периодически посещали меня и опустошали до ноющей боли в груди.

Теперь, когда я сидела рука об руку с тем, кого несколько лет считала покойником, эта мысль вернулась ко мне – и вызвала настоящий ужас.

Я ведь и сейчас ничего о нём не знаю. Более того, он ведет себя совсем не так, как мне помнится и представляется естественным для него. Он чужой мне человек… И чего я надеюсь наверстать упущенное?..

Мёртвый рыцарь | 12

Кажется, мне еще удавалось сохранять мужество в первый день. Я просто не позволял себе думать обо мне самом, о том, что меня ждет. И я непрерывно беспокоился о Якове, спрашивал о нём, когда мне приносили обед и ужин, но эти молчаливые ублюдки не отвечали.

Кажется, мои родственнички нашли прекрасную замену кораблистам. Крепкие вымуштрованные парни в черно-белой униформе отлично справляются с ролью прислуги, особенно за такие деньги, какие Вентедели могут предложить.

Я замер с вилкой в руках и перестал жевать, внезапно осознав, где я. Права была Вренна, кулинарные изыски сводят на нет всякое различие между сортами мяса. Вот что это у меня в тарелке, скажите на милость? Вроде кoтлеты из домашнего фарша, то есть свинина и говядина – а может, и нет? И есть как-то сразу расхотелось, хотя раньше не заморачивался.

Так я и не доел обед. Когда забирали полупустую тарелку, снова допытывался, что же с Яковом. Но им, видно, запрещено говорить со мной.

К ужину я сильно проголодался, как что отсутствие аппетита не помешало хорошенько наесться. Впрочем, то, что мне предлагали, было не слишком похоже на обычную работу кораблистов. У тех что ни блюдо – то с изюминкой, каждое – небольшое произведение кулинарного искусства. То ли для заключенных у них особая кухня, попроще, то ли не подчиняются они больше, и в том числе не готовят, так что стряпня людская. Но вот из чего она – всё равно вопрос. За правильные деньги человек человека зажарит и не всхлипнет.

Ночь была тяжелой. Я ведь еще думал, что смогу заснуть. Долго так, наивно, пытался. Но ночь – это вообще жуткое время…

Когда меня начали одолевать первые страхи, я решил – чтобы отвлечь себя, надо разобраться, что это за комната.

Морская Корона – чудно́е сооружение. Снаружи, как и все Замки, покрыта уродливыми наростами, но поверх – покрашена в белый, и еще мраморные колонны тянутся по ней ввысь, периодически трескаясь под давлением разрастающихся бугров. А внутри евро-ремонт. Кондиционеры. Спутниковая тарелка.

Комната, где меня заперли, была удивительно миниатюрной для такого здания. Три на четыре метра, наверное. Гостевые, в которых я жил здесь раньше, изредка заезжая, представляли собой многокомнатные квартиры с арками вместо дверей. И самая маленькая из тех комнат – совмещенная ванная – была, кажется, больше моей нынешней «клетки».

Впрочем, я зря жалуюсь.

Вот в моем Замке есть настоящие темницы – в подвале, темные, жуткие, с решетками и орудиями пыток – господи, зачем я об этом вспомнил?!

А здесь – отличная комнатка… даже уютно… – я вдруг едва не задохнулся от приступа паники, но кое-как подавил его, включив холодную воду и побрызгав себе в лицо.

Тут была мягкая кровать, стол с парой стульев, диван, унитаз, раковина, душевая кабина, небольшой пейзаж на стене… Это и есть ванная, понял я. Ванную комнату с огромной джакузи преобразовали в тюремную камеру первого класса. Хотя, говорят, в Швеции… – меня снова ни с того ни с сего прошибло холодным потом.

Я опустился на кровать.

Перед глазами стояли сверкающие скальпели, и щипцы, и жгуты, и железная дева, и что-то, о чём я только читал. Вкрадчиво начинало ныть сердце.

Я вспомнил их крики, вспомнил как-то всё разом, одновременно – так и не подумаешь специально, а тут они едиными образом встали передо мной, во всей своей красе и со всеми подробностями – мои грехи.

Я медленно лег и уткнулся лицом в подушку.

Как же страшно. Всё это – ждет меня?.. Мморок хорошенько выберет, как мне отомстить. Мморок не хуже меня разбирается…

Снова всплеск ужаса. Болезненной волной прокатывается по телу и парализует сознание. Господи, да со мной же никогда такого не было. Так бояться – бессмысленно, непродуктивно, это никак мне не поможет, и я никак не могу повлиять… такой страх – это слабость. Хватит уже. Имей мужество. Сядь. Они наверняка следят за тобой.

Я сел. И стал методично перебирать в голове разные пытки. Представляя всё в лицах. И стараясь не меняться в лице во время этих приступов.

Сценарии все были приблизительно похожие. И умерев раз десять от рук Мморока, я, кажется, свыкся с этими ощущениями и переживал уже не так сильно. Но продолжал прокручивать всё это в голове. Я же много знаю. И физиологию, и статистику – ну, то есть, когда кричат, когда умоляют…

Ну вот, к вечеру второго дня я уже думал об этом с идеальным хладнокровием. Сердце, мучившее меня до обеда, угомонилось. Зато теперь я, кажется, начал чувствовать то, о чём думаю. Представляю гарруту – болит шея, вспоминаю испанский сапог – сводит ногу. Хотя вряд ли Мморок опустится до таких средневековых методов.

Следующая ночь преподнесла мне еще один подарок. Страх смерти.

Вот я выдумываю, выдумываю, да – боль, муки – а дальше-то что? Я умру? И что будет? Исчезну? Как будто меня и не было, и не было и этого мира, потому что я не смогу знать о нём, я ни о чём не смогу знать. Для меня ничего не будет, даже взгляда, даже мысли, пустота, отсутствие, небытие. Или ад? Вечные муки, вечное возмездие?

Я лежал на спине и тупо смотрел в черный потолок.

Я раньше и не думал о религии… Я раньше и не думал так глубоко о смерти…

Где-то на этом на меня снизошла благодать: я отключился. Разбудили новые миньоны – притащили завтрак. Чтоб их! Теперь мне точно не уснуть.

Поел. Мысли метались беспорядочно – всевозможные страхи. Всё тело болело. К горлу подступил огромный ком, и меня вырвало. Слабонервный!

Я весь день просидел на кровати, уткнувшись лицом в собственные ладони и что есть силы заглушая навязчивые мысли воспоминаниями – хоть какими. Это почти не помогало. В любом воспоминании мой мозг находил отсылку к предстоящему, и я снова захлебывался страхом.

У меня и так, вероятно, нестабильная психика, а теперь я сходил с ума окончательно. И я совсем не ел. Настоящий физический голод как будто напоминал мне, где всё-таки реальность. И отвлекал себя от дурных мыслей тем, что смотрел на полные тарелки и говорил себе: «Да, я голоден. И вот еда. Но я не подойду к ней. И не поем. Хотя я голоден. И вот еда. И ее скоро унесут. Но я не подойду к ней». Безумие.

На четвертый день, вскоре после того, как унесли нетронутый завтрак, ко мне зашел он сам. Мморок.

Как выяснилось, все мои старания были напрасны. Сколько я не представлял этого момента, сколько не готовился морально, а всё равно чуть не умер от холодного страха. Мморок сел рядом со мной.

– Ну что, зятек, как поживаешь?

Я, не мигая, смотрел в пол.

– Я смотрю, ты совсем не кушаешь. На вот, возьми, я тебе принес, – он достал пачку чипсов.

Я заставил себе моргнуть, повернуть голову и встретиться с ним взглядом.

– Ну? – сипло спросил я.

– Что ну? – Мморок улыбнулся и настойчивее протянул мне подачку.

Я взял и повторил, не в силах сформулировать нечто большее:

– Ну?

– Что, боишься, зятек?

Ну почему, почему всё так ярко и страшно, будто не было тысяч воображаемых диалогов? Господи, неужели сейчас – сейчас! – всё это начнется?! Да не может такого быть!.. Я едва сдерживался, чтобы не начать кричать и биться о стены.

Снова опустил дрожащий, наверно полоумный взгляд.

Иметь бы мужество не показывать страх, не терять рассудка… Кто бы мог подумать, что я окажусь таким слабым.

– Ну-ну, – он похлопал меня по плечу. – Ты это зря. Думаешь, я буду тебя пытать? Думаешь, я мстительная сволочь? Вовсе нет. От твоей смерти, сколь бы то ни было мучительной, баланс не выправится – к сожалению. А нам с тобой надо именно что исправлять твою ошибку, мальчик.

Я молчал, в общем-то, боясь поверить в услышанное.

– Нет, свое я, конечно, взял… да и возьму еще, если честно, но едва ли это сравнимо с твоими страхами, а? Я ведь знаю, фантазия у тебя богатая. И твой нынешний вид полностью подтверждает мои предположения: ты самостоятельно помучил себя лучше, чем кто бы то ни было вообще мог. Скажешь «нет»? – Мморок усмехнулся.

Я молчал. Неужели я настолько предсказуем? Да нет, наверно, тут какой-нибудь наркотик. Распространили газ по комнате… Кто знает.

– О, Дриммор, неужели я перестарался, и ты так и не обретешь дар речи? – оскалился он.

Нужно было что-то сказать. Я покосился на него и тоже – через силу – оскалился.

– Я просто не хочу перебивать вас, зятек.

– Ждешь, значит, когда я всё объясню. Что ж, поешь для начала – тебе сейчас принесут. А я зайду к тебе через час, тогда и поговорим. Ты как раз оклемаешься немного, я думаю.

Он снова похлопал меня по плечу, обнажил ряд шикарных керамических зубов и на этом оставил меня. Мне принесли обед, и я жадно поглотил его, а следом за ним и чипсы. Когда посуду унесли, я поймал себя на том, что с нетерпением жду его, Мморока, возвращения. Мой психоз возродится, если этот ублюдок сейчас же не разъяснит мне всё.

Но он сдержал слово. Вновь явился ко мне, уселся с важным видом за стол, локти разложил. Я сел напротив.

– Ладно, Дриммор, ладно, – примирительным тоном начал он. – Скажи, вот как бы ты сам попытался решить сложившуюся проблему?

– Проблему?

– Хе. Разве тебе еще не приходилось сталкиваться с их агрессией? Хорошо спрятался в человеческом мире?

Я невольно усмехнулся и, видимо, настолько красноречиво, что Мморок понял – сталкивался. С их агрессий я уже сталкивался.

– Видишь ли, – продолжил он, – у нас осталась буквально пара недель. Затем они обретут полную свободу. И набросятся на мир.

– Как вы поэтично изъясняетесь.

– Зря язвишь. Это всё происходит по твоей вине, между прочим. Или ты рад?

– Счастлив, – фыркнул я.

– Неужели? Дриммор… Джек. Давай уже поговорим серьезно. Ты же в своем уме – по крайней мере достаточно, чтобы понимать… И потом, у тебя есть сердце – уж прости за «поэтизм». У тебя есть друзья, и они погибнут от рук кораблистов, если ничего не изменить. Это-то тебя должно волновать.

Я сдержал вздох. Чувствуется, он действительно много знает, и это не общие слова.

– Так как бы ты решал эту проблему?

– Ну, у вас уже, видно, есть какой-то план – так что к чему этот треп… Давайте, выкладывайте.

– Я хочу услышать твои мысли.

Я прокрутил эти самые мысли в голове. Нельзя это говорить… Но сил у меня не было. И промелькнула наивная надежда: может, с ним можно договориться? Может, он поймет мои идеи и поможет?

– Убить их всех, – просто ответил я.

Мморок засмеялся:

– Металлики наслушался? Убить всех кораблистов?

Я разозлился на себя, но решил уж досказать.