Падение в неизбежность

Татьяна объявилась лишь через несколько месяцев – мать бывшего мужа хоронила. Её дочка Соня тяжело смерть бабушки перенесла, странная вроде девочка была, как в детстве застряла. Татьяна не сильно по этому поводу распространялась, видно, проблемы не сегодня случились. Тома никогда её не видела, только на фотографиях. Симпатичная, вся в мать. Соня хоть и в университете училась, но совсем не самостоятельная, и часто странные страхи её посещали – то задыхается, то больна смертельной болезнью, – отчего часто в себя уходила или истерики закатывала. Бабушка как-то с ней справлялась, Татьяну не волновала, хорошо к невестке относилась, как к родной, может, и больше сына любила, редкое дело. Одно понятно, трудно стало Тане на два дома жить.

– Знаешь, у меня плохо всё с Сергеем…

– Как плохо? Что случилось?

Тамара никак не ожидала, что Татьяна вдруг сама начнёт о нём рассказывать. Иногда казалось, что Сергея просто не существует в Таниной жизни, словно придуманная история, лишённая осязания.

– У меня не пойми что сейчас происходит: и работа, и Соня, и он. Я ведь, как раньше, не могу столько времени ему уделять. Если приеду, то только и думаю, как там Соня. Мне по-хорошему давно надо было её к психиатру отвезти. Всё гнала от себя такие мысли. Надеялась, перерастёт, и всё наладится. А сейчас всё как обострилось. Училась всегда отлично… Может, поэтому я так легкомысленно ко всему отнеслась. Она и дома ночью оставаться одна боится. Спрашиваю: «Чего боишься?» Отвечает: «Всего!» И если я у Сергея остаюсь, не спит до утра, на кровати сидит и тупо в окно смотрит. Я однажды её так и застала – чуть с ума не сошла от боли… И стыдно так, что оставляю одну в таком состоянии. Так что не сегодня завтра закончатся мои отношения с Сергеем. Не выдерживает он и интерес ко мне потерял. Потом… Да что говорить?! Ты же и сама всё понимаешь. Не было у нас будущего с самого первого дня. Всё знала наперёд. Думать об этом не хотелось. Слишком счастливая была.

На Таню трудно было смотреть, потерянная и на себя прежнюю не похожа, даже постарела как-то, и в глазах уставших слёзы стоят.

– Так ты его любишь… – вырвалось у Тамары.

– Я из-за него от мужа ушла буквально через пару месяцев, как с Сергеем познакомилась.

– Так плохо с мужем жили?

– Да нет. Прекрасно… Просто голову снесло. Думала, всё уже, теряю себя прежнюю. Морщинки вокруг глаз, тело как чужое, и все остальные признаки увядания… Ты не поймёшь меня сейчас! До этого дожить надо. А тут Серёжа. И так влюбился сильно, и всё ему нравится, и нет разницы, сколько мне лет и что у меня не так. И секс, которого я и в молодые годы не знала. А казалось, прошла огонь, воду и медные трубы, – Татьяна как вспомнила что-то и сама себе невольно заулыбалась. – Он мне глаза открыл, словно я как женщина и не жила до него. Не могла мужу врать, точно себе вру.

– И что? Муж взял и так просто отпустил тебя?

– Нет, не просто. Сначала убеждал не делать глупости. Потом возненавидел, как самого заклятого врага. Он меня боготворил. Когда так любят, нет середины. Вскоре в Америку уехал и остался. У него там родственников полно. На похороны не успел приехать, где-то на островах застрял. Там связи не было. Вроде через пару недель приедет на могилу к матери и Соню повидать. Давно не виделись.

– А как мама его на это? Всё же перед глазами. Сын ведь родной.

– Только сейчас стала понимать, как нелегко ей было. Ни одного упрёка, ни одного совета. Она очень Соню любила, и всю себя ей посвятила, и в Америку ехать отказалась. Не знаю уж как, но ко мне с пониманием отнеслась. Удивительная женщина. Мудрая. Считала, кому что уготовлено, то и пройдено будет, только платить за всё придётся, зайцем не прокатишься.

– Может, ты к нему вернёшься? Если так любил, то и простить должен.

– Не говори глупости. Он даже имени моего слышать не желает. И я не хочу, – Татьяна махнула рукой и постаралась улыбнуться прежней счастливой улыбкой.

– Что мы всё про меня да про меня. У тебя-то как жизнь? Я понимаю, от Михаила ты всё-таки ушла, и по тебе видно, что кто-то появился, ещё и балует. Другая стала! Хочешь, я шампанского открою? К приезду Сергея купила, думала, вместе выпьем. Так он позвонил сегодня, сказал, что сначала в Москву на несколько дней летит, с друзьями встретиться хочет. А я столько всего набрала! Может, возьмёшь себе хоть что-нибудь? Пропадёт, жалко… А я думаю, Том, чувствует он себя уже свободным, обидеть не хочет. Он и со мной больше не может, и без меня всё ещё трудно. Я бы сегодня ушла раз и навсегда. Его жалею. Само на нет сойдёт.

– Откуда в тебе столько силы, Тань? Я б с ума сошла.

– Разве это силы?! Надо было силы найти не идти на поводу своих страстей! Но как подумаю, что судьба мне на несколько лет подарила, – ни о чём не жалею и ни от чего бы не отказалась. И его ни в чём не виню. Он, когда обещал, что до конца со мной будет, слепо ведь верил в это, и не было обмана в его словах. Я уверена, и он ни о чём не жалеет и мучится оттого, что всё у него прошло ко мне, словно я балласт какой, дорогой, только уже бесполезный и неприменимый.

Тамаре очень хотелось сказать что-нибудь утешительное, но всё, что вертелось на языке, казалось до бесстыдного нечестным. Нет таких слов, не существует… Она бы никогда не смогла быть настолько великодушной к Сергею. «Обманщик и предатель! Взял, что мог, от Татьяны, как клоп, насосался и отвалил. Ничуть он не переживает, просто хочет лицо своё сохранить. И ведь самый неподходящий момент выбрал!»

Тамара знала, что не скажет о Сергее ни одного дурного слова, Татьяна не позволит. Промолчала. Самой так захотелось увидеть его случайно где-нибудь в городе, подойти и бросить в лицо самое обидное, что только на свете бывает. А если поглубже подумает, то обоих жалко, и злость к Сергею мгновенно улетучивалась.

После этой встречи Тамара года три с ней не виделась. Поначалу звонила, но Таня вежливо, в свойственной ей манере, ссылалась на занятость, обещала перезвонить и опять терялась во времени. Потом родился Славик, и Тамара с головой окунулась в новые заботы.

С Максом тихо расписались, ещё когда на последних месяцах ходила. Отдать должное, он сам предложил узаконить отношения. Может, из-за ребёнка… Не сказать, что была между ними бешеная любовь, но на чём-то всё держалось. Тома и не понимала уже, что такое любовь и какая она должна быть. Вроде как удобное сообщество двух людей, объединённых общей целью – детей растить и добра наживать.

Родителям Макс нравился: внимательный, всегда с букетом для мамы, если в гости заезжают, и с отцом в нарды сразится. Уважал папино пристрастие, никогда не отказывал, сам больше покер любил, и если уж играть, то обязательно на деньги. А какие с отца деньги! По стопочке всегда выпьют, по душам поговорят о том, что развалили могучую Российскую империю и в стране порядка нет, вроде перестройка давно закончилась, а многие так перестроиться и не сумели, озлобленные стали, что дальше будет, и чёрту неведомо. Распинался больше Макс, отец лишь одобрительно кивал, терпимый, любое мнение принимал, оттого, видно, и врач стоящий, что ничем другим голова не забита. Сам Максим с Камчатки, своих редко видел, раз в год к ним летал, не чаще. Может, поэтому и любил к Томкиным в гости ездить, что по родным тосковал. Они в Питер не могли, мать давно ногами маялась, не осилила бы дорогу, а оставить её одну отец никак не мог, как связаны одной ниточкой…

Тамара очень хорошо помнила тот день. Славику прививку сделали, и он к вечеру закапризничал и температуру высокую выдал. Испуганная, позвонила врачихе, та успокаивает:

– Ничего страшного, обычная реакция, дайте жаропонижающее и пить побольше.

Славик пропотел, посопел и заснул. У Томы на душе полегчало, и на счастье Макс рано с работы пришёл – когда он рядом, ей всегда спокойней было. Уже хотела в ванную идти, ко сну готовиться, нанервничалась за день – звонок. Не ожидала она услышать Танин голос и не сразу её узнала, даже переспросила:

– Тань! Это ты, что ли? Что случилось?

Тома и представить не могла, что Татьяна плакать умеет, да ещё так. Страшно стало. Было понятно, что нет у неё сил произнести ни слова, словно рот ватой набит, ничего не разобрать.

– Танечка, милая! Успокойся, пожалуйста! Ну скажи нормально, что стряслось?

Только и поняла Тамара, что просит она её и не просто просит, а чисто умоляет прямо сейчас приехать на улицу Радищева. Вроде совсем недалеко ехать, так ведь Славочка недавно заснул и неизвестно ещё, как Макс на всё посмотрит. Хотелось на завтра встречу перенести: и нянька будет, и с малышом всё ясно. Так ведь именно сейчас нужна. Нельзя отказать! Тома много Максиму про Татьяну рассказывала, не знал её лично, но понимал, что не чужой она ей человек, согласился, раз надо – значит, надо, и такси сам заказал.

– Только ты долго не засиживайся! И отзвонись обязательно, что нормально доехала. Вот неладная!

Тамара по-быстрому переоделась в спортивный костюм, нацепила сверху ветровку Максима и побежала по лестнице. В голове одна мысль: что же такое могло приключиться? Может, с Сергеем что? Другое ничего на ум не лезло, только по нему она могла так убиваться. Дело было не в Серёже, с ним Таня рассталась ровно через год после их с Тамарой последней встречи. У него появился кто-то в Москве, и он, как есть, всё рассказал Татьяне. Она думала, что готова к этому, но втайне от себя надеялась, как делают в подобной ситуации почти все – верят, хоть верить уже не имеет смысла. Дело было совсем в другом, в самом страшном, что могло с кем-либо произойти.

Тома первый раз переступила порог большой квартиры на Радищева и сразу ощутила гнетущую тишину, словно весь мир утратил звучание. Может, оттого, что почти все окна выходили во двор, в глухой питерский колодец. Всё кругом выглядело мрачным и бесцветным. Тамара и этому нашла объяснение – горели лишь тусклая лампа в прихожей и одинокий торшер, который отбрасывал немного света из гостиной.

– Почему так темно? – Тамара уже потянулась к выключателю.

– Не включай свет! – почти закричала Татьяна.

Тамара испуганно отдёрнула руку и только сейчас разглядела, как сильно та похудела. На корнях волос широкой полосой отсвечивала седина, и куда-то подевалась её величественная осанка, как согнулась под невидимой ношей. Таня куталась в большой шерстяной плед, и всё равно казалось, что ей невыносимо холодно и она никогда не может согреться.

– Господи, да что здесь творится?! Ты одна? А где Соня? Она больше не живёт с тобой? – из Тамары сыпались вопросы один за другим.

– Пойдём, сядем на диван… Не могу стоять, голова кружится, – Таня с трудом подбирала слова. – Прости, что вытащила тебя в такое время… Мне вдруг захотелось, чтобы именно ты сегодня была рядом, – она всхлипывала, как маленькая девочка, и это не вязалось с тем, как ужасно она выглядит.

– Странно, но ты единственный человек, с кем я могу говорить обо всём, не стесняясь быть непонятой, хоть нас и разделяет бездна лет.

Татьяна забралась с ногами на диван, обхватила их руками, притихла и уставилась на портрет, который висел ровно напротив, и неожиданно заговорила, точно сама с собой и Тамары вовсе нет рядом:

– Я заказала его полгода назад у одного знакомого художника. Хотела Соне приятное сделать. Мне сразу портрет не понравился. В нём было что-то нехорошее, и каждый раз я хотела его куда-нибудь задвинуть, чтобы на глаза не попадался. Соня, наоборот, находила его милым и говорила, что чувствует явное сходство, словно в зеркало смотрится. Это каждый раз останавливало меня, и я с трудом пыталась привыкнуть к его присутствию в нашем доме. А ведь это было предупреждение! Это был знак! Какие у неё странно печальные глаза, словно предчувствуют беду…

Тома застыла, не в силах оторвать взгляда от картины, и всё ещё надеялась, что это не то, что она подумала.

– Тамара, её убили! Цинично, жестоко!

Татьяна схватилась руками за голову, изо всех сил зажмурила глаза, пытаясь не поверить в реальность сказанного. Тома от неожиданности ахнула, что-то очень больно сжалось в груди.

– Не может быть! Как такое могло случиться? – почти прошептала Тамара, будто это величайшая тайна, которую никто никогда не должен узнать.

Татьяна очнулась и вдруг ровным и безучастным голосом всё ещё живого человека продолжила свой рассказ:

– Соня познакомилась с мальчиком, ровесником. Он жил по соседству, через два дома. Я видела его пару раз. Впечатления не произвёл – серый, посредственный, заторможенный какой-то… А Соня влюбилась. Может, потому что первый? Не знаю… Ничего особо не насторожило. Наоборот, даже радовалась, что у неё началась своя взрослая жизнь. И страхи отступили, и казалась счастливой, – Татьяна на мгновение замолчала и с трудом выдавила его имя: – Анатолий. У этого чудовища даже есть вполне человеческое имя – Толик… Я как без Сергея осталась, не могла на месте сидеть. В командировки часто ездила, там как-то легче. Питер чужим стал, словно подвёл меня, предал. Ко многому потеряла интерес, особенно к себе. Верила, что пройдёт… Выкарабкивалась, как умела… Знаешь, даже если нет моей вины и это лишь роковая случайность, что Соня познакомилась именно с ним, а не с хорошим парнем, всё равно, ответственность полностью ложится на меня. Я как соучастник или невольный свидетель, который был совсем рядом, только отстранился, смакуя свои иллюзорные страдания.

Я была в Москве три дня, мы созванивались с Соней по несколько раз на день. Улетала домой рано утром. В аэропорту полезла в сумку и поняла, что забыла ключи в Питере, и хотела попросить Соню оставить их у пожилой соседки, та всегда дома. В такое время Соня только-только начинает собираться в университет. Она не подошла к телефону. Звонила и звонила ей, но бесполезно. Больше всего насторожило, что и вечером накануне она тоже не ответила на звонок, хотя с утра мы разговаривали и она никуда не собиралась.

Сразу почувствовала неладное. Названивала, пока ехала из аэропорта, потом колотила в дверь. Вызвала слесаря из жилконторы. Он долго ковырялся, замок не поддавался – пришлось ломать дверь. Думала, ещё чуть-чуть – и потеряю сознание. Не было сил переступить порог собственного дома. Я почему-то была уверена, что там нечто ужасное. Попросила слесаря первым зайти в квартиру. Казалось, его не было целую вечность… Когда он вышел, у него тряслись руки и он не мог произнести ни слова. «Не ходите туда. Надо вызвать милицию», – это всё, что он мог сказать.

Я влетела как сумасшедшая, стала бегать по квартире… Всё было перевёрнуто вверх дном, вещи разбросаны, на кухне тарелки с остатками еды, и этот странный запах. Не смогу его забыть! Я нашла её в ванной комнате. Вернее, увидела её руку, с двумя сломанными ногтями, она торчала из ванной, наполненной водой, а сверху были небрежно накиданы тряпки: бельё, джинсы, полотенца… И опять этот запах! Только на следствии я узнала, что два ублюдка начитались детективных романов и заливали всё уксусом в надежде уничтожить отпечатки пальцев. Их вычислили сразу. Наружка стояла у нашей парадной и вела видеонаблюдение, пасли какого-то наркоторговца. Всё сопоставили, и подозрение сразу упало на двух парней, которые несколько раз заходили в подъезд и выходили с полными сумками. Анатолия опознали люди из соседних домов. Я не смогла узнать в нём парня-тихоню, который не раз заходил к нам домой, даже пил чай за одним столом, – Татьяна опять притихла на минуту, пытаясь собраться с силами.

– Найти его не составило труда. Он сразу во всём сознался, хотя краденого у него не нашли. Указал на инициатора, Виктора, своего дружка, который недавно освободился из заключения за грабёж. В тот день Соня пригласила Анатолия в гости, и он пришёл не один, а с этим Виктором. Тот сам напросился. Почуял добычу! Если бы ты видела, как Анатолий рыдал на суде и твердил, что любил её и у него и в мыслях не было ничего дурного. Они сидели на кухне, Виктор вышел, и через какое-то время следом Соня. Она застала его в спальне, тот рылся в ящиках трюмо и рассовывал всё, что попадалось ценного, по карманам. Соня, со слов Анатолия, сильно кричала, он выбежал на крики и увидел, как Виктор пытается заткнуть ей рот ладонью и вдруг начинает душить и требовать помочь! У неё все руки были в синяках… в ссадинах! Она, видно, сопротивлялась, как могла, до последнего. Родители Анатолия пытались признать его невменяемым, но экспертиза не подтвердила. Он настаивал, что был под влиянием друга и не понимал, что делает, а потом было поздно отступать назад, – Татьяна издала какой-то глухой стон и уткнулась головой в колени. – У меня нет больше слёз. Я их все выплакала. Не знаю, как жить дальше…

Мне так жаль её! Лучше бы мне всё это! Прошло три месяца, а мне кажется, это случилось вчера и так будет всегда, до последнего дня.

Тамаре стало страшно. Ей захотелось вскочить и бежать подальше от этого места. Она то и дело натыкалась взглядом на портрет Сони, и в голове крутились жуткие кадры преступления. Она не могла понять, как Татьяна может здесь жить дальше, ходить в ванную комнату, завтракать на кухне…

– Может, хочешь чаю?.. – Татьяна уже приготовилась сползти с дивана.

– Нет!!! Тебе надо уехать отсюда. Срочно поменять квартиру. Пожить у кого-нибудь, временно… Хочешь, я спрошу у Максима? – ляпнула Тамара, но понимала сама, как отреагирует на это Макс. Скорее всего, не одобрит её порыв. У них и нянька приходящая, ненавидит, когда кто-то из посторонних дома.

– Нет. Я не уеду никуда. Здесь Соня… Я чувствую её… Я ей нужна… – Татьяна сказала это таким тоном, что возражения были бессмысленны, словно она потеряла разум.

– Тебе уже пора, наверно. Извини, иногда мне невыносимо. Я справлюсь, ты не волнуйся. У меня нет родных, нет настоящих подруг… В восемнадцать лет я осталась одна, без родителей. Было трудно, и мне всегда казалось, я всего добилась, чего желала.

Тамара смотрела на Татьяну и вдруг поняла ясно и отчётливо, что больше всего она сейчас не хочет быть похожей на неё, как мечтала всегда, с самой первой их встречи. Тома просто ушла – крепко обняла её на прощание и ушла.

Она потом несколько раз звонила ей, Татьяна не брала трубку или отвечала, что всё хорошо, и, к счастью, не просила приехать. Тамара суеверно полагала, что горе заразно. Иногда становилось стыдно, и она готова была бросить всё и мчать на Радищева. Пыл быстро угасал, и она прогоняла все воспоминания об их последней встрече. Жизнь брала своё, и Татьяна совсем затерялась в памяти, и всё, что с ней было связано. Наверное, это была некая защитная реакция: забыть, отстраниться. Слишком тяжелы были мысли о ней.

«Господи! Я уже два часа сижу здесь», – Тамара с трудом поднялась со скамейки, спину ломило, и она чувствовала усталость, как будто сама перемыла внаклонку все полы в доме. Зашла в церковь. Там пахло ладаном, и одинокие старушки в платочках с безучастными лицами молча сидели на лавочках. Она всегда обращала внимание на таких, не от мира сего, женщин и задавалась вопросом: «О чём они думают в эти минуты и как истинна их вера?» В их глазах читалась боль потерь и какая-то необъяснимая уверенность в правильности своего выбора служению Господу.

Тома купила несколько свечей и прямиком направилась ставить за упокой Таниной и Сониной душ. Что говорить в таких случаях, она не знала, просто представила Таню такой, какую увидела впервые: красивой, уверенной, полной сил… «Как она жила всё это время? Она ушла в семьдесят… Было ли ещё что-нибудь светлое в её жизни или только жалкое существование стареющей, никому не нужной женщины. Как страшно!» – она поставила свечки за всех близких и ещё долго не могла уйти из этого места защиты и покоя.

Эдик безмятежно спал в машине, на полную откинув сиденье, и не сразу отреагировал на её настойчивые стуки в окно. Обычное раздражение не появилось, лишь глухое равнодушие ко всему, что происходило вокруг. «Завтра же скажу, что уволен… Хватит, натерпелись…»

– Домой! – холодно отчеканила Тамара.

Шарахаться по городу, вызванивая кого-нибудь из подруг, посидеть в ресторане, как было заведено последние лет пять, – желания не было, да и Максим обещал сегодня вернуться с так называемой командировки. Ещё вчера, зная, что он приезжает, она бы и глазом не повела. Приезжает и приезжает. Ей-то какое дело! Сейчас нестерпимо захотелось домой и ещё позвонить Славке, узнать, что у него и как. Судя по времени, уже должен вернуться с тренировки. Набрала несколько раз – телефон вне зоны действия сети. Потом соединился, Слава трубку не взял. Стало непривычно страшно, словно он опять пошёл в первый класс и оторвался от её юбки.

Тогда она и часу не могла прожить, если не была уверена, что с ним всё хорошо и, главное, никто не обижает. Звонила классной каждую перемену и чуть ли не требовала детальный отчёт. Классная стойко терпела надоедливую мамашу: гимназия частная, и не такое случалось, к разным фантазиям родителей привыкла, не спорила.

Макс, наоборот, вбивал сыну, что надо быть мужиком, не бежать к мамке защиты искать и правосудия, а самому разбираться, если что, и постоять за себя, можно и в морду дать, коли потребуется. Вот здесь и будет у него поддержка семьи, главное, не дрейфить. Тамара была уверена, что такие методы воспитания – от быдловатого детства в провинции, частенько спорила с Максимом, даже до ссор доходило, но дурного слова в её адрес не позволял, ну только если «дура законченная». Сам матерился безбожно, но был убеждён, что матери своего сына нельзя такие слова кидать, недостойно. А в последнее время и это куда-то подевалось, мог и оскорбить, несдержан стал, правда, потом сухо, но извинялся. Она и сама часто нарывалась, нет-нет да и проедется по его любви к лоховству, хотя в большинстве случаев, стиснув зубы, терпела.

То, что у Максима есть вторая семья, она сразу ни секунды не сомневалась: просто так разговоры ходить не будут, и факты неопровержимые у её знакомых имелись. Только ни к чему они ей. Ревность неожиданно с новой разрушительной силой набросилась на Тамару: «Никогда не привыкну! Что я не учла, в чём мой просчёт? Сгубила самоуверенность и тупая вера в здравый разум Максима. Типа: зачем ему искать приключений на задницу, когда всё так по-людски устроено в доме… И что теперь? Моё мнимое счастье от осознания того, что теперь можно делать, что хочешь, и спать, с кем захочешь, безнадёжно рушится. И было всего лишь горьким утешением моего поражения. Никому по большому счёту я не нужна. Одна ложь кругом!» Перед глазами неотступно маячила Татьяна, то величественная и прекрасная, то жалкая и раздавленная жизнью. Домработница открыла дверь, и она услышала голос сына, который громко доносился из кухни. «Басит, как взрослый мужик!» – Тома улыбнулась и немного успокоилась. Славка вышел в прихожую встречать мать.

– Ты что трубку не берёшь?! Сколько раз просила…

Следом показался Макс. Он был в прекрасном расположении духа и даже радостно приобнял Тамару, потом сильно прижал к себе и смачно чмокнул в щёку. А Слава по своей подростковой застенчивости начал, как обычно, выворачиваться ужом из её объятий с вечным «Ну мам!»

«Семейная идиллия! Кому скажи, что чёрт-те что дома творится, – не поверит!»

– Ты что такая смурая? Устала? Что-то случилось?

– Не в театр же ходила! На похороны… – буркнула Тамара и пошла в гардеробную стягивать доспехи. Максим за ней.

– Может, поужинаем в ресторане?

Он непривычно был внимателен и почти как раньше по-родному не отводил глаз. «С сучкой своей, скорее всего, разругался! Добренький!» – пыталась злиться Тамара. Не получалось. Она была рада, что он наконец решил провести с ней вечер. Этого давно уже не случалось: то устал, то нет желания… Ему было неловко находиться с ней один на один. Спать вместе не считалось: завалится, если дома, первый на огромную кровать, ещё одиннадцати нет, и мгновенно заснёт как убитый. Она ночная птичка, до трёх может валяться в гостиной на диване перед телеком, а потом полусонная брести на свою законную половину. А рано утром его и след простыл. И так каждый день, без исключения, и стало привычно, вроде всегда так и было.

Хотелось немного подремать, заснуть не получалось. Она долго ворочалась, мысли неустанно крутились вокруг Татьяны и Сони. Да так навязчиво, что становилось страшно, и она впервые подумала о будущем, не как обычно, на авось, что всё устроится, а с безнадёжной тревогой. Тревога теснилась в груди, казалось, она так велика, что ей не хватает места, но уходить не собирается и будет мучить её бесконечно, и не так-то легко будет найти спасение, хоть бери и вырезай ножом больное место.

Промаявшись пару часов, она с трудом вылезла из-под одеяла. Пора собираться! Ей захотелось быть сегодня необыкновенной, загадочно красивой и немного дерзкой. Максим со Славкой смотрели какой-то футбольный матч, и никто не пытался ей мешать. Она долго стояла под душем, потом, замотав голову белоснежным полотенцем, нанесла спасательную чудо-маску. Тамара разглядывала себя в зеркало и почти была довольна своим отражением. С возрастом она стала гораздо интересней. Моложе – нет, но эффектней и уверенней. Ну не девочка, так что теперь, вешаться?! Лучше уже не будет, пока и так терпимо. Захотелось чего-нибудь яркого, и она отыскала забытое красное платье с глубоким вырезом на спине. Укладывать волосы не стала, заколола наверх, ей шло, когда она открывала лицо, Макс не раз отмечал, что такая причёска его любимая. Недолго думая, накрасила губы сочной помадой в цвет платья для полноты и убедительности образа и вытащила из шкафа убийственные туфли на высоченной шпильке. «Ничего, мне только до машины доковылять и до ресторана. Выдержу!»