Красная папка. Шрамы, которые дают крылья

Геморрой

После школы я пытаюсь дозвониться до бабушки. Когда я поднимаю трубку, гудка нет. Просто тишина.

– Мам, телефон не работает.

– Да. Потому что я не оплатила счет. Это пустая трата денег. Все равно звонят только коллекторы.

– И бабуля! – напоминаю я.

– Если моя мама така уж хочет поговорить с нами, – мама закатывает глаза, – то пусть заплатит за наш телефон.

– А она предлагала!

– Мне не нужны ее деньги. И нам не нужен телефон.

– Но я сказал ей, что позвоню после первого учебного дня.

– Тогда воспользуйся телефоном-автоматом рядом с прачечной. Позвони за ее счет. Ей это понравится.

Не думаю, что бабуле это понравится. Платные звонки стоят очень дорого. Примерно доллар за первую минуту и пятьдесят центов за каждую последующую. С другой стороны, я знаю, что бабушка беспокоится, когда у нас отключают телефон и мы не выходим на связь. Поэтому, когда я звоню, она все равно берет на себя расходы.

– Hola, Abuela, – говорю я.

– Cómo está, mi nieto favorito? – спрашивает она по-испански. Я слышу, как она улыбается на другом конце провода.

– Бабушка, ты же знаешь, я не говорю по-испански.

Она смеется и говорит с сильным акцентом:

– Я знаю, но тебе надо учиться. Это поможет найти работу.

– Я слишком мал для работы!

– Правда? – Она смеется снова. Когда я звоню, у нее всегда теплый голос. – Расскажи о себе. Как поживает мой самый любимый парнишка на свете?!

– У меня все хорошо, – отвечаю я. Не хочу расстраивать. – Скучаю по тебе.

– Я тоже по тебе скучаю. Больше, чем ты можешь себе представить. Или измерить. Te amo.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я. Мне очень нравится с ней общаться, потому что она всегда такая добрая и счастливая, и она всегда говорит мне, как сильно я ей небезразличен. Знаю, это звучит как детская болтовня, но иногда это приятно слышать.

– Учителя, наверное, от тебя в восторге. Ты такой красивый, такой умный и такой вежливый.

– Ну, не знаю, – отвечаю я.

– Хм. Звучит так, будто тебе не очень нравится в школе. Или нравится?

Я знаю, она хочет, чтобы я сказал «да», но я ненавижу лгать.

– Не особо.

– Трудно на уроках?

– Нет.

– А учителя хорошие?

– Некоторые.

– Тогда в чем дело?

Я пытаюсь придумать, как сказать правду, не беспокоя бабушку. Она знает о моей маме и о том, какой она бывает. Но мы ничего не можем с этим поделать. Поэтому я говорю:

– В школе все богатые. У них у всех красивая одежда и школьные принадлежности, а родители выглядят очень мило, когда провожают их в школу. У этих детей есть все, а они даже не догадываются! Как же я жалею, что у нас все не так.

– Оно того не стоит, – говорит бабушка. – Не трать время на то, чего не можешь иметь. Будь чистоплотным, одевайся красиво и опрятно. Будь вежлив. Учись хорошо. У тебя все получится. Ты такой, такой, такой молодец, малыш!

– Ты так говоришь только потому, что я твой внук.

– Да, – смеется она. – А еще и потому, что это правда!

Но чем больше я думаю об этом, тем больше расстраиваюсь.

– Бабушка, ты не понимаешь, как это тяжело. Для всех остальных все так просто, потому что у них есть деньги. Для меня обычные вещи в сто раз сложнее, потому что у меня нет денег. Это несправедливо.

Бабушка замолкает. Потом она говорит, тщательно подбирая слова. Голос еще теплый, но одновременно серьезный. Честный.

– Жизнь не всегда справедлива.

– И это отстойно! – кричу я против воли. И быстро добавляю: – Прости меня. Я не сержусь на тебя, бабушка. Я просто хочу, чтобы все было проще.

– Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, мы с семьей жили в Мехико, в доме с одной комнатой. В нем было четыре стены, земляной пол и крыша, которая протекала во время дождя. Не было ни водопровода, ни канализации, ни туалета. Приходилось выходить на улицу, если нужно было сходить в туалет, не важно, днем или ночью, летом или зимой.

Я жила в этом крошечном домике со своей матерью, отцом и тринадцатью братьями и сестрами. Пока я росла, две мои сестры умерли от болезни. Антибиотики могли бы спасти им жизнь, но у родителей не было денег на лекарства. Думаешь, это было справедливо? Нет. Легкой мою жизнь не назовешь. Но у нас все получилось. И у тебя тоже все получится.

– Бабушка, я не знал, – смущенно говорю я. – Я не знал о твоих сестрах. Мне очень, очень жаль.

– Все хорошо. Такова жизнь. Неисповедимы пути Господни. Он забрал их на небеса, чтобы они больше не страдали. На следующий год отец нашел работу. Зарабатывал он немного, но, когда мой брат-близнец заболел, у нас были деньги на лекарства. Брат поправился. Сейчас он врач в Мексике. Врач! Когда-нибудь ты можешь стать врачом, если захочешь.

– Не знаю, кем я хочу стать, когда вырасту.

– Ты поймешь это. А пока тебе нужно усердно трудиться. Ты это понимаешь?

Я качаю головой, хотя она не может этого видеть, и говорю:

– Да. Но ведь необязательно, чтобы мне это нравилось, правда?

Бабушка смеется.

– Думаешь, мне нравится работать каждый день? Нет! Конечно, нет. Но я работаю. Из тех денег, что я зарабатываю, я посылаю немного каждому из моих детей и внуков, моим братьям, сестрам и родителям домой в Мексику. Это трудно, но я это делаю.

– Ого, я и этого не знал. Почему ты мне никогда не рассказывала?

– Не хочу хвастаться. Но важно, чтобы ты это услышал. Ты уже достаточно взрослый, чтобы знать такие вещи.

– Спасибо, что поделилась, бабушка. Ты потрясающая, ты ведь знаешь?

– Нет. Я – это просто я. А ты – это просто ты. Но ты сильный. Fuerte.

– Все равно было бы проще, если бы мы были богатыми. В Бирмингеме у всех есть деньги. Они живут в больших домах и носят украшения, а дети получают все, что захотят. Это как ходить по торговому центру без денег. Ты видишь все, что хочешь, но не можешь иметь ничего. Быть на мели – это геморрой.

– Геморрой? – Бабушка смеется. – Когда я была маленькой, у моей сестры были паразиты. В Мексике очень много паразитов. Это гигантские ленточные черви, которые растут в кишечнике, поедают пищу и крадут питательные вещества. Мы знали, что они есть у моей сестры, потому что у нее постоянно чесалось внизу. При осмотре иногда можно было увидеть кончик червя, выходящий из ее заднего прохода. Родители не могли позволить себе нанять врача для лечения. Но ей было больно. Поэтому однажды вечером мы с мамой помогли сестре, вытащив червя из заднего прохода. Он был почти два фута длиной. Вот это точно было больно.

Школьные принадлежности

На входе в «Уолмарт» мама опять пересчитывает свои талоны на питание. Я оглядываюсь по сторонам в надежде, что никто этого не заметит, и у меня внутри все обмирает от мысли, что нас увидит кто-то из моей школы.

– Я забыла список дома. Напомни мне взять молоко.

– Взять молоко.

Я пытаюсь пошутить. Мама бросает на меня злобный взгляд. Я знаю этот взгляд. Он означает «Не зли меня». Поэтому я больше ничего не говорю, пока не вкатываю тележку в отдел со школьными принадлежностями.

Мне повезло, что на этот раз мама вообще позволила пойти с ней. Всю неделю она жаловалась, что не хочет покупать мне школьные принадлежности, говорила, что не желает тратить бензин впустую. К счастью, бабушка прислала на это деньги. В письме были две двадцатидолларовые купюры, завернутые в фольгу, и карточка с надписью «Купи себе красивые вещи для школы». Мама взяла одну из двадцаток. Так что теперь у меня только двадцать долларов.

Я ненавижу, что мама и Сэм отвечают за меня. Взрослые не всегда умнее детей. Я всегда делаю то, что должны делать родители. Например, разбираюсь в проводах от телевизора и стереосистемы и подталкиваю машину, чтобы завелась.

Для меня это несложно. Мама даже не знает, как приготовить тосты, а я могу приготовить где-то двадцать видов блюд, даже не глядя в рецепт. А еще я знаю много интересных фактов, потому что много читаю.

Я точно знаю больше, чем Сэм. Он с трудом может написать законченное предложение. Иногда он просит меня заполнять за него заявления о приеме на работу. И у меня хорошо с математикой. Мама постоянно просит меня перепроверить данные в ее чековой книжке. Она тратит больше денег, чем у нее есть. Затем ей звонят из банка, и она выходит из себя.

Она говорит, что банк ее отфутболивает, но при чем тут вообще футбол?

– Ой, – говорит мама. – Я забыла дома твой список принадлежностей.

Этот трюк мне знаком. Она сделала так же в прошлом году, когда не хотела покупать мне школьные принадлежности. Я достаю список из своего кармана.

– Я не забыл. Мне нужны карандаши, ручки…

– Почему не что-то одно?

Я пожимаю плечами.

– Папки, блокноты, тетради…

– Зачем тебе и блокноты, и тетради?

Я снова пожимаю плечами.

– Так написано в списке.

Мама усмехается.

– Пусть будет что-то одно. Это пустая трата денег. Ты можешь взять тетради с отрывными листами. Вырвешь из них листы, если понадобится.

Я возражаю:

– Но у такого листа будут рваные края. Я не могу так сдать домашнее задание.

Еще один взгляд мамы. Я замолкаю.

– Еще мне нужны карточки для заметок, маркеры…

– Для чего?

– Ну, для учебы.

Я не знаю, для чего. Но мне хочется получить маркеры.

Я тянусь за упаковкой, в которой четыре маркера: неоново-розовый, желтый, зеленый и оранжевый.

Мама смотрит на цену.

– Четыре девяносто семь?! Нет. Ни за что. Положи на место. Можешь взять один маркер.

Она хватает самый дешевый и бросает его в корзину.

– В списке написано «маркеры», во множественном числе, то есть больше одного.

– Мне все равно. Что еще?

– Рюкзак…

– Можешь походить с прошлогодним!

– Знаю! Я просто читаю список!

Только я не читаю. У моего прошлогоднего рюкзака огромная дыра в днище. Приходится носить его вверх ногами, чтобы ничего не выпало. Мама либо не знает, либо ей все равно. Я бы поставил на второе, но у меня нет денег, чтобы делать ставки.

Я продолжаю читать по списку.

– Калькулятор…

– Ты идешь в среднюю школу, а не на работу! Зачем тебе калькулятор, для чего? – кричит мама. Она так громко кричит, что другая женщина в проходе смотрит на нас.

– Я не знаю. Тут написано, что он нужен мне для занятий по основам алгебры.

– А ты не можешь пойти на занятия по математике, где не нужен калькулятор?

– В средней школе все пользуются калькуляторами, – говорю я, хотя и не уверен, что это правда.

Маме хватает одного взгляда на цену самого дешевого калькулятора, и начинается крик.

– Даже не мечтай! Бабушка прислала тебе всего двадцать долларов…

Собираю всю свою волю в кулак, чтобы не сказать, что бабушка прислала сорок.

– Я не собираюсь платить за это дерьмо. Школа может предоставить это, если так нужно. И вообще, почему школа не может обеспечить тебя всем необходимым? Я ведь плачу налоги, разве нет?

– Я ничего не знаю про налоги!

– Пойди в школу и скажи своему директору, что я отказываюсь покупать тебе принадлежности. Держу пари, у него где-то завалялось что-нибудь из этого.

– Не пойду!

Мама всегда говорит такие безумные вещи. И она это серьезно. Вот почему я кричу:

– Ну купи ты мне то, что мне нужно, и все…

Мама крепко хватает меня за руку и трясет.

– Следи за тем, как со мной разговариваешь.

Я вырываю руку.

– Или что?!

– Вот так, значит? Отлично! – взвизгивает она.

Она оставляет тележку посреди прохода и направляется к выходу:

– Я ничего не буду покупать! Ты этого хочешь?

– Нет!

– Тогда извинись!

Я скрещиваю руки на груди.

– Нет.

– Извинись! – орет она.

На нас смотрят другие мамы. Они очень хорошо одеты. По крайней мере, лучше, чем моя мама. У них яркая одежда, причесанные волосы, даже какие-то блестящие украшения. Они выглядят нормальными.

Моя мама так не выглядит. Сегодня она не принимала душ, поэтому волосы растрепаны. На ней старые спортивные штаны, заляпанная футболка и шлепанцы. Она не пользуется косметикой. На моей маме нет никаких украшений. Потому что у нее их нет.

Я подавляю гнев и говорю тихо:

– Люди пялятся.

– Кто? Они?! – кричит мама, указывая на других мам. – Я их не знаю! Мне плевать, что они думают!

Когда мама устраивает сцену на публике, у меня мурашки бегут по коже.

Потому что все останавливаются поглазеть. Это как дорожное происшествие: люди не могут отвести взгляд. И все они видят, какая у меня мерзкая, паршивая жизнь.

– Извинись передо мной сейчас же, – шипит на меня мама, – или мы уйдем из этого магазина, и можешь идти в школу безо всего.

Я колеблюсь. Мне хочется крикнуть в ответ. Хочется, чтобы кто-нибудь из других мам заступился за меня. Хочется, чтобы мою маму арестовали или она уехала, а одна из хороших мам усыновила меня. Но этого не будет. В конце концов я сдаюсь. И шепчу: «Прости».

– Я тебя не слышу, – вопит мама.

– Я же сказал: мне очень жаль! – ору я в ответ.

Мама победоносно улыбается:

– Неужели это было так трудно?

Я не знаю, как ей это удается. Маме совершенно все равно, что о ней думают другие люди. Она проходит с тележкой мимо глазеющих и испуганных матерей с гордо поднятой головой, как бы спрашивая: «На что уставились?»

А я, проходя мимо недовольной толпы, опускаю голову.

Деньги кажутся мне такой глупой, странной вещью. Монеты, бумажки, чековые книжки и номера банковских счетов. На самом деле это просто невидимые цифры, парящие вокруг. И все же мне хотелось бы их иметь.

Если бы у меня были деньги, не пришлось бы ссориться с мамой в магазине из-за школьных принадлежностей. Если бы у меня были деньги, я мог бы оплачивать счета своих родителей и мы могли бы жить в хорошем доме, как все люди. Если бы у меня были деньги, я мог бы красиво одеваться, как дети, с которыми я хожу в школу. Если бы у меня были деньги, я поделился бы ими с теми, у кого их нет, чтобы они не чувствовали себя так, как я сейчас.

Если бы у меня были деньги, я был бы счастлив.

Но у меня их нет. И я несчастен.

Медлительный

Этим утром льет как из ведра. Зонта у меня нет. Мокрый насквозь, я наконец добираюсь до школьного автобуса. Сначала мне кажется, что это забавно. Я сую руку под мышку и издаю звуки, похожие на пердеж, и весь автобус смеется.

Час спустя, в школе, я все еще мокрый. Ботинки громко скрипят, когда я хожу, и все пальцы сморщены. Первый урок, в классе холодно, и я представляю себе Северный полюс в разгар зимы, эльфов Санты, которые прячутся от мороза. Гудят огромные – размером с Техас – кондиционеры, но я почти ничего не слышу из-за стука зубов. Я дрожу, и кажется, что гусиная кожа уже никогда не станет прежней. Наконец-то раздается звонок, и я бегу в туалет. В зеркале видно, как посинели губы, поэтому я раздеваюсь и держу одежду под сушилкой для рук. Входящие смотрят на меня как на сумасшедшего.

Когда я прихожу на третий урок, миссис Уинстед говорит:

– Ты медлительный.

– В смысле? – спрашиваю я.

Все смеются надо мной. Оказывается, «медлительный» – это какой-то дурацкий причудливый способ сказать «опоздал». Я не знаю, почему она не могла так и сказать.

Наконец-то пятница. Первая неделя была паршивой.

Я почти не виделся со своими друзьями по прошлому году. У Тодда и Зака другое расписание, у Лиама тоже, но он занимает мне место за обеденным столом, когда может. В пятом классе у нас четверых уроки вела миссис Кингстон. Мы каждый день вместе дурачились. В школе и после школы. Теперь у нас у всех разные занятия.

– Огл!

Я оборачиваюсь и вижу Зака. Мы стукаемся кулаками. Я как раз подумал о нем, но говорить не стал. Не хочу показаться странным.

– Не видел тебя всю неделю. Где ты прятался? – спрашивает он.

– Нигде. Школа просто огромная. Здесь так много учеников.

– Да и не говори. Ой, ты идешь на обед? Давай сядем вместе.

Я рад, что могу посидеть с Заком. Надеюсь, мы сможем найти Лиама и Тодда. Сможем провести время как в старые добрые времена. И тут я вспоминаю о бесплатном обеде.

Зак классный, но он высмеивает людей практически по любому поводу. В прошлом году он узнал, что я все еще играю с игрушками-трансформерами, и никогда не забывал об этом. До сих пор вспоминает. Если он узнает, что я участвую в программе бесплатных обедов, не успокоится никогда. Может быть, если я уйду после того, как он заплатит, и он не станет меня ждать…

– Дамы вперед, – говорит он, когда мы становимся в очередь.

Меня бросает в жар, я говорю:

– Вот ты и иди.

– Ни за что. В тебе больше девчачьего, чем во мне.

– Ну уж нет! – огрызаюсь я. Злее, чем мне хотелось.

Зак повторяет за мной, но тоненьким девчачьим голоском: «Ну уж нет!»

Двое семиклассников позади нас смеются. Я чувствую, что краснею. Ненавижу это. Уже не хочу есть. Тошнит.

Если я останусь, Зак будет смеяться надо мной. Если я уйду, он будет смеяться надо мной. Так что я остаюсь. Я выпрямляюсь и выпячиваю подбородок, как Зак.

Он замечает это и говорит:

– Не передразнивай меня, чудик.

– Я не передразниваю, – усмехаюсь я. Беру пластиковый поднос и встаю в очередь. Киваю официантке.

– Я буду куриные наггетсы.

– Я буду куриные наггетсы, – повторяет Зак высоким девичьим голоском. Прошлым летом я счел бы это забавным. Но не сейчас. В последнее время все кажется таким отстойным.

Когда приходит очередь платить, я говорю:

– Я забыл столовые приборы. Вернусь за ними. Ты пока плати и ищи нам столик, ладно? Я догоню.

– Окей, тупица, – говорит Зак.

Я не спеша выбираю вилку, наблюдая, как Зак расплачивается и уходит. Затем возвращаюсь в очередь.

– Два доллара, – говорит кассирша.

Я изо всех сил стараюсь не закатывать глаза, не рычать и не огрызаться. Каждый день у нас с кассиршей происходит один и тот же разговор. Почему она просто не может вспомнить?

– Программа бесплатных обедов, – говорю я как можно быстрее и тише. Двое семиклассников за моей спиной разговаривают, но я уверен, что они переглядываются.

– Имя? – спрашивает кассирша.

– Рекс Огл.

Она ставит галочку.

Догоняя Зака, я наконец-то перевожу дыхание. Неужели мне придется проходить через это каждый раз, когда я захочу пообедать с другом?

Футбол

Стоит прозвенеть звонку, как школьные коридоры сходят с ума. Ученики несутся горным потоком в оба направления, напоминая монстров из кино. Перемена длится всего четыре минуты. Выходишь из одного класса, берешь книги из своего шкафчика и направляешься в следующий. Четыре минуты – это совсем немного. Я едва успеваю разобраться с комбинацией замка.

В средней школе Бирмингема учатся шестиклассники, семиклассники и восьмиклассники, так что большинство крупнее меня. Я всегда был невысоким и худощавым для своего возраста. Поскольку мой день рождения в августе, я вдобавок младше большинства одноклассников. Это ужасно, потому что я выхожу, и вдруг – БАЦ! – меня сбивает какой-то восьмиклассник, который не смотрит, куда идет. А потом – БУХ! – меня бьет чей-то рюкзак. И снова – БАМ! – я влетаю прямо в шкафчик. Это похоже на автомат для игры в пинбол, а я – маленький серебряный шарик, который все гоняют.

К обеду я буквально чувствую себя избитой боксерской грушей. Хотя сегодня мне наконец-то повезло. Лиам, Тодд, Зак и я наконец-то можем посидеть вместе. Друг Лиама, Дерек, тоже с нами.

Я прямо-таки уверен, что он меня ненавидит. Не знаю почему. Он никогда со мной не соглашается и смотрит так, будто я что-то скрываю. Трое незнакомых мне ребят занимают оставшиеся места.

– Сейчас только третья неделя в школе, но я уже могу точно сказать, что ненавижу миссис Констанс. Кому вообще нужно это естествознание? – говорит Зак.

– Она хуже всех, – соглашается Тодд.

– Точно, – добавляет Лиам.

– Вы все учитесь в одном классе? – интересуюсь я.

– Ну да, у нас несколько уроков вместе, – говорит Тодд. – Почему ты не с нами?

Хочется сказать: «Потому что Бог ненавидит меня», но я пожимаю плечами.

– Не знаю.

– В коррекционном классе с умственно отсталыми? – Зак смеется.

– Нет.

Я роюсь в рюкзаке, чтобы доказать это с помощью своего расписания.

– Или ты один из тех зубрил, которые учатся в классах для отличников? – добавляет Зак. Тодд и Лиам смеются.

Расписание остается в рюкзаке. Я хожу на уроки с тремя классами для отличников. Не хочу, чтобы кто-нибудь думал, что я зубрила.

– Кто хочет поучаствовать в отборе на футбол? – интересуется Дерек.

Лиам, Тодд и Зак поднимают руки. И я тоже:

– Круто!

Мы все даем друг другу пять.

– Ты попробуешься? – спрашивает меня Дерек.

– А почему нет?

– Ты слишком мелкий. Тебя раздавят.

Я чувствую, как гнев подступает к горлу. Дерек всегда ищет способ унизить меня. Но Лиам спрашивает:

– О чем ты?

– Он может быть сэйфти, или пант-возвращающим, или раннинбеком. На этих позициях низкие ребята справляются.

– Ясно, – говорю я, хотя понятия не имею, что это за позиции такие. Я никогда не играл в футбол. Я даже не смотрю его, потому что наш телевизор – отстой. Он едва показывает пару каналов. Но если я научился всему тому, что умею, то и с футболом как-нибудь справлюсь.

– Я видел тебя на физкультуре, – заявляет Дерек. – Тебя все равно раздавят.

– Ты же понимаешь, что ты на полдюйма ниже Огла, верно? – смеется Лиам.

– Нет! – краснеет Дерек. Тодд и Зак прыскают от смеха. И я тоже. Мне нравится видеть Дерека таким злым. Какой же придурок! Я решаю, что пойду на футбол, лишь бы его позлить.

Почти неделю я набираюсь смелости, чтобы попросить маму и Сэма. Если я хочу играть в футбол, мне нужно подписанное разрешение от родителей. Собираюсь спросить сегодня вечером.

Сэм говорит, что готовить – женская работа. А мама не умеет, так что в нашем доме готовлю я. Сегодня был «День двойного купона», поэтому у нас действительно есть продукты. На ужин я готовлю макароны по-флотски. Выкладываю на столе картонные тарелки, сложенные бумажные полотенца, пластиковые стаканчики и металлические приборы. Мама сажает Форда на детский стульчик, а я раскладываю по тарелкам дымящееся мясо и макароны. Влага скапливается у краев тарелок, там, где мясо нагревает поверхность. Я добавляю много соли и перца.

Сэм указывает на меня и говорит:

– Потяни меня за палец.

– Нет, – отвечаю я.

– Ну потяни.

Я тяну его за палец, и он пукает. Форд смеется так сильно, что чуть не давится едой, и мама злится.

Я жую и нервничаю из-за футбола. Не знаю почему. Наверное, потому, что почти каждый раз, когда я прошу о чем-то, мне отказывают. Потом мама еще много недель вспоминает об этом, говоря, какой я эгоист. Я делаю глубокий вдох, но продолжаю есть. Я жду, пока мама прекратит допрос с пристрастием, нашел ли Сэм работу. Затем достаю из кармана футбольную листовку и кладу ее на середину стола.

– Я хочу вступить в футбольную команду.

– Фу-боооллль! – говорит Форд. Он бросает горсть макарон и попадает мне в лицо.